II. Непринятие.

      Утренний полумрак мягко окутывал просторную комнату, несмело заглядывая внутрь сквозь плотно задёрнутые шторы. Серые лучи робко заползали, чтобы тут же юркнуть обратно в окно и больше не возвращаться в это унылое, наполненное лишь монохромными оттенками, место. Всё пространство комнаты утопало в непроглядной серости, режущей глаз и позволявшей предметам сливаться воедино, образуя непонятной формы грязь перед лицом, и лишь одно спасительно-яркое пятно было в этой комнате. Лёжа на кровати неестественно неподвижно и дыша с необычайной скромностью, словно боясь вдохнуть глубже положенного, Лили пребывала в кошмарном сне. Красное, без единой лишней складки, платье всё также роскошно облегало тело, кончиком свисая вниз с кровати и слабо покачиваясь от невесть откуда взявшегося сквозняка.        Тонкие тёмные брови, расположенные на нездорово выглядящем бледном лице, слабо подрагивали, а из плотно сомкнутых губ доносились подавленные стоны. В редкие моменты по телу девушки проходили судороги, заставлявшие её на миг дёрнуться и тут же замереть, безвольно обмякая и продолжая сотрясаться вновь и вновь уже через пару мгновений. Неестественная для неё маска страданий и страха застыла на лице, искажая и разбивая привычное утончённое выражение. Однако, как бы тело не пыталось, как бы не билось пойманной птицей сердце в груди и как бы не страдало сознание, вырваться из оков кошмара было тяжело и, как начало казаться самой девушке, невозможно. Раз за разом повторяющаяся картина испуганного выражения лица её брата Линча, после возникновения наполненной холодом фигуры рядом с ним, сменяющаяся на тьму, наполненную криками агонии, исходящими от собственного сына. Искажённое болью лицо возникало в её подсознании, и с каждым разом картина становилась всё хуже, словно уродуемая временем и чужими стараниями. Полотно перед ней словно было соткано из чужой плоти, или это был её сын? Пропитано чужой кровью. Линч? А она сама была вынуждена выцарапывать на нём свои картины, ломая и сдирая ногти, загоняя под них знакомую, родную плоть или оставляя их в этом «живом» полотне. Но она не хотела этого делать. Чуждые руки направляли её, впившись пальцами в нежную кожу запястий, сжимая едва ли не до перелома и беспощадно заставляя творить на чужих страданиях.        Непомерная тяжесть, облепившая, казалось, всё тело, никак не хотела исчезать и лишь на миг отступала, бросаясь в кончики пальцев рук и ног, уступая место секундному уколу боли в области шеи. Кровавое полотно начало гнить под руками: кожу стало легче сдирать, и она отслаивалась слой за слоем, забираясь под ногти, вытесняя уже скопившуюся там кожу, и накладываясь на рваные раны в месте ногтевых лож, начиная саднить. Холодные руки сильнее сжали её запястья, не позволяя их отдёрнуть, вынуждая практически окунуться в полотно, стать частью своей собственной картины, полностью утонув в ней и захлебнувшись тем ужасающим зловонием, что она начала из себя представлять. Лили ощущала, как задыхается от аромата, заполняющего её ноздри: многослойные оттенки гнили с тонкими и едкими нотками прогорклого масла, оседающими на языке, и кислым запахом желудочного содержимого.        Сквозь плотное зловоние пелены сна проникло ощущение падения с огромной высоты, но оно не пугало, а, скорее, окрыляло, отрезвляло и холодило голову, позволяя девушке продолжать плавный полёт дальше в своих кошмарах, прыгая с одного на другой. В одном месте это был просторный зал музея, где в шумной толпе овечек сновали странные, деформированные существа, напоминающие исхудавших собак с облезлой шерстью, но взгляд у них был волчий, залезающий прямиком под кожу и ползущий по каждому нерву всё глубже и глубже в тело. В другом сне Лили, вместе со своим братом, оказывалась в мрачном лесу, прячась за деревьями и всматриваясь в маячащие впереди всполохи огня, а также в людей, круживших возле него и поющих какие-то заклинания, и в один момент Линч, стоящий рядом за деревом, исчез, оказываясь уже на поляне и привлекая к себе внимание этих людей, отводя их прочь, чтобы дать кому-то сбежать. Он как раз рассказывал ей об этом своём приключении, и она даже нарисовала картину специально для него, надеясь уговорить журналиста поехать на выставку и продемонстрировать её там во всей красе. Поток мыслей Лили внезапно прервался, когда она, вновь погрузившись в отрезвляющий холод падения, задумалась. Разве она уже не пригласила Линча? Разве они уже не были на этой выставке?       Перед глазами возникло полотно, небрежно измалёванное красками холодных тонов, изображающих тёмный зал музея и острую, состоящую из острых углов фигуру, стоящую позади единственного ярко-красного пятна на картине — её брата, на лице которого был...

...

А разве она уже не видела эту сцену несколько раз?...

* * *

      Первый звук, наполнивший зал, был очень робким, словно спрашивал разрешение продолжить, и мягкий, медлительный кивок головой позволил ему провести за собой ещё несколько нот, прежде чем он начал смелеть, набирая силу и сметая свою робость, начать петь уже громче, позволив себе взлететь ввысь и застыть там на пару мгновений, прежде чем вновь стушевавшись, затихнуть, чтобы, в очередной раз спросив разрешения, продолжить свой предстоящий взлёт с последующим за ним падением. Сквозь открытое настежь окно проникали лёгкие порывы ветра, уносящие звучащие из граммофона ноты вдаль, протаскивая их по коридору и позволяя им улетать на верхние этажи, наполняя чьи-то кошмарные сновидения тонкой приправой из мягкой и ласкающей музыки. Тихий стук ножа по разделочной доске звучал как удар молотком по роялю, разрушая воцаряющиеся секунды спокойствия и звучание восхитительной «Clair de Lune» — Клода Дебюсси.       Ярко-зелёные яблоки, блестящие от чистоты, были быстро разрезаны на четыре ровные части и убраны в сторонку, а их сердцевина безжалостно вырезана и сброшена в мусорное ведро. Тонкие пальцы бережно взяли куски фруктов и поместили их в соковыжималку, и, спустя несколько минут, этот сок был смешан с мёдом и соевым соусом. Постепенно загустевая в сотейнике, сок источал мягко-сладкий аромат, дразнящий вкусовые рецепторы и манящий к себе. Взяв ещё парочку яблок, беловолосый мужчина отточенным движением срезал с них кожицу, на миг замирая, пристально всматриваясь в лезвие ножа, но, стряхнув с себя некое секундное оцепенение, он продолжил своё дело, нарезая яблоки тонкими дольками. Минутами ранее разогретая сковорода начала довольно шипеть, стоило Лэмбтону высыпать на неё сахар, добавить воды и сок лимона. Через несколько минут в образовавшуюся карамель были аккуратно выложены дольки яблок, дополнительно сверху присыпанные сахаром и сдобренные коньяком.        Выключив огонь, мужчина плавными и несколько ленивыми движениями выложил на другую разделочную доску перед собой печень. Её упругая поверхность, испещрённая тонкими венами, словно паутина, переливалась под светом ламп, как рубин в чьих-то руках, играясь своими коричнево-багровыми оттенками, приковывая взгляд. Отрывистые движения ножом, открывающие плотную, несколько влажную структуру внутри, будто сердце внутри чьего-то тела, лишённого кожи. Толстые пластины печени были брошены в сковороду на большом огне и обжарены в течение минуты с каждой стороны, прежде чем Лэмбтон достал их, выкладывая на бумажное полотенце, дабы убрать излишки жира. Прикрытые глаза лениво скользнули к часам, висящим на стене и показывающим десять часов вечера. Заострённые черты лица мужчины на секунду сгладились, когда он расплылся в добродушной усмешке, вскоре обратившейся в лёгкий оскал. Сняв с себя белый, не заляпанный ни единым пятнышком фартук, Генри медленно скользнул в тень коридора с лестницей, ведущей на второй этаж. 

Кому-то пора просыпаться...

* * *

      Приятная тьма царила в просторном коридоре, и лишь лестницу, ведущую вниз, освещал тёплый свет. Шаги заглушал мягкий ковёр, впитывая в себя звуки и пряча идущего по ним человека от чужих ушей, словно хищника, крадущегося к своей жертве по траве. Заглядывающая в окно луна отбрасывала на стену искажённую тень, вытянутую и изуродованную голодом, с выпирающими наружу рёбрами из деформированной грудной клетки и странными отростками, вьющимися за спиной, но тот, кому принадлежала эта тень, словно не замечал своего внутреннего уродства, продолжая двигаться вперёд.       Окинув взглядом правую стену, мужчина зацепился взглядом за картину, совсем недавно появившуюся в его обширной коллекции, но которую он выделил, повесив на стену, и которой всё никак не мог налюбоваться, ведь каждый раз что-то привлекало его, заставляя замереть и пристально всматриваться вглубь, в тонкие нити, из которых соткано полотно, словно именно там был написан ответ на все вселенские вопросы. И вот сейчас, когда он, казалось бы, шёл с определённой целью, он замер напротив произведения искусства, впитывая своими гетерохромными глазами успокаивающие тёмные оттенки глубокой синевы и свежей зелени, разбавленные багровыми оттенками надвигающейся смертельной волны. Широкие зрачки замерли на месте, стекленея, как у мертвеца, пристально глядя в середину картины и, медленно двигаясь по горизонтали одновременно с головой, цепляясь за сливающуюся с тенями нарисованного дерева фигурой, выглядывающей из-за ствола и также смотрящей вперёд, в центр картины, словно тоже ища там ответы, но видя лишь тёмную синеву перед собой, растворяясь в ней с головой. Моргнув, беловолосый мужчина наклонился к картине чуть ближе, вглядываясь в прячущуюся за деревом фигуру, действительно подмечая, что та, видимо из-за своей цветовой палитры, растворяется в царящей перед ней тьме, однако это не выглядело как ошибка художника. Казалось, это и было основной идеей данной картины... А может, он просто видел то, что позволяло ему его восприятие и мировоззрение? А быть может, это просто игры света и тени, а также его собственного рассудка, с трудом отцепляющегося от холста и пытающегося вернуться к приоритетным задачам.        Тихий стук капель дождя о крышу и стекло внезапно разрушил тишину, царящую в коридоре, вынудив перевести не только разум, но и взгляд в сторону окна, из которого и выглядывала скромная луна, уже спрятавшаяся за его пределы и прикрытая тёмно-голубыми тучами, выглядящими словно растрёпанная кривыми руками вата, клочки которой готовы были вот-вот разлететься по всему небу и обратиться в грязь под чужими ботинками. Раскатистый звук грома пролетел по небосводу, а яркая вспышка, сопровождающаяся разрывающим пространство треском рвущейся ткани, на миг озарила коридор, вынудив мужчину прикрыть зрячий глаз, чтобы не ослепнуть от яркого света, и, повернувшись спиной к окну, медленно продолжить шествовать к нужной комнате, пусть картина и продолжала его манить к себе своей тайной многогранностью. Сама природа словно играла ему на руку, заглушая стук его ботинок по и без того поглощающему звук ковру. Вспышки молнии за спиной отбрасывали на стены тени, и в какой-то миг краем зрячего глаза Лэмбтон уловил вторую тень, выглядящую пусть и так же вытянуто, но более человечно, чем он. Рваным движением повернув голову, он, дождавшись следующей вспышки, как ему и ожидалось, ничего не увидел, за исключением очередной картины, которая ему была не столь интересна, как предыдущая. Остановившись перед дверью, находящейся в самом конце коридора, мужчина постучался костяшкой пальца и, не дождавшись ответа, мягко скользнул внутрь, оставляя коридор, наполненный рыдающими тенями предметов, пустовать.        Первым, что услышала рывком проснувшаяся от очередного кошмара Лили, была громыхающая барабанная дробь дождя и раскаты грома. С трудом присев на кровати, девушка осмотрела комнату, углы которой пожирала тьма, таящаяся и теплящаяся там, словно готовясь нанести удар, как нанёс его тот, как казалось на первый взгляд, милый и галантный человек. Задёрнутые пеленой усталости тусклые голубые глаза девушки скользнули к зашторенному окну, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь тонкую полосу проглядывавшегося тёмного неба, но безрезультатно. Уперевшись руками в края кровати, всё ещё плохо осознавая происходящее вокруг и думая, что она в своей комнате, с её любимым панорамным окном, которое просто плотно задёрнул шторами Линч, Лили попыталась встать, слыша в ту же секунду размеренный стук в дверь, словно секундная стрелка часов, отсчитывающая последние мгновения человеческой жизни, или сердце, бьющееся в медленном ритме, а последующая за стуком тишина была сравнима с длинной линией на кардиомониторе, когда сердце прекращает биться, как прекратило на миг её, следовало ей понять, что находится она далеко не в своей комнате и вспомнить произошедшие с ней накануне события.       Тихий щелчок открывшейся двери и такой же, но уже на тональность громче, когда она захлопнулась за спиной столь знакомой и пугающей фигуры, выглядящей как смерть, пришедшая по душу девушки. Облачённый в чёрную рубашку с закатанными рукавами и чёрные брюки, а также лакированные чёрные туфли, Лэмбтон выглядел очень гармонично для данного тёмного пространства, и лишь Лили в её красном платье была инородным элементом... Прямо как в её собственной картине, которую она посвятила своему брату и его приключениям. Девушка напряжённо замерла на краю кровати, а взгляд судорожно метался по ближайшему пространству, ища хоть что-то, что может её защитить, но на тумбочке не было даже пылинки. Стоящий напротив кровати Лэмбтон, казалось, и не спешил на неё нападать, а лишь стоял с абсолютным спокойствием и той же самой доброжелательной и очаровывающей улыбкой, прямо как тогда, на выставке. Вот только в этот раз тут не было Линча, который смог бы её защитить, но он ей раскрыл глаза на происходящее, а потому действовать нужно самостоятельно.       — Мисс Лили, спалось ли Вам чудно в моих скромных владениях? — вкрадчивый тон вкупе с бархатной ноткой голоса Лэмбтона словно пытался убаюкать чужую бдительность, пока сам он, медленно обходя девушку вокруг, держась на почтительном расстоянии от неё, двигался к зашторенному окну. — К моему превеликому сожалению, мистер Линч не сможет посетить нас на сегодняшнем ужине, но он непременно будет на следующем, который состоится уже завтра. Видите ли, у Вашего брата чудные манеры, и он был необычайно любезен, решив предоставить нам с Вами некую... Приватность.        — Где он? — на миг Лили не узнала свой, с заметной хрипотцой, голос, наполненный дрожанием и страхом, но, взяв его под контроль, вновь обратилась к повернувшемуся к ней лицом мужчине, успевшему распахнуть шторы и сейчас стоящему с чутка склоненной влево головой. — Где мой брат, Лэмбтон?...       — Но-но-но, мисс Лили, не стоит официоза. Можно просто Генри. — всё таким же умиротворённым и расслабленным тоном произнёс беловолосый, начиная надвигаться вперёд, обходя кровать и уже целенаправленно идя к вставшей с кровати и заметно напрягшейся девушке. — И я же уже сказал, что он будет с нами завтра. Разве Вам этого не понятно? А быть может Вы не желаете меня услышать вовсе? Ровно как Вы не хотели выслушать своего собственного брата, не имевшего ни сил, ни желания ехать куда-либо с Вами, но не сумевшего отказать из-за своей излишней мягкости? Или как тогда, когда он пытался донести до Вас что-то важное во время выставки в музее...       Плавный, в некоем роде нежный тон голоса постепенно обретал стальные нотки по мере надвижения Лэмбтона на Лили, несколько сжавшуюся возле тумбочки и словно оцепеневшую от страха перед этим человеком. Когда Генри подошёл к ней, практически нависая, она почувствовала от него пронзающий до костей и больно щипающий за кожу мороз, а также самую настоящую панику, но девушка даже не понимала, что конкретно её вызывало. Был ли это абсолютно не мигающий, застывший ровно в центре глаза и остекленевший взгляд, направленный прямиком в душу, или дело было в морозе, а может, в самой давящей обстановке, исходящей из этой комнаты, этого дома... От этого человека.        — Вам следует больше слушать, мисс Лили, и меньше говорить. — Финальная нота холодного рычания, ощущающаяся как удар натянутой струной по коже, повисла в воздухе прямо над головой девушки, вынуждая её сжиматься, и даже вернувшийся бархатный и мягкий, местами шутливый тон голоса Лэмбтона не заставил её вновь вернуть себе прежней уверенности и хоть капельки напора. — Мы с Вами несколько задерживаемся. Было бы странно-неловко опоздать на свидание сразу вдвоём, верно? Эта дверь в Вашей комнате, мисс Лили, является ванной. Даю Вам тридцать девять минут на сборы.        Одновременно с холодом с тела словно спало оцепенение, и, подняв взгляд, бегло и боязливо осматриваясь вокруг, девушка обнаружила, что она была в абсолютном одиночестве. С губ слетел дрожащий выдох, и только сейчас она поняла, что всё это время боялась даже вдохнуть. Взгляд скользнул на дрожащие руки, и Лили заметила медленно растворяющуюся синеву с кончиков пальцев. Подрагивая, вздрагивая от каждого раската грома и сверкающей за окном молнии, девушка вошла в указанную Лэмбтоном дверь, скрываясь за ней и скатившись по стене, начиная всхлипывать. 

* * *

      — Знаете, мисс Лили... — вновь начал он, ожидая, когда она поднимет на него взгляд, и, улыбнувшись, взял её за руку, всматриваясь в её глаза, жаждя полной концентрации внимания. — У меня такое чувство, будто мы с Вами знакомы уже множество лет...        Тёплый свет от свечей не мог сгладить окружающего холода комнаты и никак не смягчал и не добавлял и доли романтики в окружающую обстановку. Небольшой круглый столик, покрытый белой пелёнкой, от которой, как показалось девушке, первое время исходил запах стерильности больницы, но он быстро был унесён проскальзывающим через открытое окно воздухом, несущим в себе запах прошедшего дождя. Скромная вазочка, стоящая в центре и вмещающая в себя две роскошные розы цвета бургунди, выглядела как элемент, поставленный специально, чтобы продемонстрировать что-то конкретное и значимое для самого мужчины, даже если его визави ничего не поймёт — сам он явно получал удовлетворение, каждый раз кидая на них беглый взгляд.               Пламя свечей отбрасывало зловещую тень на лицо Лэмбтона, и его, как при свете солнца могло показаться, дружелюбная улыбка больше походила на разрывающий лицо оскал. Лили с трудом выдерживала его неприкрытый взгляд, горящий чем-то тёмным изнутри. Чем-то, чего она просто не могла распознать, а когда пыталась, то её словно начинала окутывать паника, как тогда в комнате, когда он надвигался на неё. Опустив взгляд вниз, утыкаясь им в тарелку, где до этого красиво было выложено блюдо фуа-гра, девушка вилкой сдвинула в сторону карамелизированную дольку яблока, видя, как оно оставляет за собой мягкий оранжевый след. На секунду перед её глазами мелькнуло смазанное воспоминание, словно кто-то тащил человека, со спины похожего на её брата, по полу, оставляя за его безвольно волочащейся разбитой головой тёмный след из крови с примесью вытекающего серо-коричневого мозгового вещества, а она всё отдалялась и отдалялась от него...       Растерянно моргая, снова смотря на яблоко на тарелке, словно оно могло помочь вернуть воспоминания, Лили ощутила на себе насмешливый взгляд, быстро сменившийся на всё такой же обманчиво-ласковый и холодный, стоило ей поднять глаза на сидящего напротив Лэмбтона, тарелка которого была пуста, и лишь остатки соуса портили её идеально чистую белизну. Мужчина выглядел так, словно вновь был готов завязать свой односторонний диалог с редкими односложными ответами от девушки, и та, поняв его «систему общения», на каждый его комплемент выдавливала из себя слабую, явно натянутую улыбку, лишь бы вновь погрузиться в тишину и как можно скорее всё это закончить. А завтра, когда Линч—...        — Вы настолько прекрасны, что я никогда не смогу Вас отпустить. — Лили удивлённо моргнула, но вновь попыталась принять спокойный вид, выдавливая на своих губах всё такую же улыбку, как и до этого прежде, вот только в этот раз было что-то более тёмное, вспыхнувшее в глазах Лэмбтона, словно она только что дала ему зелёный свет...       Молчание тянулось ещё дольше, и, казалось, в этот раз мужчина не планировал его прерывать. Единственное, что он делал, — это трогал. Взяв её за руку, сжав запястье своими тонкими, оледенелыми пальцами, Генри начал оглаживать костяшку её кисти, обводя ту вокруг и просто проводя пальцем вдоль, но за всё время этого действа он ни разу не отвёл взгляд от лица Лили, всматриваясь, словно ожидая реакции. Девушка попробовала забрать руку, вот только что-то в лице Лэмбтона, были это на миг съехавшие вниз брови или прошедшаяся волна желваков, было неясно, заставило её продолжить сидеть смирно, не дёргаясь лишний раз. Мучительные минуты протекали во внезапно ставшем тяжёлым молчании, уже не освобождая, а просто придавливая к месту, отчего светло-голубые глаза Лили метались куда угодно в этой комнате, лишь бы не на человека перед собой. Девушка, пребывающая словно в своём собственном пузыре, который должен был защитить её от этих пугающих, сверлящих её гетерохромных глаз, напрочь упустила момент, когда прикосновения Лэмбтона переросли в нечто навязчивое, ощутимое, грязное и... Интимное.        Лили вздрогнула, подтягивая ноги к себе и пряча их под стул, продолжая ощущать липкость чужого прикосновения на своём бедре под платьем, а на лице против воли застыла маска испуга, которая почему-то никак не хотела исчезать, и даже если бы она исчезла — эмоции уже были продемонстрированы во всей красе перед тем, чьи глаза ничего не упускают из виду. Покачав головой, сильнее вжимаясь в свой стул, девушка нервно выдохнула, ощущая, как в горле вмиг пересохло, а кончики пальцев на руках и ногах леденеют от страха. Встав из-за стола, Лили быстро прошла мимо Лэмбтона и поднялась на второй этаж, с облегчением отмечая, что мужчина не пошёл за ней, а всё также сидит на месте, смотря в точку перед собой и не мигая, но это не помешало ей чувствовать чужой взгляд на своей спине, пока она скрывалась с первого этажа. А ведь подумать только... Когда она спускалась вниз в сопровождении беловолосого мужчины, у неё ещё были призрачные надежды на своеобразный побег, освобождение отсюда, на то, что ей позволят уйти, но ещё при спуске ей был послан тонкий намёк на то, что она не уйдёт, вот только...       *Проигнорировала... Я проигнорировала это.* — вспыхивало в мыслях Лили, пока она спешно шла по тёмному коридору с огромным желанием вновь войти в ту комнату и, как минимум, закрыться изнутри, получить столь необходимое ей эфемерное чувство безопасности. — *Как и слова Линча... Как и его желания. Господи, Линч... Если бы я только послушала тебя. Если бы мы остались дома...*       Остановившись на месте, ощущая вернувшееся чувство вины и полного бессилия, Лили едва не всхлипнула, но вовремя подавила это в себе, пытаясь в очередной раз взять контроль над слезами, застывшими в глубине глаз и стремящимися вырваться из них прочь. Шелест, раздавшийся справа, напоминающий отдалённое звучание столь родного голоса, которого не хватало сейчас, заставил девушку кинуть взгляд вбок и наткнуться на собственную тень. Это был её единственный спутник в этом тёмном коридоре. Идя вперёд, замечая свою тень, идущую рядом, словно молчаливый поддерживающий спутник, девушка вздрогнула от очередной яркой вспышки, замечая, что рядом с её тенью появился знакомый силуэт, указывающий назад, в сторону лестницы. 

И она обернулась...

      Холодные пальцы грубо дёрнули её голову назад, вынуждая скальп длинных каштановых волос, намотанных на чужую руку, натягиваться, причиняя девушке боль и заставляя её едва не скулить от неприятных ощущений. Ногти мужчины словно специально впивались в кожу головы, оставляя малозначимые сейчас, но уже причиняющие стягивающую боль завтра царапины. Неделикатные прикосновения были не только к голове, но и ко всему остальному телу, а особенно нависшему над ней со спины мужчине нравилось шлёпать и давить на ярко-красное пятно, преобразующееся через несколько дней в отвратительно большую сине-фиолетовую гематому, расплывшуюся на бедре, но даже сейчас она выделялась на бледной коже. Всё же это было ожидаемым последствием, когда её тело соприкоснулось с какой-то тумбочкой в коридоре во время резких действий Лэмбтона.        Очередной толчок, вынудивший всё внутри хрупкого тела девушки сжаться от боли, позволил ей ощутить половой орган Генри внутри себя полностью. Плотно прижавшись к ней со спины, выгнув её тело в унизительной позе с широко расставленными ногами, он грубо начал вбиваться в Лили, сменяя застывшую пластинку шипения и слабых вскриков на более отвратительное произведение, наполненное грязными, пошлыми шлепками, криками боли и плачем от боли. Все действия Лэмбтона, казалось, были направлены лишь на причинение боли: его собственный холод, каждое случайное и целенаправленное прикосновение, периодические удары, грубое проникновение и полное отсутствие даже малейшей нежности в каждом движении. Лили беспомощно вцепилась в подушку перед собой, пытаясь заглушить свои страдания ей, но рука, держащая её за волосы, словно собаку на поводке, не позволила ей прятать свою боль, а заставляла вещать о ней всему миру.       Девушка ощущала каждую венку, каждый сантиметр полового органа, вторгшегося в неё и разрывающего её на куски как физически, так и морально. Чувство игольчатой, судорожно дёргающейся, копящейся внизу живота боли было единственным, что сопровождало пытающуюся подавить рыдания Лили. Секундное отстранение Лэмбтона от неё было мигом облегчения, тем самым глотком свежего воздуха, который был ей так необходим в это мгновение, чтобы не сдаться окончательно, чтобы не сломаться, ведь были люди, ради которых она хотела жить дальше. Дёрганный рывок, и она уже оказывается на спине, глядя в чужое лицо, вглядываясь в гетерохромные глаза напротив и видя, как нечто схожее с удовлетворённой улыбкой расплывается по мужскому лицу, а шрам словно срастается с углом рта, отчего создаётся ощущение, будто над ней сейчас нависло не просто метафорическое, а самое настоящее чудовище.        Жилистая рука грубо хватает её шею, вжимая в кровать, пока сам Лэмбтон вновь пристраивается к её входу. Очередной грубый толчок, который сопровождает на миг отрезвляющая от страха боль в шее. Сильная рука Генри сжимала её горло, пока он толкался в неё, и ей позволялось сделать вдох только тогда, когда он решит остановиться. Лили сипела, пытаясь вывернуться и вырваться из-под своего насильника, царапая его руку и стараясь задеть его лицо, но лишь беспомощно скользила тонкими ногтями по его коже, оставляя слабые розовые царапины и, видимо, не причиняя существенной боли. Когда её горло в очередной раз сжали, на лице Лэмбтона появилась до неправильного кривая и злорадная улыбка, а сам он начал практически вколачиваться в её тело, заставляя вскрикивать и приподнимать бёдра в жалких попытках снизить боль, но лишь усиливая её. Мужчина не останавливался, продолжая сжимать горло Лили одной рукой, а второй впиваясь в кожу её бедра, совершая быстрые и звонкие удары по месту будущей гематомы, не прекращая поступательных движений внутри её тела, издавая низкие стоны, когда удавалось выбить из сипящей от нехватки воздуха девушки очередной крик боли.       Светло-голубые глаза девушки словно начали светлеть ещё сильнее, постепенно закатываясь кверху, пока сама она видела наползающих и забивающих всё пространство вокруг мошек, вызывающих неприятное раздражение на слизистой глаз. Её сопротивление ослабевало. Шлепки кожи о кожу начали звучать слишком отдалённо, позволяя на миг предаться мыслям, что всё это происходит не сейчас, не здесь, не с ней. Оглушительный хлопок раздался возле уха, и за ним последовала ослепительная боль в щеке, расплывающаяся по всему лицу и отдающая в нижнюю челюсть. Заторможенно моргая, Лили вновь ощутила приток воздуха, которого стало слишком много для неё одной, и она начала буквально захлёбываться воздухом. Холодная рука Лэмбтона, сжимающая до этого её горло, скользнула ей на лицо, зажимая рот, плотно прижав нижнюю челюсть к верхней и сквозь нечто напоминающее злобное рычание веля дышать носом как можно медленнее. Ни на миг не останавливаясь, пристально глядя ей в лицо, Генри, переместив ладонь на её подбородок, притянул девушку к себе, впиваясь в её губы, и, совершив окончательный, глубокий толчок, излился внутрь, впиваясь в нижнюю губу Лили и прокусывая её до крови, начиная смаковать на своём языке каждую полученную капельку.       И вот она, растрёпанная, полностью сломленная и униженная, осквернённая и уничтоженная, лежала в дорогой роскошной кровати, ощущая горящей, не то от стыда, не то от грубости, кожей нежный шёлк постельного белья. Неприятное чувство, сравнимое с камнем, осело внизу живота, и этот камень тянул её всё ниже в морскую пучину, наполненную темнотой, болью и страхом. Она чувствовала, что это не было концом, и всё, что ей оставалось делать, — зажмуриться и подавить рвущийся из груди плач, заталкивая его себе глубже в горло, вновь ощущая на оголённых бёдрах холодные пальцы Лэмбтона, ползущие выше...