Глава 49

Внутри было куда мрачнее, чем я предполагала. Стены и длинные прямоугольные половицы пропитались духом чего-то оккультного. Я в некотором оцепенении водила взглядом справа налево, замечая стеллажи, шкафы, разнообразные банки и сосуды с ингредиентами — как законными, так и полузаконными. Эта аптека была не похожа на ту, что в Косом переулке. С первого взгляда было ясно: сюда не забегают детишки, впопыхах скупая принадлежности для зельеварения перед началом учебного года. Здесь, я чувствовала, была иная клиентура; та, что скрывалась за дверью в дальнем конце заведения (массивная, из красного дерева, с латунной ручкой); та, что заставляла хозяина содержать свою лавку в безупречной чистоте — словно заметая следы. Что-то подсказывало мне, что источники Мигеля ошибались. В груди заныла тревожная тоска, и оттуда же, как это обычно бывало в нестабильных ситуациях, донёсся эхом голос Грозного Глаза Грюма. «Постоянная бдительность», — твердила я про себя снова и снова, шепча эти слова, проводя одним пальцем по всей длине своей палочки, будто это действие могло пробудить её магию. Мне пришло в голову, что, наверное, стоило развернуться, предупредить Мигеля, что что-то не так, но я не сделала этого. Я замерла на месте, собравшись, готовая ко всему, что ждало меня по ту сторону той двери — и вновь почувствовала тот же холодок неуверенности, сжимающий грудь, в тот миг, когда латунная ручка повернулась. Одна секунда. Две. Три. «Грейнджер…» Я приготовилась, не зная, кого или что увижу за дверью, сжала палочку так, что, казалось, перекрыла в пальцах кровоток, готовая выпустить любое необходимое заклинание, если потребуется, и изо всех сил стараясь… подождать. Этот голос… Эта интонация… Я их знала. «Грейнджер», — повторил он, теперь ближе. Не думая, не отдавая себе отчета, я зажмурилась, прежде чем дверь успела приоткрыться хотя бы на пару сантиметров. В следующее же мгновение я заставила себя открыть глаза, отчаянно моргая, привыкая к темноте и затем — к тому, что предстало передо мной. Одет во всё черное, в свою «счастливую» кожаную куртку и байкерские ботинки, с небрежно уложенными волосами — словно мы снова стали подростками — передо мной стоял Теодор Нотт. В тот миг я перенеслась обратно в подземелья, на шестой курс, в ту секунду, когда впервые по-настоящему разглядела его. Высокий, темноволосый, голубоглазый слизеринец. Клянусь Мерлином, ещё мгновение — и я бы рухнула в обморок. Но тот захватывающий, останавливающий сердце, сокрушающий реальность сюрреализм, что накрыл меня с головой — ум, тело и душу, — рассыпался в прах, едва он шагнул из тени в полосу лунного света. Я опустила взгляд и заметила трость в его левой руке, на которую он опирался. Она выглядела потрёпанной, будто служила ему уже давно. Затем я увидела его глаза — впалые, усталые, с проблесками голубого, но не теми бездонными океанами, что я помнила. Я сглотнула, сдерживая нахлынувшие к глазам чувства, и выпустила из груди несколько резких выдохов, снова и снова подавляя целую бурю эмоций, нахлынувшую разом. И тогда уже не было никаких сомнений. Его трость с грохотом упала на паркет, звук покатился за ним следом, пока он двигался ко мне, припадая на ногу, но стремясь как можно быстрее, превозмогая усилием воли напряжение в глазах и мышцах, с беззвучными слезами, стекающими по впалым щекам, — и выбил воздух из обоих наших лёгких одним резким движением, обняв меня в центре комнаты и впервые за более чем два года, напомнив, каково это — быть в объятиях мужчины, столь сильного, благородного и безупречно самоотверженного, как Теодор Нотт. Мурашки. С головы до ног.