Глава 23

«Тогда у меня не останется выбора, кроме как предположить, что ты думаешь о том, что было между нами, каждую ночь. А иногда — каково было бы повторить, — добавил он с тем же нечитаемым выражением лица, что и в ночь нашего похода в паб. — …потому что, видит бог, я — думаю». Я могла лишь глушить лихорадочную дрожь внутри глотками алкоголя, прикрываясь заплетающейся речью и натужным смехом, но всё это было лишь ширмой для тепла, разливавшегося у меня в груди. Я выдавила улыбку, отпивая из нашей третьей бутылки, и заметила, что его взгляд не отрывается от моего, а наши плечи соприкасаются, создавая трение. Мы сидели у фонтана, дыша одним воздухом и думая об одном и том же, о чем-то запретном. Для меня не было секретом, что у него тоже были потребности. Порой по ночам, в тишине нашего дома, я слышала его учащённое, прерывистое дыхание — сдавленные, напряжённые стоны — и последующее освобождение. Я слышала скрип кровати и тяжёлые, затяжные выдохи, гадая в своей комнате, что же могло довести его до такого необузданного и неистового самозабвения. Но ни разу за всё время я не представляла, что причиной могу быть я. Я выдохнула, осознав, что задержала дыхание, и что хрустально-холодный зимний ветерок вот уже четыре… пять… шесть… семь секунд неумолимо сближал наши тела. Наши руки соприкоснулись, и пламя, которое я в себе для него хранила, вспыхнуло ярко и безудержно — после почти целого десятилетия молчания. …восемь… девять… десять секунд, и расстояние растворилось. Я повернулась к нему, застыв в том же промежуточном пространстве, пойманная в нашем танце ни-здесь-ни-там, в то время как его рука скользнула по моей коже, кончики пальцев коснулись изгиба шеи, где пульс тут же участился. Это было ничто — и всё. И это рушило стены моей защиты с каждой проходящей секундой. Я наклонилась ближе, осознавая, что нижняя губа дрожит, а на ресницах выступила тончайшая полоска влаги. «Всё в порядке, — прошептал он, артикулируя слова движением губ, пока мягко отводил прядь волос с моего лица. — Я никогда не сделаю тебе больно». Почему-то эти слова ударили сильнее. До этого мгновения я не осознавала, какую боль носила глубоко в груди — боль, которая лишь росла с годами, по мере того как доверие, которое я дарила разным мужчинам, испытывалось и отметалось без малейшей тени раскаяния. Но он был другим… Он всегда был другим… В последующие секунды внутреннее напряжение во мне растаяло о него, о его тепло, о ту магнетическую силу, что связывала нас с самого начала. Наши тела неумолимо притягивались, всё ближе и ближе, пока между нами остались миллиметры. Но исчезли и они, когда он погрузил пальцы в мои волосы, притянул меня, целуя влагу с моих век — сначала с одного, потом с другого, а затем опускаясь ниже, скользя губами туда, где мои приоткрылись… ожидая его… тоскуя по нему… замирая с ним в последний миг… «Ты этого хочешь?» — спросил он, ища моего согласия. Я вдохнула, наполнив лёгкие ледяным зимним воздухом, и ответила ему — не словами, а одним-единственным, красноречивым, захватывающим дух движением. Наши губы слились в едином изгибе, подкреплённые страстным стремлением стать ближе, в то время как его руки скользнули к моим бокам, а мои запутались в обсидиановых волнах его волос. На его губах я ощутила вкус своих слёз — солёный, смешанный со сладостью его дыхания. Было странно то, как моё тело отзывалось на это, и то, как его тело отзывалось на моё. Я дрожала, прижимаясь к нему, к его упругим мускулам, к его губам, бормоча слова одобрения, пока его руки нежно нашли изгиб моей спины. Всё началось мягко и сдержанно — кротко по сравнению с бурей эмоций, бушевавшей внутри нас, — но мы колебались на грани, всё ближе и ближе смещаясь к другой стороне. Но чем дольше длились наши прикосновения и поцелуи, тем ярче и жарче они становились. Я целовала его сильнее, вспоминая ту каморку и чувства, что охватили меня тогда, тот способ, каким он освободил меня от добродетели и довёл до пика медленными, чувственными движениями. Движениями, отголоски которых трепетали во мне ещё недели, месяцы, годы спустя. «О… Тео… — прошептала я, запрокидывая голову, пока он спускался губами по моей шее и касался её языком, чувствуя вибрации моих снова и снова вырывающихся стонов. — Боже… Боже мой…» Время осторожностей прошло. Пришло время для одного и только одного — отбросить все сомнения. Где-то в промежутке между этим и следующим мгновением он посадил меня к себе на колени, вызвав новый вихрь эмоций. Любое оставшееся расстояние было изгнано жаром, который передавался от его тела к моему и обратно. «Гермиона… — пробормотал он, вновь находя мои губы, обхватив ладонями мои ягодицы, в то время как мои бёдра начали покачиваться у него на коленях. — Гер… Гермиона, постой… п…» Я улыбнулась, не отрываясь от его губ, погружённая в румянец, заливший его щёки и шею, и продолжила, чувствуя, как он твердеет подо мной. С каждой секундой он становился всё больше и жёстче, распирая ткань брюк. Его пальцы впились в мою задницу, прижимая меня к нему всё сильнее, отвечая на движения моих бёдер встречными толчками, что посылали электрические разряды по всему моему телу, пойманному в этом танго. Но чем дольше это длилось, тем отчётливее я читала в его глазах зудящее желание отдаться страсти и одновременно отчаянную борьбу за контроль над своими чувствами, над порывом. Я и сама оказалась в подобном положении: ощущение его твёрдости подо мной высушивало влагу с моих губ и языка, перемещая её в другое место. «Гер… Гермиона… — продолжал он, сжимая мою задницу так сильно, что из моих губ вырвался тихий, блаженный стон. — Герм… Гермиона… Гер… Г…» Мне нравилось звучание моего имени на его языке — почти так же сильно, как и выражение его глаз, когда он осознавал, что натворил со мной. Это случилось быстро и без предупреждения. «О… О… Т… Тео…!» Я простонала прямо в поцелуй, чувствуя, как грудь вздымается, в то время как его член, хоть и прикрытый тканью, стимулировал меня сквозь одежду, сводя с ума, превращая в трепещущее, лихорадочное месиво. Я рухнула в его объятия, делясь с ним каждой отдельной дрожью, пульсировавшей во мне. Он держал меня, касаясь губами моих губ, увлажняя их своим языком и нашептывая слова. Потрясающая. Прекрасная. Сексуальная. Его слова поглощали меня, согревали, возбуждали. Его руки были такими же — обнимая меня, скользя с плеч к талии, прикрепляя к себе, напрягаясь по мере возобновления движений моих бедер. Я перестала понимать, где верх, а где низ, где лево, а где право. Я могла лишь видеть его, чувствовать его. Меня должно было смутить, что я достигла оргазма, когда на нас ещё была одежда, а вокруг выл ветер, — но окружающая обстановка лишь приближала меня к нему всё сильнее. Я прижалась грудью к нему, зная, что пробежавшие по спине мурашки заставили затвердеть соски, но мне было всё равно. Я хотела, чтобы он видел меня, чувствовал меня, чувствовал, как его тело действует на моё. За считанные секунды на его лицо вернулось то выражение — окутанное густым, раскалённым до бела желанием, сообщающее мне о мыслях, проносившихся в его голове. У меня не было возражений. Я продолжила двигаться, тереться и целовать его так же, как целовал он — спускаясь по его шее, оставляя следы, зная, что мои губы распухли от бесконечных прикосновений. Но это лишь подстёгивало меня продолжать. Я не останавливалась, кусая его, пока он сжимал меня, чувствуя, как новый пик подбирается всё ближе к поверхности кожи — близко, так близко — как вдруг он вскрикнул. «Г-Гермиона! Гермиона, постой!» В унисон с нарастающим ритмом я не стала ждать, и лишь мгновение спустя осознала, что в его голосе прозвучала странная, незнакомая нота. «Стой! П-Подожди!» — воскликнул он, вырывая меня из одурманенного состояния, за секунду до того, как я встретилась с ним взглядом и заметила в его глазах острое, отчётливое предупреждение приготовиться. Он потерял равновесие, и наши тела рухнули назад — прямо в фонтан.