Наша Прелесть

Голлум вёл его вниз, всё ниже, через сырые коридоры и зловонные ходы. Фродо шёл за ним, держась за стену одной рукой, в другой — сжимая Жало. Камень под ногами был скользким. Из трещин сочилась вода. Воздух густел, становился спертым. — Здесь… здесь путь, — шептал Голлум. — Старый путь. Про него забыли. Про нас забыли. Они добрались до места, где стены расступались — открывая широкую арку. Это был древний сток, заброшенный много лет. Каменные плиты частично обрушились, потолок нависал низко. Но внизу виднелся проём, из которого тянуло холодом свободы. Голлум скользнул вперёд, как тень. Фродо почти на четвереньках пробрался следом. Издали был слышен гул битвы и тянуло дымом. Должно быть, город горел. Наконец шаг, ещё шаг — и на них хлынул ночной воздух. Они оказались в глубоком овраге, поросшем кустарником, далеко к юго-востоку от стен. Не было видно ни орков, ни людей — лишь тишина и мрак, поглотивший утренние звезды. — Теперь… теперь верни нам Прелесть, — зашипел Голлум. Его руки дрожали. Фродо сжал Кольцо в кулаке. — Я… я должен... Он даже не сумел найти слов. Голлум сразу понял. — Лжец! Лжец! — взревел он неожиданно громко. — Никто не заберёт её у нас! Никогда! Он бросился на Фродо с такой яростью, что тот едва не выронил Жало. Голлум был быстрым и отчаянным. Он схватил Фродо за руку, пытаясь выкрутить кинжал, и повалил его на землю. Ударом костлявого кулака выбил оружие из руки. Фродо захрипел, захлёбываясь страхом. Рванулся, отбрасывая Голлума прочь. Тот оскалился, зашипел, сгорбившись между Фродо и Жалом. Сейчас он меня убьёт. На миг всё сжалось в одну мысль — и руку словно само повело. Он натянул Кольцо. Мир исчез. Здесь не было света, не было воздуха. Только тьма и холодный ветер невидимого мира. Голлум крутился в ярости, слепой, рычащий. — Где она?! Где она?!!! Фродо, почти не осознавая, метнулся вбок, на волосок от хватки Голлума, нашёл пальцами Жало… и ударил. Кинжал вошёл в спину Голлума. Тот издал не крик — скорее хрип, полный отчаяния. Осел на землю. Его глаза были широко раскрыты. Он ещё хотел сказать что-то… и не успел. Фродо стоял над телом, дрожа. Он сдёрнул Кольцо, и мир снова стал миром: сырой, тяжёлый, смертный. Ему казалось, что кровь звенит в ушах, как колокол. Он посмотрел на Голлума — и впервые по-настоящему понял, что сделал. Я убил его. Я убил его, чтобы защитить Кольцо. Но времени на горе не было. Сверху, с ревом ветра — крылья. Тень. Ещё тень. И ещё. Назгулы, один за другим, опускались в овраг, их чёрные скакуны хрипели, раздирая землю когтями. От них исходил холод, который не имел отношения к ночи. Самый огромный всадник спешился. Король-Чародей шагнул вперёд. Его голос был, как проклятие: — Бэггинс… Фродо согнулся пополам. Слова резали его, как ножи. — Помнишь мой клинок, маленький хоббит? Я чувствую рану в твоей душе. Твоя боль зовёт меня. Фродо пытался сопротивляться, но ноги подламывались. Кольцо словно само поднимало его руку — к Назгулу. — Отдай его, — повелел Король-Чародей. — Кольцо принадлежит не тебе. Фродо протягивал руку. Он не мог иначе. И тогда — свет. Жгучий, ослепительный. Вспышка, подобная рассвету. Назгулы закричали нечеловеческими голосами, их звери рухнули, взрывая землю когтями. Мрак отсекло и отбросило. Среди света стоял всадник на белом коне. Белые одежды. Посох. — Гэндальф… — прошептал Фродо, не в силах поверить, не позволяя себе обрадоваться. Судорожным рывком он сорвал Кольцо с пальца - горячее, будто узнавшее жар печи. — Я жив, — ответил волшебник. — И у нас нет ни минуты. Он наклонился, протянул хоббиту руку. Фродо пытался говорить — слова вырывались беспорядочно: — Боромир… Голлум… Денетор… назгулы… Город… Но Гэндальф только покачал головой. — Всё это будет иметь значение позже. Сейчас — бежать. Они вернутся, и не одни. Фродо сделал шаг — и вдруг остановился. Он посмотрел на исковерканное, иссохшее тело Голлума. На сгорбленную фигуру, застывшую так, будто даже смерть не принесла ей облегчения. Он знал, что не может исполнить обещание — настоящее обещание. Но он хотя бы должен попытаться. — Подожди, — выдохнул Фродо. — Только миг. Гэндальф хотел возразить, но увидел взгляд хоббита и промолчал. Фродо опустился на колени, вытер с ладоней кровь и землю. Он сжал Кольцо — тяжёлое, будто ждущее, жадно пульсирующее в пальцах. На миг ему показалось, что оно пытается отвернуться от него, ускользнуть. Он осторожно вложил его в слабую, когтистую ладонь Голлума. — Это твое, — прошептал он почти беззвучно. — По крайней мере на мгновение. Я… я сделал, что мог. Было невозможно сказать, что это — искупление, жалость или стыд. Может, всё сразу. Фродо стоял так несколько секунд, не в силах оторвать взгляд. Словно прощался. Но Кольцо не осталось у Голлума. Через дыхание времени оно само легко скользнуло, словно скатившись по льду, и упало на землю к ногам Фродо — с тихим, металлическим звоном. Фродо судорожно втянул воздух и поднял его. Гэндальф смотрел на него невозмутимо, но глаза его были печальны. — Нельзя вернуть жизнь или сдержать клятву так вот, Фродо, — сказал он. — Но важно, что ты попытался. Он протянул руку. Фродо взобрался на Шэдоуфакса, и в тот момент сверху раздалось жуткое могильное завывание. Тень назгулов вновь легла на землю. — В путь! — произнес Гэндальф. И Шэдоуфакс рванулся вперед, взвившись как белый ветер. Сзади, оставленные в овраге, скрылись из виду останки Голлума. А впереди, среди серых склонов Эред-Нимрайса, ждали неизвестность и новая дорога. И на вопрос Фродо: «Куда?» — Гэндальф лишь ответил: — Чтобы отправиться на восток, мы сначала должны ехать на запад.