Глава 40

Пока пересекала паб, направляясь к Чарли, я чувствовала, как Гарри и Рон перебрасываются взглядами — то на меня, то друг на друга. Это ничего не значило. Я просто подходила, как он и пригласил, просто поболтать и, может быть, узнать о нём что-то не из вторых рук. До этого момента я не осознавала, что мы с ним никогда не говорили с глазу на глаз. Всегда рядом был кто-то ещё — либо Рон, либо Джинни, либо Гарри. Но в этот раз была только я. «Привет, — улыбнулся он, выдвигая для меня табурет. — Как дела?» Я села рядом с ним и заказала бокал вина. «Хорошо, всё хорошо. Целую вечность не виделись, правда?» Чарли кивнул, отхлебнув своего сливочного пива, как раз когда принесли моё вино. «Кажется, я не видел тебя с тех пор, как…» — Его голос замер, когда он вспомнил, что произошло на свадьбе Гарри и Джинни. Я опустила взгляд, рассмеявшись. «Да уж. Не лучший момент в моей жизни». «Небольшая неожиданность, — пожал он плечами, невозмутимый, как всегда, всё так же улыбаясь. — Такое лучше просто принимать как есть». «Полностью с тобой согласна». С этого мы плавно перешли к обсуждению его работы с драконами в Румынии и моей собственной работы в Отделе магического правопорядка. Было приятно вести взрослый, зрелый разговор без напряжения, которое возникает либо в отношениях, либо в попытках их завязать. Чарли мне очень нравился. Мне нравилось, что он разговаривал со мной, как с человеком, а не как с карикатурой из газет. Мне нравилось, что всё, что я ему рассказывала, он принимал, и мы узнавали друг друга с чистого листа. Больше всего мне нравилось, что он был добр просто потому, что он такой, а не потому, что пытался компенсировать что-то, как другие. Мерлин знает, через что я прошла в прошлом году, и хотя я ценила, что друзья сплотились вокруг меня и поддерживали, я начала задыхаться под тяжестью их заботы. Всё ещё было больно, так же больно, как в день, когда всё случилось, если не больше. Я была ещё очень далека от состояния «всё в порядке», но я медленно двигалась к этому… Если бы у меня была хоть минута, одна минута, чтобы оглянуться назад и почувствовать что-то, кроме невыносимой, парализующей разум боли, стыда и, хуже всего, пустоты, может быть, тогда раны начали бы заживать. Должно быть, эти эмоции отражались у меня на лице по мере того, как вечер шёл, потому что в конце концов Чарли озвучил мысли, которые, как я поняла, вертелись у него в голове с начала нашего разговора. «Кем бы он ни был, — начал рыжий волшебник. — Он одумается, рано или поздно. А если нет — забудь о нём. Всё просто». «Я что, настолько прозрачна?» — спросила я, приподняв бровь. «Не-а, — он подмигнул. — Ты гриффиндорка. У тебя всё на лице написано, как и у любого из нас». Я улыбнулась этому, несмотря на боль в груди. «С этим не поспоришь». «К тому же, — добавил он. — На мой взгляд… если мой криворукий зад смог пережить нападение венгерской хвостороги, то любой может пережить расставание». «Когда это случилось?» — спросила я, застыв где-то между смешком и вдохом, уцепившись за первую часть его заявления. Чарли тоже рассмеялся, поставил своё сливочное пиво (он отказался от алкоголя на вечер, так как рано утром на работу) и закатал рукава. «Не так давно. Шрамы в доказательство», — сказал он мне, демонстрируя большой, блестящий, похожий на ожог шрам на правом предплечье, а затем и отсутствующий кусок плоти на левом. Важное уточнение — кусок небольшой, но всё же. «Мерлин! — я моргнула, потрясённая. — Как ты возвращаешься на работу после такого?» «Если что-то трудно — а в моём случае это может привести к шрамам и/или серьёзным травмам — это ещё не значит, что не стоит этого делать, — резонно заметил он. — Если не я буду заботиться о тех драконах, то кто?» Его слова нашли во мне отклик, говоря о правде, которую я прятала месяцами — даже год, пожалуй. Мне трудно было говорить об этом, а время шло. Всё как-то слилось в один спутанный клубок, и чем дольше я пыталась разобраться в этих чувствах, тем хуже было осознавать, что мои усилия были отвергнуты. Чарли посмотрел на меня тогда, почувствовав перемену в моём настроении. «Ты в порядке?» «Всё хорошо», — были единственные слова, которые сорвались с моих губ, пока я скрывала чувства, которые бились внутри меня — я даже не помню, как долго. После этого я почувствовала сдвиг в нашем разговоре. Я смотрела на Чарли, на его улыбку, его простую, непринуждённую философию, его спокойный нрав. Было утешительно находиться рядом с таким человеком. Часть меня забыла, каково это — говорить с нормальным, обаятельным и незапутанным человеком. Я ждала, когда его взгляд упадёт на меня — ярко-голубой, в контрасте с рыжими волосами и веснушками, усыпавшими его щёки и нос, и даже шею, как я заметила. В глубине моего сознания звучало множество голосов, голосов, которые изо всех сил пытались удержать меня и убедить, что это неверное решение. Но я не искала решения. Я искала побега. В этот раз дно бутылки вина не годилось на эту роль. Я наклонилась ближе к Чарли, осознавая, что наши друзья находятся где-то рядом и что некоторые из них всю вечеринку бросали в нашу сторону взгляды, но я не позволила их осуждению остановить меня. «Гермиона… — он замер, выводя меня из оцепенения, и в его глазах была тревога. Я отклонилась назад, ошеломлённая. — Что ты делаешь? — потребовал он. — Что это было?» «Я… я…» — Слова не шли. Я сидела, неподвижная, как статуя, с силой закрыв глаза, будто это могло вырвать меня из этого момента. Чарли сглотнул, на лбу его залегли встревоженные морщины. «Ты бывшая девушка моего брата. Я не стал бы. Я не мог. Извини, если я подал тебе неправильные сигналы, но…» «Всё в порядке, — перебила я его, явно смущённая. — Не нужно объяснений». Я бросила ему быструю улыбку, прежде чем соскользнуть с табурета и сделать движение, чтобы уйти, изо всех сил стараясь игнорировать стук в грудной клетке. «Постой…» — сказал он мне через секунду после того, как я повернулась. Я остановилась. Чарли поднялся со своего табурета. «Может, нам стоит обсудить это, — сказал он мне, и только тогда заметил, что и Рон, и Гарри подслушивают — достаточно далеко, чтобы не слышать слов, но достаточно близко, чтобы понимать, что что-то происходит. — Наедине… — добавил он. — Если ты не против». «Наедине?» — повторила я. Он кивнул. Пять минут спустя Я ввалилась вместе с ним в туалет, цепляясь за его клетчатую рубашку, в то время как он ухватился за подол моего платья и приподнял меня на край раковины. Это не был взрослый, зрелый разговор, который я себе представляла, и он не согласовывался с недавним отказом, но я не собиралась жаловаться. Я откинула голову назад, ослеплённая огнём, горевшим внутри меня, огнём, который пульсировал в крови и давал мне жизнь. Он немного целовал меня, раз за разом проводя руками по моему лицу, но один из тех голосов, о которых я говорила раньше, удерживал меня. Я отворачивалась всякий раз, когда он пытался, желая только одного — освобождения. Я не испытывала к нему чувств. Я не любила его. Я даже не знала его. В поцелуях не было нужды. Не было нужды притворяться, что мы заботимся друг о друге, когда это явно было не так. Почувствовав это, он перенаправил свои поцелуи на мою шею, а в это время я, готовая к нему, расстегнула его ремень, раздвинув ноги. Затем он просунул руку под подол платья, обхватил ладонью мои трусики и уже собрался стащить их — как меня осенило. «Стой… — сказала я ему, откидываясь назад. — Стой». Чарли замер, ошеломлённый, уставившись на меня. «Что-то не так?» Я закрыла лицо руками, не понимая, откуда нахлынула эта волна эмоций. После этого он помог мне слезть с раковины и встать на ноги, держась от меня на расстоянии, пока я пыталась прийти в себя. Где-то через тридцать секунд я открыла глаза и увидела, что он снова застегнул ремень, хотя его рубашка была расстёгнута донизу, открывая сеть шрамов на мускулистом торсе. «П… прости… — сказала я ему. — Я не могу этого сделать. Я… не могу». «Всё в порядке, — заверил он, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос за моё ухо, и замер, когда я отпрянула. — Я всю вечеринку подавал тебе неоднозначные сигналы. Это моя вина». Я покачала головой. «Нет, дело не в тебе. Я просто… я не могу объяснить. Мне нужно идти». С этими словами я вышла из туалета, стёрла размазавшуюся помаду вокруг губ, слегка поправила одежду и волосы, прежде чем выйти туда, где продолжалась вечеринка. У Чарли хватило такта подождать пару минут, прежде чем выйти за мной, и за это время я успела обменяться одним взглядом с Джинни — взглядом, который подозвал её ко мне. Она поцеловала Гарри в щёку, передала ему их сына, а затем пересекла паб и последовала за мной в укромный уголок. «Всё в порядке?» — спросила она, и в её глазах читалась тревога. Я сглотнула. «Всё прекрасно. Я просто… вспомнила, что мне нужно заполнить кое-какие бумаги. Мне… пора идти». Джинни выдохнула, на мгновение замерла, а потом обняла меня крепко, будто знала, будто, несмотря на нашу отстранённость в прошлом году, всегда всё понимала. «Обещаю, с тобой всё будет хорошо. Сейчас больно, я знаю, но ты найдёшь способ через это пройти, и я буду с тобой на каждом шагу, — сказала она мне, отстранившись как раз настолько, чтобы вытереть слёзы с моих глаз слюнявчиком Джеймса — той стороной, на которой не было следов. — Мне жаль, что произошло то, что произошло, и я знаю, что не могу ничем оправдать то, что случилось в больничном крыле, но я хочу, чтобы ты знала кое-что. Он…» «Пожалуйста, — перебила я, зажмурив глаза, сдерживая влагу, грозившую пролиться. — Не говори о нём. Не произноси его имя. Не упоминай его вообще, — взмолилась я, сердце колотилось о грудную клетку, как бешеный зверь. — Просто… просто не надо». Она моргнула, игнорируя слёзы, скатившиеся по её собственному лицу, и снова вытерла мои. В прошлом году мне было тяжело без нашей с ней глубокой, непоколебимой дружбы. «Останься сегодня в Годриковой Впадине, со мной и Гарри. Пожалуйста». Я слабо улыбнулась. «Я бы с радостью… но не могу. Мне нужно привыкнуть к этому…» Джинни тогда кивнула, и в её глазах читалось разочарование, а также понимание. «Присылай сову, если что-то понадобится, хорошо?» «Обязательно». Наконец, она ответила на мою улыбку и снова обняла меня — так, что я поняла: мы не просто подруги, мы — семья. Два часа спустя Я вернулась в свою квартиру, схватила первый попавшийся кухонный инструмент — им оказалась металлическая лопатка — и принялась есть мороженое прямо из контейнера. Конечно, было бы здорово заняться лёгким, ни к чему не обязывающим сексом и дать своему телу разрядку, которую оно так отчаянно жаждало, но я не могла этого сделать. Я не могла так ранить себя — снова. Я не могла добавлять к тому стрессу, той боли и той сбивающей с толку смеси эмоций, которые атаковали меня изо дня в день, ещё одну проблему. Вместо этого я растворилась во мраке своей квартиры, ела то мороженое, плакала немного — или много, зависит от того, насколько вы мне верите — и слушала сильные, мощные феминистские песни, которые должны были поднять мне настроение. Но ничего не помогало. Была одна вещь, одна вещь, которую я делала в такие ночи, одна вещь, чтобы освободиться, одна вещь, чтобы снова вздохнуть, одна вещь, чтобы распутать эмоции, которые изматывали меня день за днём, одна вещь, чтобы не дать себе опустить руки. Я отставила мороженое, теперь уже переодевшись в тёплую пижаму с головы до ног, и направилась к письменному столу, стоявшему в углу гостиной. Было темно, и я зажгла свечу, которую поставила на гладкую поверхность красного дерева. Сделала это и наблюдала, как чернила и пергамент передо мной погрузились в оранжевое сияние свечного пламени. Затем я опустилась в кресло, обмакнула перо в чернильницу и почувствовала, как дрожит рука, когда кончик завис над разложенным пергаментом, отметив его чёрной каплей. Никто не знал об этом. Это была моя тайна. Мой побег. Я вдохнула, изо всех сил стараясь собрать мысли и эмоции, носившиеся в моём разуме и сердце, и принялась излагать их на бумаге. Было трудно подобрать нужные слова. Я отправила несколько листов пергамента в мусорную корзину и вычеркнула несколько строк, пока одна-единственная строка — жалкая одна строка — не вместила в себя всё.

Да пошёл ты, за то, что ты так безупречно был всем и одновременно ничем.