Глава 2

Как выяснилось, Джиллиан была права. Виктор был мною не на шутку увлечен. Впрочем, мне стоит кое-что прояснить. У меня не было секса с Виктором Крамом (повторюсь – четвертый курс!), но были способы понять, что он этого хочет, без самого акта. Ни для кого не стало неожиданностью, что позже он пригласил меня провести лето с ним и его семьей в Софии. Приглашение, разумеется, оказалось тщетным. Понимаете, он был идеальным джентльменом и заставлял меня чувствовать себя легкомысленной и счастливой, но оставалась еще одна проблема — мой рыжеволосый «друг». Ужасное, просто ужасное решение. Не знаю, что было хуже: тот факт, что я сама убедила себя, будто обязана отказать из-за Рона, или то, что все вокруг, казалось, были со мной согласны. Джинни я понимала. Рон был ее братом, а я — ее подругой. С ее стороны это было логично. Но со стороны Гарри — нет. Конечно, он еще приходил в себя после возрождения своего злейшего врага и преждевременной смерти другого чемпиона, Седрика Диггори — можно смело предположить, что в его голове были и другие, более важные мысли, — но мне все равно хотелось бы хоть какой-то поддержки в роновских вопросах. Поверьте, их было предостаточно. Казалось, каждый наш спор порождал новую проблему, которая затмевала предыдущую. С Роном не было ни минуты передышки. Думаю, это беспокоило меня больше всего. Я была скована всеми ограничениями отношений, не находясь в них по-настоящему. Это было чертовски несправедливо. Я бы не отказала, найди он в себе хоть каплю гриффиндорского мужества и пригласи меня на свидание. До сих пор больная тема. Само собой. По этим причинам я ни с кем не встречалась на пятом курсе. Это было не так уж сложно, учитывая, что мы узнали об Ордене и кошмаре по имени Долорес Амбридж, но я отвлеклась. Казалось, все вокруг, кроме меня и Рона, сбивались в парочки и целовались в каждом уголке замка. Даже у Гарри кто-то был. Чжоу. Ну, у них было одно свидание — ужасное, кстати, — и, похоже, она просто использовала его, чтобы справиться со смертью своего покойного парня. Но это все равно было хоть что-то. И Джинни тоже. В тот год она распустилась как цветок и стала одной из самых желанных ведьм в школе. Майкл Корнер заметил это первым и быстро пригласил ее. Помню, как однажды вечером она пришла ко мне за советом — стоит ли соглашаться и идти с ним в Хогсмид. Конечно, истинный вопрос скрывался в подтексте. «Стоит ли встречаться с Майклом?» на самом деле означало «Стоит ли продолжать ждать Гарри?», и я дала ей мудрый совет. Для меня не было секретом, что Гарри в конце концов влюбится в Джинни, но мне было больно видеть, как она ждет его, точно так же, как меня вынуждали ждать Рона. Я уже говорила, что гетеросексуальные белые мужчины — самые жадные и самовлюбленные создания на свете? Казалось бы, родиться с членом и иметь социальное право быть сексистским, расистским засранцем — уже достаточно. Увы, нет. Есть лишь одна вещь меньше, чем их способность к эмоциональному сопереживанию, — и это тот самый причиндал, которым все они, к несчастью, наделены. (Далее мы будем называть этот феномен СБМ: Синдром Белого Мужика.) Эм… я отвлеклась. Сорян. Суть в том, что, будучи девушкой, я знала — мои чувства и переживания будут восприняты как мелодрама, в которую ни один подросток мужского пола не захочет вникать. Я не имела значения. Я «слишком много думала» и просто вела себя как дурочка. Особенно когда дело касалось Рона. Все окончательно прояснилось для меня в следующем году, когда он попробовал попасть в команду по квиддичу Гриффиндора и у него получилось. Несмотря на весь его идиотизм и типичное СБМ-поведение, он оставался нашим с Гарри добрым другом. В его большом, неуклюжем сердце и яростной, непоколебимой преданности было что-то ценное. Мне приходилось напоминать себе, что свои чувства он выражал скорее поступками, а не словами. Было здорово, что у него наконец появился шанс блистать на квиддичном поле, как у Гарри с первого курса. Первый матч заставил меня гордиться тем, что я его друг, и еще больше — тем, что я его псевдо-девушка. К шестому курсу он так ни разу и не выразил романтического интереса ко мне — ну, словами, по крайней мере, — но даже младенец видел бы, что я ему не безразлична. Это было очевидно, по крайней мере мне так казалось. Меня бесило ждать его, и я несколько раз думала сама пригласить его куда-нибудь, но я полагала, что это слишком ранит его самолюбие — узнать, что первый шаг пришлось сделать мне. Итак. Я ждала, ждала и ждала, и наконец это случилось. Рон прошел через пубертат и решил, что пришла пора целоваться, как и все. Загвоздка: целовался он не со мной, а с Лавандой Браун. С Лав-Лав, как он нежно называл ее на заре их эксгибиционистского союза. Разумеется, это было для меня ударом (и очень больным, но тссс). В этом не было никакого смысла, учитывая, что раньше он игнорировал бесстыдные флирты Лаванды. Позже Джинни рассказала мне, что Рон сделал это в отместку, после того как она дразнила его тем, что он единственный в нашей компании, кто ни с кем не целовался. В отместку он в ярости припомнил, что Гарри целовался с Чжоу, а я — с Виктором. Хотя об этой информации Рон, по понятным причинам, не должен был знать. 1. Это его никоим образом не касалось. 2. Это его абсолютно не касалось. 3. Это его совершенно не касалось. Я даже не уверена, что происходящее между Роном и Лавандой можно классифицировать как отношения. Скорее уж это выглядело так: я вхожу в общую гостиную, а он там наглядно доказывает, и в первую очередь самому себе, что умеет «засасывать» ничуть не хуже других. Оглядываясь назад, понимаешь, что в этом следовало бы извлечь урок, касающийся наших с Роном различий, но голос разума заглушала жгучая обида в груди. Я чувствовала себя не просто использованной. Я чувствовала себя дурой. Казалось, все это заметили. Шепотки и взгляды, брошенные в мою сторону, доносились от самых неожиданных людей. Включая слизеринцев. Как унизительно. Я изо всех сил старалась сохранять маску безразличия и делать вид, что меня это не задевает, но Рон и Лаванда выставляли свои отношения напоказ по всему замку. Оставалось лишь одно место, где, я знала, они мне не встретятся. Библиотека. Я находила в ней утешение, среди книг, стеллажей и потрескивающего камина. Это было приятным побегом, но был один аспект в моей ситуации с Роном, о котором я позабыла. Старосты. Мы оба были старостами, а значит, должны были обходить коридоры вместе в поисках учащихся, нарушающих комендантский час, и прочих проказников. Это был смертный приговор, честное слово. К счастью, девушка, которую он выбрал в качестве соучастницы поцелуев, к удивлению, оказалась ревнивой к нашей с Роном несуществующей дружбе. Лаванда уговорила одну слизеринку — единственную девушку в школе, которая, как она знала, ни капли его не заинтересует, — стать его новой напарницей по патрулю. Это означало, что и у меня тоже появился новый напарник. Останься Лаванда в живых после войны, я бы поблагодарила ее за это, ведь она, сама того не ведая, подвела меня к одному из самых важных моментов в моей жизни. Я пришла, одна и измотанная, в условленное место и обнаружила там высокого, черноволосого слизеринца, поджидавшего меня. Впереди была долгая ночь. По своей привычке, я потратила часов десять на написание (и переписывание) невероятно сложного сочинения по зельеварению. Видите ли, в том году Гарри нашел учебник Принца-Полукровки. Я, как и остальные, поставила себе задачу доказать, что эта проклятая книга ошибается, и в попытках превзойти самопровозглашенного принца совершенно выдохлась. Похоже, мой новый напарник заметил темные круги под моими глазами и повышенную пушистость моих волос. Уверена, моя одежда тоже была изрядно помята. Не осуждайте! Для меня тогда настали не лучшие времена. «Грейнджер», — поздоровался он, прислонившись к грубой каменной стене, и от него исходила необычайно спокойная аура, совсем не подходящая к этому месту. Должно быть, это слизеринская черта. Я вошла в подземелье и слегка прищурилась, разглядывая его. Обычно тихий и сдержанный, он удивил меня тем, что держал в руках: сигарету, клянусь Мерлином, и не простую. «Это… Это марихуана?» — спросила я с отвращением. «Вполне возможно, — пожал он плечами, затягиваясь. — Попробуй — узнаешь». Были вещи, с которыми я не шутила, и наркотики как раз входили в их число. Я отступила, прижавшись спиной к противоположной стене. «Ты… Тебе нельзя курить марихуану! Ты же староста!» Он выдохнул дым с легкой ухмылкой. «Вечно ты такая напряженная». «Я не напряженная, — Чушь. — Боюсь, тебе придется избавиться от всех имеющихся наркотиков и сопутствующих вещей, прежде чем я сообщу об этом директору». Нотт в ответ мягко рассмеялся, выпуская дымовые кольца. «Не трать силы». «О чем ты?» «Дамблдор в курсе, — блаженно улыбнулся курильщик. — Медицинская марихуана». Мои брови изогнулись в твердую, железную дугу. «Если бы это было правдой, а это не так, я сильно сомневаюсь, что тебе разрешено курить ее посреди коридоров. Я… Я хочу увидеть твои документы». «При себе не имею, — подмигнул он. — Полагаю, тебе придется поверить мне на слово» «Ты невыносим. Я всегда думала, что ты тот самый милый и тихий слизеринец, но теперь ясно — ты, наверное, все это время просто был под кайфом». Его губы задрожали от смеха. «Я и не предполагал, что ты так остро отреагируешь». «Ты куришь марихуану посреди замка, — четко проговорила я. — Лечебная она или нет, я этого не одобряю». «Какая жалость. Я и для тебя одну припас». «Прошу прощения?» Нотт полез в свою мантию и извлек еще одну самокрутку, внимательно наблюдая, как я разглядываю предмет спора. «Слабо». Я сузила на него глаза. «Ты же это несерьезно». «Она не такая, как рассказывала твоя учительница в младших классах, — сказал он, слегка подмигнув. — Обещаю». Я не могла решить, что тревожнее: тот факт, что Теодор Нотт пытался угостить меня травкой в подземелье, или то, что я сама начала об этом подумывать. Вопреки его предположениям, о марихуане я знала почти все. Она была не так вредна, как алкоголь, — а его я к тому времени уже пробовала. Однако, она все равно оставалась наркотиком. «Знаешь то чувство, когда после вечера с друзьями вы просто валяетесь вместе, погруженные в ощущение молодости и беззаботности?» — спросил он. Я взглянула на него, заметив огонек в его глазах. «Да». «Курение травки — это как оно, — объяснил он. — Только лучше, потому что оно превращает эту дерьмовую вселенную в более-менее сносное место. Словно свет в конце тоннеля». «Правда?» — ехидно фыркнула я, притворяясь высокомерной. «Правда, — повторил он, приближаясь ко мне. — Шутки в сторону, Грейнджер. Я, как и вся школа, вижу, что в последнее время ты сама не своя. Мне кажется, тебе не помешала бы разрядка. Может, напоминание о том, что все наладится». В груди возникло странное ощущение, пока он приближался. Я открыла рот для возражения, но слов не последовало. Это было самое странное, необъяснимое чувство. На мгновение я подумала, что это любопытство, но этого же не могло быть. Я же не курю. Я законопослушная гражданка. Я из хорошей семьи и живу по строгому моральному кодексу. «Это и есть тоннель, — сказал Нотт, вкладывая «косяк» между моих разомкнутых губ и прикуривая его щелчком зажигалки. — А это — свет». Я застыла. В голове проносились сотни слов, но ни одно из них не вырвалось наружу. Начинало казаться, что он оглушил меня — и, возможно, так и было, — но не магией. «Дыши, — проинструктировал он, отходя чуть дальше. — Медленно и глубоко». Я послушалась и первые несколько затяжек прокашлялась так, что, казалось, подняла бурю, но чем больше времени проходило, тем более сбалансированной я себя чувствовала. И физически, и морально. Я вдыхала и выдыхала, наблюдая, как мои тревоги растворяются в тусклой атмосфере, кружась вместе с дымом. На какое-то мгновение я забыла, что я не одна. Нотт был таким же тихим и спокойным, каким я его помнила, но что-то в нашей атмосфере изменилось в ту ночь и сохранилось в последующие. Особенно — ночь спустя.