цена наследия — царевна (часть 2)

pov Алексей

      Молчание не способно бурлить, но Алексей чувствует, как его ледяные гребни выбивают дух. Ладонь подбивает пуговицы и спрятанные петли воротника, застёгивая его туго. Стыд всё ещё катает волны жара под кожей щёк. Щедрая горсть вины тяготит Алексея, пока он смотрит на то, как Доминик пошатывается гордо, подтаскивая ногу в сторону знаменитой матери. Руки господина Ланцова не удостоверяются в том, что мальчик занимает место близ своей родительницы. Чёрные волосы выбиваются из его совершенной прически. Доминик выглядит пыхтящим, похожим на недовольного оскорблённого ребёнка, чьи раскрасневшиеся щёки раздуваются широко. Грудь подёргивается на вдохе часто. Мальчик точно походит на растерянного беззубого щенка, когда госпожа Назяленская подводит его к своему боку, собирая в хватку складки ткани на плече кафтана. Алексей давно рассуждает: Доминик — её сын. Темноволосый, носящий бурю вместе нрава, жадный до признания и воюющий с незримыми врагами.       Его мать — заклинательница шквальных ветров, не кренится под истеричными настроениями, но Алексей и Доминик знают одно детское баловство и потворствование родительской любви. Вырастая в своих домах, они слышат многочисленные обвинения и россказни о злодеяниях, совершённых их царём-узурпатором. Верные союзники и наиболее близкие слуги сплёвывают разные слова о неугодных деяниях, жестокости и преступлениях Гражданской войны. Правление Еретика их заучивают опасаться. Не проходит и дня, в который Алексей бы ни смотрел на свидетельство безжалостности Дарклинга, узнавая то на лице и теле любимой матери. Юноша не способен соизмерить сердечную нужду воспротивиться судьбе ему прислуживать.       Но могущество Тёмного государя делят надвое, переплетая с силой заклинательницы солнца. Алексей не соизмеряет любовь ко своей второй матери и восхищение ей, приветствуя сударыню Алину в своём доме все детские лета. Детям говорят — она освещает правление Дарклинга и взвешивает каждую чудовищную волю. Но царица и святая — его наставляющая рука, есть живая женщина подобно каждому человеку. И суверенный властитель перед Алексеем в равной степени соткан из плоти.       Он мог бы наградить его лезвиями многих дурных слов и не пожалеть ни одного обвинения, но какое дело Царю до слов одного въедливого рвущегося к славе гордеца? Речи всего колыхают воздух, и даже сила сердцебитов не могла страшить того, кого заклинает тень. Алексей мог бы и проглотить обиду — шанс, что любящие ума изобразили бы его тело в неугодных позах пред ногами Тёмного принца. Юноша мог бы встретить горечь пристрастия и ожидать ужасающие его осуждения. Но пощёчина хлестка не на одном его лице.       Солдаты царской гвардии не бывают злы к нему. Они помогают ему в обучении, приглашают в свои дома во время разъездов, зовут встретить вольный час вместе. Алексей уважает их долг — труд, который они исполняют перед народом Равки. Болтовня Доминика грязнит лица их всех. В народе говорят: славное имя родителей рожает тружеников и глупцов, но чаще прочего оно воспитывает разочарования. Солдаты — честные люди, отдающие свою судьбу служению Равке в мирное время. Большинство из них знает детскую жизнь гораздо меньшую, чем есть у них с Домиником.       Плечи одежд натягиваются на фигуре господина Ланцова. Алексей замечает, даже царь в отречении и славный адмирал равкианской силы не всегда обладает роскошью не заботиться о выбираемых словах. Он зовёт Дарклинга подобно старому знакомому, принимая природу прозвучавшего недоразумения. Уши керчийцев в это время снуют во дворце, неудачная пора не способно радовать. Умеренная улыбка на славном лице распускает по воздуху искры. Государю не интересны оправдания.       От них скучает и мама — Алексей взирает на то, как она взмахивает головой поникая в настроении. Рука портной покоится над животом, словно событие наносит ей глубокий удар. Жар гнева резок, стоит сердцебиту задуматься о том, какие вещи вечер обрекает его родительницу представлять. Они гнусны и уродливы: такими Алексей считает амбиции сердца и удовлетворяющие желания. Он мечтает надломить собственный голод, чтобы не видеть растерянность на лике матери. Её сопротивление горит подобно выложенному на солнце янтарю. Родительница ищет его в залах. Свет люстр блестит в её очах, стоит поставе выдать жест её непонимания. Почему Алексей не смеет к ней подойти? Он не опасается твёрдости её руки или ругающего слова. Но поступок Доминика делает гадость народного слуха её стыдом тоже: её неудачей и знаком поражения пред тем, кто есть слеп к преступлению, совершенному над её телом. Мальчишка покупает свидетельство того, что до сих пор Дарклингу есть через что Женю Сафину наказать. Но его умысла нет в том. Есть только любимого и долгожданного сына помыслы. В веере чувств нет тех, которые способны Алексея оправдать. — Мы с тобой разные недоразумения слышали, — замечает господин Ланцов непринуждённо. Он мог бы поднять вечернее питьё и сделать глоток вместе со своим царём. Его настроение дипломатично осаждает затаённые молнии старого раздора. Даже госпожа Назяленская устаёт от гнева, оборачиваясь, чтобы удостовериться в том, что верно запоминает, где стоит Тамара, лязгая сбережённой силой. — Получается, — монарх отводит возведённую ладонь в сторону, обозначая вид пустых тронов, — сол-королева разделяет моё впечатление недоразумением, раз мы до сих пор не видим её присутствие. Я бы нашёл её отсутствие говорящим. А ты, советник? — речь стучит вопрос, вороша гнёт настроений. — Кто не обвинял своих монархов в грязных делах? — адмирал спрашивает воодушевлённо, словно разговор взаправду способен его увлечь. Алексей ощущает, сколь униженно рокочет стать Доминика, фыркающего подле своей матери. Царевич уделяет ему внимание, взирая мимо именитого Лиса. — О звоне моих цепей шептались денно. И о тебе, Мой мрачный царь, — губы мужчины лобызают обращение ласково, почти насмешливо в своей напускной нежности. То не делает холодную улыбку Дарклинга более искренней. — Говорили не мало. Только звон женских голосов слышался. Я в мальчишечьих летах послушал щедрую горсть. — Кому не рубили языки за слухи о монарших усладах? — пытает Царь и Еретик встречно. Спрос не пугает, но каблук сударыни Назяленской стучит, она шагает на своём месте, видно сводя брови. Женщина походит на кружащую тигрицу. Острота манер впивается в кожу когтями. Расслабленное выражение вымещает суровость. — Сосчитать легче, чем пересчитать переписи наказанных. Уличное бескультурье покупать чужие простыни, — равнодушно цыкает Дарклинг. Адриан отходит к нему, теряя интерес в своих гостях и касаясь смоченных горьким напитком губ. — Пиратское наследие, я должен полагать? — Мы люди не брезгливые, это правда. — Он проявил неуважение к моим солдатам, — пальцы царевича звучно щёлкают в воздухе, обводя скромное собрание. Спирт не заставляет его волю поредеть. Его тон выразительно громок: наследник не таит традиционное недовольство. — Каждый из которых посвятил Равке жизнь. Вы поддержите эту пощёчину своему государству, господин Ланцов? — брови Адриана дёргаются вверх. Его взгляд волен показаться юношески наивным, жаждущим справедливого ответа. Царевич пренебрегает им сразу. — Я никогда не прятал по углам тех, кому отдаю своё предпочтение. Вы можете прийти и спросить меня о них. Я оценю то, — без признания указывает царский сын. Доминик в глаза ему смотреть не пытается. Он ищет противоречие, но противостоять ему не смеет, поглядывая на свою мать. — Что мальчик сам вызвался говорить. Но в другую очередь он напал на сына вашей дорогой союзницы, — хлопок дворцового сквозняка зовёт Алексея вздрогнуть. История не одну строку о пути Жени Сафины переносит в книги. Верность дробит отсутствие права. Напряжение уходит с рук женщины: они ложатся к бокам, когда портниха выходит вперёд. — Или я не должен забывать, — обожание саднит, стоит Адриану взглянуть на царствующего отца в словах о Королеве. Они говорят о ней с одним могущественным признанием. — Помнит моя правительница, госпожа Сафина не всегда была вашей союзницей. — Моё право — поступок простить, — улыбка матери не превозмогает над сожалением. Алексей думает, она могла бы обозлиться, могла бы и обвинять. Но упоминание царицы побуждает её прибегнуть к образу подруги. Родительница не склоняется перед чаяниями и утверждению не верит, не решая кормить алчность суверенного государя. Равнодушие ей не уделяют: Дарклинг ждёт, когда женщина заговорит, поднесёт ему своё решение. — Говорить о Гражданской войне мы сегодня не будем, — соглашается госпожа Назяленская. — Найдутся вещи, которые я не имею страсти рассудить, — признаёт Адриан. — Но я не стану принимать ответственность за деяния, при которых даже не жил. — Идём, Алексей, — юноша не поддаётся тревоге, едва ладонь отца касается его спины. Он неожиданно сутулит плечи, но сына не отвергает, прося его к своей стороне. Отвращение не жжёт близость отца. Ему не нравится широта палат и шум их голосов, но пустословия прочник не боится, надеясь отвести Алексея в более подходящее вечеру место. — Женя ждёт. Тебе нечего бояться, — похлопывая плечо юноши, наставляет фабрикатор. Всегда союзник своей супруги. Сосредоточенность его глаз ускользает, они мечутся по окружающему. — Поешь спокойно. — Всё в порядке, отец, — отвечает Алексей, придерживая предплечье родителя. Он просит о позволении вернуться к ужину через половину часа. Кураж попытки поговорить со своим царевичем и командиром заводит прошение старшего сына. — Я приду позже.

•

      Алексею не удаётся ухватить тень его фигуры или недавнего присутствия. Угнаться за ним не возможно, а в Малом дворце даже стены оживают вслед за ходом своего молодого властителя. Скандал умирает быстро. Алексей сберегает в себе удивление тем, как сильно сударыня Назяленская недовольна Домиником. Подобно господину Ланцову она не желает видеть язвы ран на сердце своей подруги и потакать городским домыслам. Шквал досад отвешивает незримые подзатыльники. Алексей впервые видит, как Лилиана хранит молчание, приметно сжимая зубы. Отец сообщает, что девочка ищет его — хочет поговорить с сердцебитом. Но к его возвращению, близнецы уже покидают дворец: страже велят сопроводить их в городской гостевой дом. Это вздор — слышать подобные скандалы и грозы поступков. — Есть какие-то любопытные преткновения, о которых я должен знать? — спрашивает господин Ланцов откровенно. Он доказывает свою правоту: при дворе о разных недоразумениях слышат и веяниям поддаются глупым. О тех забывают мгновенно.       Ни чьё настроение не отяжеляет глупое предубеждение — в него не верят, отчего Алексею не приходится опускать плечи или избегать взглядов друзей и союзников. Но ободряли бы они его с той же заботой, обозначь юноша неугодную истину? Зое Назяленской его увлечения не интересны. Вера составляет брату компанию в вечера службы, пока семья всё ещё не отбывает из столицы. Алексей не просит о времени, соглашаясь с розданными гвардейцам указами.       Наступление ночного часа требует его присутствия в Зале военного совета, где царевич сидит в глубине палат у начала стола. Тёмный облик стен облачает комнату бездонностью за спиной молодого заклинателя, пока он не поднимает головы, макая кончик пера в чернильницу. Оно скребёт по пергаменту — под руку наследника кладут документы. Алексей не ищет на ближайших стульях чинные одежды и в первые минуты думает, что угождает в милость Дарклингу, рассматривая мужской профиль в мирном полыхании свечей. Спутать монарших особ не доводится, когда сердцебит узнаёт, что Адриан остригает свои волосы. Его затылок предстаёт аккуратно выбритым, а выбивающиеся пряди едва касаются висков. Открытое лицо принца являет его более зрелым, не рождая сомнение в изысканности черт и яркой мужской красоте. Он расстёгивает крохотную пуговицу на своём воротнике одним движением пальцев прежде, чем протягивает руку к поставленному на поднос кувшину. — Чаще остального эту работу исполняет государыня, — замечает Адриан. Его глаза вчитываются в строки. Алексей не смотрит в них долго, в тоске изучая то, как огонь отражается на дереве стола, разжигая багряный рисунок резьбы. По висящим на стенах картам бегут тени. — Но мне захотелось избавить её от нужды. Кого бы она ни утомила? — Вы остригли волосы, Мой командир? Что же стало поводом? — Я ждал приезд купца, — расслабленно говорит царевич. Улыбка не касается его губ. При дворе его истинно чаще видят в чёрном одеянии. Заклинатель не прячет свою скорбь за замками таинств. — Но более для этой торжественности нет причин. Я желал спросить, спокойны ли дома Триумвирата в эти дни? Есть домыслы, которые нельзя легко пережить. — Скоро об этом разговоре забудут, — верит и надеется Алексей. Он не проходит к столу, оставаясь стоять при дверях. Царевич поднимает голову к его вопросу, но ближе не подзывает, проявляя естественное любопытство. — Я мечтаю знать, должен ли просить прощения? Имеет ли право каждый подданный потребовать ответа у своего господина? Я не правлю Гвардией и не мог говорить за неё. — Рты всегда будут пытаться сказать, что знают нечто лучше тебя самого, — говорит Адриан, более свободно садясь у спинки своего стула. Он откладывает документ, постукивая пальцами по подлокотнику. — Составлять домыслы, даже если они не уличали тебя в преступлении. Кто стал бы винить мужчину за то, что он просит защиты у своего господина? Общество не порицает это. — Я просил не о своей чести, Ваше высочество. Дома про Вас говорили не мало скверного. Я не хотел, чтобы мои увлечения порочили имя моего честного командира. — Скверное говорили до того, как ты появился в этом дворце, — холодно обозначает Адриан. Его подбородок предстаёт слегка вздёрнутым, мужчина запрокидывает голову едва. Жест его ладони отмахивается от незрелого беспокойства, называя его незначительным. Оно не оскорбляет царевича, но побуждает его сесть прямее, повести неожиданно напряжёнными плечами. Он не рассказывает о причинах злого слуха. — Твоей вины нет в том, как языки ворочают о нашей Гвардии. Тебе не за чем кормить себя этим чувством. — Если бы я мог знать, почему Доминик так поступил, — смотря себе под ноги, Алексей закладывает руки за спину. Нигде не находится его отражение. Представить юное лицо чужого сына становится трудно. Алексей пытается заговорить с ним, но переживает неудачу, встречая равнодушие к  попыткам. — Я вижу в нём младшего брата, мы всё детство не покидали друг друга. Я ждал, что придёт время, когда мы будем расти в своём мастерстве вместе, если мир сделал нас столь схожими. — Ты знаешь ответ, — дивный хмыкающий звук заставляет Алексея поднять голову, посмотреть на своего монарха вновь. Движение пальцев обводит его фигуру у порога Зала. — Он написан на цвете кафтанов. Наши родители — зеркала наших будущих положений. Если у мальчишки нет таланта к морю, я ожидаю, что он смотрит в другое отражение. — Доминик слишком юн, чтобы грезить о месте в Триумвирате, — предостерегает Алексей. Честолюбие увидят в том, как царевич отвечает ему. Противоречия его не мучат. — Но скоро он не будет. И тебя он не считает достойным претендентом на это место. — Но Вы считаете, Ваше высочество. Сердцебит догадывается об этом давно. Царская гвардия имеет мало благородной крови, но ей нужны сильные языки, властные говорить о судьбах равкианцев. — Считаю, — цедит Адриан невесомо. Его лик клонится набок слегка, он смежает веки в лёгком прищуре взгляда. — Я не нуждаюсь в мальчишке-революционере в Триумвирате. Иначе мы вскоре увидим его в огне. Ты о нём не грезишь. Но если мне не удастся доказать рвения Доминика Королеве, чью кандидатуру она выберет, если ты не назовёшь свою? Разумеется, этот спор молод. Я желаю госпоже Сафине долгих лет жизни и процветания. — Я ценю твоё доброе слово, Адриан, — постава принца застывает натянутой. Мужчина садится ближе к столу, ставя локти поверх его края. Алексей почти не дозволяет себе эту дивную преобладающую в других гвардейцах фамильярность. Ту слушают невзрачно. — Я ценю то, что ты никогда не был зол. — Мне необходим второй сердцебит для моей личной свиты в Керчии, — рассказывает Адриан. Капли блестят на его устах, стоит мужчине сделать глоток воды. Он не тянется за салфеткой подобно дворянину или вельможе. — Фьерданцы боятся вашей природы больше всего. Я не желаю страшить волков больше нужного, но и радовать не хочу. — Почему Вы не пригласите Феодору, Мой принц? — любопытствует Алексей удивлённо. — Фьерде не знакомы звания, которые мы даём своим женщинам. Я не намереваюсь кормить их нравы, но Федя останется в Равке. Царская семья покинет страну, я должен быть бережлив к ней, — трепетно произносит заклинатель. — Ты поедешь в Керчию, Алексей. Тебе сошьют парадный кафтан при дворе. Он будет красным. Я не в праве везти на чужую землю солдат. Но гришей будут видеть.

•

      Ночь молода, когда Алексей возвращается в коридор Малого дворца, выходя из-под купола его залов. Мама встречает его там, останавливаясь на пути к северной части обители, соединяющейся с монаршим пределом. Подошвы сбивают складки ковров, портниха дожидается своего сына, чтобы продолжить с ним путь. — Куда ведёт тебя служба? — спрашивает женщина, касаясь его локтя. Алексей засматривается на обрамляющую её руки ткань, на предпочитаемые вне службы одежды. Ему приходится показать в сторону дверей, проводящих в Большой дворец. Юноша предполагает, что родительница возвращается из общежитий, до того разговаривая с учителями. — Пройдём, я тоже иду туда. «Эти преступления будут пытаться растерзать меня до конца моей жизни», — говорит она ему, когда Алексей выезжает в город в минувшую ночь, чтобы проводить семейную чету. — «Я не могу оценить тебя по ним. И множество раз останавливала себя, надеясь не оценить по ним того, кому Алина дала жизнь. Но существует чудовищность, с которой я всегда буду обязана считаться. Может быть», — рассуждает мама, держа в тот час руку супруга. — «Я желаю только того, чтобы ты когда-нибудь мог мне рассказать о вещах, о которых не хочешь сейчас, чем бы они ни были».

pov Велена

в то же время — во Фьерде

      Девушка опускает босые ступни, пряча их в мехах шкур, когда поворачивает голову к окну. Стекло ставят в раму из гладкого серого камня — дымка его цвета отливает красивым синим. Руки нескольких леди расчёсывают её волосы гребнями. Серебро и перламутровый жемчуг отражаются в окне. Голубые, жёлтые, пурпурные оттенки платьев часто окружают силуэт принцессы, сменяясь вокруг её фигуры. Велена не ищет компанию леди, находя сквозь своё отражение полотно неба и его спокойные облака. Стены комнат заволакивает высокий галдёж, пока девушка слушает едва заметное мурчание разлёгшейся на её коленях кошки. Белый пушистый хвост вываливается за её колени, отбивая шёлковую волочащуюся ткань туники. — Вы-со, — повторяет Велена, прибегая к иностранной речи, — че-ство. Высочество. Величество. Верховенство. Светлость. Сиятельство... Множество титулов, которыми зовут себя враги.       Ей противен язык равкианцев. Учителя объясняют ей, что в звуки закладывают более мягкое плавное звучание. Но Велена не находит в них никакого устоя или красивой строгости, словно язык Равки похож на сам её народ: непостоянный, излишне громкий, отбивающийся от законов. — Не тревожьтесь, Принцесса, — просит её леди, помещая невидимую заколку чуть выше виска и закрепляя лёгкую прядь. Цвет локона тепло мерцает на солнце. — Время  в Керчии пройдёт без провокаций. Каждый господин захочет держать лицо перед остальными иностранными гостями. — Равка не заботится о своём лице, — наказывает Велена, пока мордочка утыкается в подставленную ей ладонь, причмокивает. Глухая кошка лапами сминает бедро. Девушка давно чувствует себя сытой утешениями. Отец и дядя не считают их необходимыми, и она не желает словами укрываться, встречая день своего двадцатилетия. — Никакое животное и тем более чудовище не оскорбляется тем, как о нём думает народ. Равкианцы — не люди. Было бы преглупо рассчитывать на их добропорядочность в том, как пройдут эти события. — Я не перестаю слышать, что наследный принц очень красив, Ваше высочество! — рассказывает Велене одна из дам, побуждая вздохнуть и понурить взгляд. Она не успевает считать, слышит ли о том в сотый или тысячный раз. — Заверяют, что про его возраст врут, он очень молод. — Конечно, все колдуны красивы. Это одно из их орудий! — перебивает другая женщина. — Дядюшка проиграл ему на мечах, — вспоминает Велена. Голоса молчат перед ней, шепчутся изредка, редко принося развлечение. — С того года минул уже десяток лет. Не болтайте об этом, если не хотите получить пощёчины, — она наставляет строго, ясно считая возраст. — Нас учили, что ведьмы способны скрывать свою старость. Как бы равкианский наследник ни выглядел, его нутро проклятое и гнилое. Мужчин уважают не за красоту. Их оценивают, как воинов и защитников. Принц вздорен и излишне влюблён в себя. Я ожидаю, что его больше прозовут шутом, нежели командиром. Какой мужчина гордится тем, что командует двумя десятками солдат? — высокие насмешки вторят наблюдению принцессы. Неискренняя компания вновь одаривает Велену сочувствием. — Кого они могут защитить? Равкианцы потеряли умы, если доверяют свое будущее такому сыну. — Закончите свою работу — оставьте меня, — просит принцесса отдельно. Её волосы опускают на плечи. Их не заплетают всё ещё, оставляя глазам двора. — Я хочу помолиться.       Велена подносит дрожащие кончики пальцев к губам, вспоминая имя своего Бога. Она будет обязана принять чужую веру — опустить голову перед еретическими проповедями и заповедями ведьм. Но отец не спорит ни о её имени, ни об их общей священной вере, ни о требовании выучить чужой язык. Велена предпочла бы быть женой старику, нежели сыну ведьминской крови. Оскорбление для её рода! Но фьерданские умы велят ей быть верной Фьерде, помнить о единственном данном женщине великом праве: нести дар своей утробы с разумом и честью. Велена сгинет быстро, если откажет мужу в своём долге. Дядя требует от неё иной, переданный самим Богом. Но была бы сильна её воля, Велена бы выпотрошила равкианского принца в их первую же супружескую ночь и бросила бы сердце волкам святых охотников, чтобы никогда не знать его прикосновений, не слышать голоса и не быть пленницей его страны! Она не смеет думать о его народе. Не люди... Не люди — звери! Грубые, переменчивые, шумные... Кто способен их понять? Велена растрачивает на их изучение годы, ломая уста об их язык и травясь об уклады.