Глава 2 О том, как пустой мир населился, и как богиня родилась из чужой войны

ГЛАВА II

О том, как пустой мир населился, и как богиня родилась из чужой войны

Мир был готов — и мир был пуст.

Знаешь ли ты, слушающий, что нет ничего печальнее готового и пустого дома? Стены стоят, очаг сложен, свет ложится на пол ровными полосами — а некому переступить порог. Таким был Аэтернум в те первые века: горы стояли, моря дышали, сады цвели и осыпались, и снова цвели, — и всё это никто не видел, кроме богов, а боги, поверь, худшие зрители для чужой красоты. Им всегда мало.

И первой, кто не вынесла этой пустоты, была Флорафауна.

Она была из тех, кто не умеет держать жизнь в себе — жизнь переливалась через её края, как молоко через край кувшина. Где ступала её нога, там из глины поднималась зелень; где падала её тень, там начинали копошиться существа, которым она ещё даже не придумала имён. И вот однажды — если у вечности бывает «однажды» — она ушла в дальний край мира, в укромную долину меж семи холмов, и сказала себе:

— Здесь.

Она встала на колени в тёплую землю и вложила в неё не силу — силы у богов много, сила дёшева, — а частицу самой себя. Свою тоску по тому, чтобы её кто-то любил не за могущество, а просто так. И из этой тоски поднялся Сад.

Я видел много прекрасного за свой век, слушающий, но не солгу: Божественный Сад в первое своё утро был красивее всего, что творили боги до и после. Не пышностью — нежностью. Там деревья клонились друг к другу, будто шептались. Там ручьи текли не вниз, а куда хотели. Там свет был золотым даже в тени. И в самом сердце Сада Флорафауна посадила первое древо и вдохнула в него частицу своего сердца — так что Сад стал не просто местом. Он стал живым. Он стал сердцем всего мира, спрятанным меж семи холмов.

А потом она сотворила тех, кто будет в нём жить.

Первых людей — хрупких, недолговечных, с глазами, полными удивления. И дриад — духов деревьев, своих первых помощниц, чтобы те приглядывали за людьми, как старшие сёстры приглядывают за неразумными малышами. И был в том Саду недолгий, невозможный век, когда бог и творение жили бок о бок, и никто ещё не знал ни смерти, ни лжи, ни того, что и первое, и второе уже стоят у калитки.

(Запомни этот Сад, слушающий. Он ещё вернётся в мою повесть — много позже, скрытый от смертных глаз великой иллюзией. И то, что упокоится в его земле, окажется дороже всех сокровищ Аэтернума. Но я обещал не спешить. Молчу.)

Террафлора смотрела на сестрин Сад — и в ней проснулась своя тоска.

Она была Землёй; её любили все, ибо она всех кормила. Но именно в этом и крылась печаль: её любили, как любят хлеб, — благодарно и не задумываясь. А ей хотелось, чтобы кто-то полюбил её так, как любят не хлеб, а того, с кем делят хлеб.

И тогда она сделала то, чего боги той поры себе не позволяли. Она сошла вниз — не богиней, а женщиной. Скинула сияние, как скидывают тяжёлый плащ, и вошла в мир смертных простой, тёплой, уязвимой. И полюбила человека.

Я не назову его имени — оно не сохранилось даже в моих хрониках, а я храню многое. Знаю лишь, что был он лесорубом, что руки у него пахли смолой, и что он так и не узнал, кого держал в объятиях. Она не сказала ему. Побоялась, что он станет любить не её, а богиню, — а ей до смерти надоело быть богиней. И был у них короткий человеческий век, и была у них дочь, а у дочери — дети, и от тех детей пошёл народ, что унаследовал материнскую любовь к лесу и отцовскую смертность, лишь растянутую на тысячи лет.

Эльфы.

Дриады из Сада, почуяв в них родную кровь земли, взяли их под крыло — научили языку растений, шёпоту корней, песням, от которых распускаются почки. Так лесные народы обрели наставниц, а Террафлора — то, чего искала: не благодарность, а память. Ибо эльфы помнят. Эльфы всё помнят. И тысячи лет спустя, когда леса будут гореть, именно они сохранят имена павших — потому что в их жилах течёт тоска богини, которую любили как хлеб, а она хотела иначе.

Но лесоруб состарился и умер, как умирают смертные. И Террафлора, вернувшись на небеса, впервые узнала, что такое пережить того, кого любишь. Её горе ушло в глубину, в самые корни мира. И с тех пор, если ты чувствовал, как иногда беспричинно грустит лес, как ни с того ни с сего вздыхает земля под ногами, — знай: это она, всё ещё, тысячи лет спустя, оплакивает человека, пахшего смолой. Боги, слушающий, горюют долго. У них слишком много времени, чтобы забыть.

Форджус населил мир иначе — не любовью, а трудом.

Он пришёл на гигантский утёс на краю материка, поднял свой молот — тот самый, которым выковал первые звёзды на небосклоне, — и ударил.

Из искр, что брызнули из-под удара, родился народ. Высокие, сильные, с кожей медного отлива, будто и вправду выкованные из раскалённого металла. Прирождённые следопыты и кузнецы, дети огня и камня. Их назовут потом Ауранами — по золоту тех первых искр. И на скале, где Форджус ударил, они вырежут имена своих первых мастеров, и скала станет для них священной, а вечный огонь на их площадях будет, по преданию, зажжён от той самой первой искры.

(И среди этого народа, слушающий, много позже родится один — суровый и справедливый вождь по имени Бьорн. И будет у него жена, и трое детей, и тихая гордая жизнь в горах. Я называю тебе его имя сейчас, заранее, чтобы ты успел его полюбить. Потому что, когда я расскажу, что с ним станется, тебе понадобится, чтобы ты помнил его таким — живым, у очага, среди своих. Но об этом — не сегодня. Сегодня он ещё даже не родился. Сегодня он лишь искра в замысле Форджуса.)

А глубоко под теми же горами, в тёплой темноте недр, элементали — духи огня, камня, воды и воздуха, что были в мире ещё до разделения богов, — приютили других. Малорослых, упрямых, громкоголосых существ, что вылезли на свет из самых глубоких пещер. Элементали научили их слышать голос руды и находить сокровища там, где другие видели лишь мёртвый камень. Так родились гномы — те, кто будет ковать артефакты, спорящие с божественными творениями, кто будет пить крепкий эль из корней горного ясеня и петь грубые песни о Форджусе, своём небесном покровителе. Народ, что любит три вещи: золото, песню и крепко сжатый в руке молот.

Так наполнился мир. Эльфы в лесах, аураны в горах, гномы под ними, люди — везде, ибо люди, как вода, растекаются повсюду и приживаются во всякой щели. Пустой дом наконец обрёл жильцов. И на короткий век — короткий по меркам богов — Аэтернум был почти счастлив.

Почти. Потому что оставалась война.

Марциал не унимался.

Тысячу лет, потеряв Люнару, он искал забвение единственным ведомым ему способом — в крови. Но смертные народы плодились, и, к его тайной радости, вместе с ними плодились и распри. Он спускался на их поля брани, невидимый, и раздувал искру обиды в пожар резни; он благословлял ярость и проклинал милосердие; и там, где он проходил, братья убивали братьев за межу, за слово, за косой взгляд. Он не был жесток из злобы. Он был жесток из горя — что, если честно, страшнее, ибо злобу можно утолить, а горе бездонно.

И мир, едва народившийся, начал захлёбываться собственной кровью.

Аврелиан смотрел на это с трона — и старел. Не телом; боги не дряхлеют плотью. Старел тем невидимым, что у смертных зовётся душой, а у богов не зовётся никак. Каждая война отнимала у Него по капле, будто мир, созданный из Его плоти, теперь тянул из Него силу назад — на свои раздоры, на своё безумие.

— Так нельзя, — сказал Он однажды. И это было третье великое слово, произнесённое Им в мироздании. — Если войну нельзя погасить силой — а её нельзя, я пробовал, — значит, надо родить то, что сильнее войны.

— Что же сильнее войны, отец? — спросил Солярис, всегда веривший, что сильнее всего именно война.

Аврелиан не ответил словом. Он ответил делом.

Он не стал на сей раз отламывать от Себя — Он и так уже был истончён. Он поступил тоньше. Он взял по искре у каждого из детей своих — каплю гордого света у Соляриса, каплю серебряной печали у Люнары, зерно щедрости у Террафлоры, дыхание жизни у Флорафауны, терпение у Форджуса — и, помедлив, каплю у самого Марциала. Каплю той нежности, что бог войны когда-то, давным-давно, у кромки первого моря, испытал к серебряноволосой богине и с тех пор прятал под лязгом тысяч битв.

Из этих искр, смешанных в ладонях Отца, родилась она.

Амара.

Она вышла в мир не с громом, как Солярис, и не со слезами, как Люнара, — она вышла с улыбкой. И там, где ступала её нога, утихали ссоры. Где звучал её голос, опускались занесённые мечи. Она была соткана из лучшего, что было в каждом боге, — и потому в ней не было ничего от их ран. Она была тем, чем боги могли бы стать, если бы умели прощать.

Её послали к Марциалу первой.

Я был там, слушающий. Я видел, как богиня войны — нет, богиня любви, я оговорился, хотя, быть может, это и не оговорка, — как эта хрупкая, светлая девочка вошла в шатёр бога войны посреди дымящегося поля, усеянного телами. Марциал поднял на неё глаза, налитые кровью и тысячелетней тоской, и открыл рот, чтобы прогнать её прочь.

И не смог.

Потому что в её лице — в изгибе губ, в наклоне головы — вдруг мелькнуло что-то невыносимо знакомое. Капля его собственной нежности, вложенная Отцом. Он смотрел на неё и видел не её — видел кромку первого моря, серебро на воде, ладонь, в которую вкладывал прядь своих волос. Видел то, чем был, прежде чем стал тем, чем стал.

— Кто ты? — прохрипел он.

— Я — то, что ты потерял, — сказала Амара просто. — Меня зовут Амара. Отец говорит, я родилась, чтобы унять тебя. Но я думаю, я родилась, чтобы напомнить тебе.

— Напомнить о чём?

— О том, что ты умел любить, дядя. До того, как разучился.

И бог войны — тот, кто утопил тысячу лет в чужой крови, кто раздувал резню от края мира до края, — впервые за десять веков опустил голову. Не сдался. Не заплакал. Просто опустил голову, как опускает её человек, которому напомнили имя, что он изо всех сил старался забыть.

В тот день битва не возобновилась. И это было начало недолгого, драгоценного затишья — той золотой поры, когда казалось, что любовь и вправду сильнее войны.

(Казалось, слушающий. Всего лишь казалось. Ибо в тот самый час, когда Марциал склонял голову перед племянницей, тень, о которой я всё не решаюсь говорить прямо, скользнула в шатёр следом за Амарой — незаметная, улыбающаяся — и запомнила. Запомнила, что бога войны можно унять напоминанием. А значит — можно и растравить. Тем же самым способом, лишь вывернутым наизнанку. Всё, что лечит, слушающий, тем же и убивает — надо только знать дозу. И он знал. Он всегда знал дозы. Это было его тонкое, единственное искусство.)

От союза света и любви — от Соляриса и Амары — родился позже ещё один бог. Сапиенс, холодный разумом, как звёздная ночь, и тёплый руками, как летний полдень. Он не искал ни власти, ни битв, ни поклонения. Он искал истину — в травинке, в законе, в устройстве вещей. И станет он богом знания и врачевания, тем, к кому будут взывать, когда захотят понять, а не победить. Но и его час придёт в свой черёд.

Так сложился пантеон Аэтернума. Отец на истончающемся троне. Солнце и Луна, гордость и печаль. Земля и Жизнь. Ремесло и Война. Любовь, рождённая, чтобы войну унять. Знание, рождённое, чтобы всё это осмыслить.

И ещё один. Тот, о ком я всё говорю «тень». Тот, чьё имя я произнёс однажды тихо и с тех пор избегаю. Он тоже был среди них — за столом света, на советах богов, всегда чуть в стороне, всегда с той же ровной улыбкой. Он ничего не творил. Он ничего не населял. Он только смотрел и запоминал — кто чем ранен, кто чем жив, кого каким словом можно поднять, а каким — сломать.

Он собирал ключи, слушающий. Терпеливо, век за веком, ко всякому сердцу — свой ключ.

И однажды он отопрёт ими всё разом.

Но это будет ещё нескоро. А пока — пока над Аэтернумом стояло то краткое затишье, и Марциал не воевал, и Люнара впервые за тысячу лет вышла из серебряной башни на свет, потому что услышала, что он опустил голову; и они издали, через весь чертог, посмотрели друг на друга — бог войны и богиня луны, буря и тишина, — и не сказали ни слова, но и не отвернулись. Впервые не отвернулись.

Может, будь у них ещё немного времени, они и сумели бы. Заговорить. Простить. Начать заново.

Но времени им не дали.

Всему свой черёд, слушающий. И черёд этой беды — уже скоро.