Глава 30

Знаю, знаю. Я начинала эти мемуары легко и с юмором, а теперь подвергла вас чему-то вроде романа Николаса Спаркса: с изрядной долей обречённой любви, эмоционального секса и душевных метаний — и всё это под классический саундтрек от Джеффа Бакли. Но вот в чём дело: я бы предпочла месяцы, годы, десятилетия этой надрывающей душу, злосчастной любви тому, что было у меня прежде, — пустоте. Отношения с Ноттом спасли меня — в той же мере, в какой спасли его. Знаю, это клише и избитая фраза, но когда на твоём пути встречается тот самый человек — будь то друг, коллега, родственник или незнакомец, — мир снова обретает смысл. Жизнь становится чем-то большим, чем просто терпеть и существовать. В ней появляется значение. Все те мелкие, незначительные вещи становятся прекрасными и важными — бесконечно важными. Бывали дни, когда я просыпалась, делала вдох — и даже в этом был смысл. Но прежде чем мы продолжим это головокружительное повествование, я должна поделиться с вами кое-чем, что храню очень-очень давно. Это отрывок из дневника моего соседа, который он вёл до нашей встречи на Празднике Урожая. Он отдал его мне через пару дней после возвращения с лыжного курорта, и с тех пор он лежит у меня, вложенный в мой собственный дневник, где я вновь и вновь влюбляюсь в эти строки и в того, кто за ними стоит. 21 июня 2001 г. Не знаю, с чего начать. Любопытное это занятие — прикасаться пером к пергаменту в надежде, что слова на странице хоть как-то отражают мысли, мечты и главные страхи, что породили эти мысли и мечты, в глубине души гадая, найдётся ли хоть один человек, которому будет не всё равно узнать правду о тебе. Очень драматично, не правда ли? Возможно, в этом и заключается суть. Мы пишем не для того, чтобы сообщить, а чтобы помнить. И тогда возникает вопрос: что я хочу помнить больше всего? Возможно, ничего. Возможно, всё. А может, лишь одну вещь, или одного человека, или одну ночь. Одну ночь, что прокручивается в голове снова и снова, как заевшая пластинка, как поцарапанная копия «Unchained Melody» моей мамы — та, что до сих пор лежит в проигрывателе, где она оставила её двадцать один год назад. Я часто думаю о ней, о том, какой бы она была, знай я её хоть день. Главное — любила бы она меня так, как я всегда себе представлял? Думаю, это самое тяжёлое в потере матери — то, что у меня нет воспоминаний, к которым можно вернуться, ни одной фотографии, которую можно было бы пересматривать. У меня нет ничего, кроме имени — Элеонора Блэк, и постоянного напоминания о том, что двадцать один год назад она взглянула на меня, пока целители и сиделки суетились вокруг. Она держала на руках сына в его первые мгновения в этом мире, — и с каждым мгновением сама ускользала прочь. Я часто думаю о ней, о своей матери. Но больше всего я думаю о человеке, которого она оставила, — о моём отце. Думаю о том, каким он был раньше, и о том, как превратился в озлобленного, полного обиды волшебника. Меня пугает наше родство, пугает мысль, что однажды я могу стать таким же, как он: одиноким, без единого друга, который стоял бы у моей постели, когда болезнь заберёт меня. Потому что в этом и есть корень всего. Я умираю. Не в переносном, новомодно-эзотерическом смысле. Я на самом деле умираю. Я знаю об этом с подросткового возраста, с моего пятнадцатилетия, и хотя с тех пор прошло шесть лет, я всё ещё не могу смириться с мыслью, что однажды всё это исчезнет. Я проснусь и стану тенью — в лучшем случае, мимолётной мыслью в чьём-то сознании. Полагаю, поэтому люди и ведут дневники. Чтобы стать бессмертными. Чтобы придать смысл мелочам, и великим событиям, и тому, что не имеет никакого смысла вовсе. Но как быть с теми сложными, неразрешёнными вещами? Что с ними? Получат ли эти вопросы ответы? Начнут ли эти воспоминания тускнеть? А тот голос, те глаза, тот смех, что всё это время звучал у меня в голове? Поблёкнет ли всё это? А её имя? Если я напишу его здесь, поймёт ли она, что это о ней? Вспомнит ли она? Потому что я — да. Я помню. За бессмертие. Подпись, Теодор Нотт.