Часть 23 - Щит на краю света

Ночь на Пандоре не была тихой — она была глубокой, вибрирующей и наполненной жизнью, которая не знала усталости. Это было время, когда планета дышала своим истинным, неоновым светом, превращая каждую тень в источник призрачного сияния. Над Островом Трех Скал небо развернулось во всем своем пугающем величии. Полифем, огромный и неподвижный, занимал почти половину небосвода. Его закрученные газовые вихри, напоминающие мраморные разводы охры и бирюзы, медленно пульсировали, отражая свет Альфы Центавра. Вокруг него, словно свита великого короля, застыли другие луны — маленькие, яркие точки, прорезающие бархатную тьму. Воздух стал густым и влажным, он пах йодом, солью и какими-то далекими ночными цветами, чей аромат доносил до скал океанский бриз. Сам океан преобразился: там, где днем бушевала лазурь, теперь расстилалось поле жидкого сапфира. Каждая волна, разбиваясь об острые коралловые ребра острова, вспыхивала миллиардами мелких искр. Планктон, потревоженный прибоем, горел холодным огнем, оседая на песке светящейся каймой, которая гасла лишь для того, чтобы вспыхнуть вновь под следующим ударом воды. На самом острове скалы сочились светом. Мхи и лишайники, незаметные при свете солнца, теперь светились мягким фосфоресцирующим изумрудом. Тонкие стебли редких растений, умудрившихся закрепиться в расщелинах, дрожали на ветру, рассыпая вокруг себя пыльцу, которая мерцала в воздухе, как крошечные, ленивые светляки. Мир вокруг жил своей жизнью: где-то далеко в глубине острова вскрикнула ночная птица, со свистом пронеслись над водой крылья какого-то хищника, а мерный рокот прибоя создавал низкочастотный гул, похожий на биение сердца самой Пандоры. Но здесь, у кромки леса, этот свет казался чужим и равнодушным. Он не давал тепла. Он лишь подчеркивал одиночество двух фигур, затерянных в этой люминесцентной красоте, где оранжевые угли затухающего костра выглядели как болезненная рана на идеальном синем теле ночи. Нетейам не собирался смыкать глаз. Его внутренний компас, настроенный годами тренировок под суровым надзором отца, твердил одно: на незнакомой территории, будучи раненым и уязвимым, ты обязан оставаться часовым. Он чувствовал ответственность, которая теперь, после всего произошедшего, давила на него тяжелее, чем когда-либо в лесах Оматикайя. Он сидел, неподвижно затылком опираясь о шершавую кору дерева, стараясь дышать глубоко и размеренно. Ночь вокруг него пела на тысячи голосов, и каждый шорох в подлеске заставлял его уши едва заметно подергиваться. Он был воином, сыном вождя, он должен был быть щитом. Но реальность была такова, что его собственный «щит» — левое плечо — пульсировал вязкой, изматывающей болью. Каждое движение, даже малейший вдох, отдавалось резкой вспышкой, напоминающей о том, как близко была смерть. Постепенно окружающий мир — с его шорохами и опасностями — начал отступать, концентрируясь лишь в одной точке соприкосновения. Боль в плече всё еще тянула, но она стала вторичной, глухой, заглушенной странным теплом, которое разливалось по груди от близости другого существа. Тревога воина уступила место затаенному, почти благоговейному трепету. Нетейам скосил взгляд вниз, боясь даже лишний раз вдохнуть, чтобы не нарушить ту зыбкую тишину, что установилась между ними. Голова Лили всё так же покоилась на его плече — тяжелая, по-настоящему доверившаяся ему нагрузка. В неверном, мерцающем свете Полифема её профиль казался отлитым из серебра и тени. Он завороженно рассматривал тонкую линию её носа, полумесяцы ресниц, которые теперь не вздрагивали, и плотно сжатые, даже во сне, губы. В этом холодном сиянии она выглядела почти прозрачной, лишенной той пугающей мощи, с которой она швыряла его на песок, спасая от прибоя. Его взгляд скользнул ниже, к её рукам. Он смотрел на её тонкие, израненные пальцы, безвольно лежащие на темном песке. Кожа на костяшках была содрана, под ногтями запеклась соль и кровь — его кровь и её собственная, перемешанные в этой битве за жизнь. Каждая царапина на её руках была для него как безмолвный упрек. Она тащила меня через океан... — горько подумал он, и это осознание обожгло его изнутри, словно глоток крепкого напитка людей неба. — Она не издала ни звука, когда волны били её о скалы, когда острые рифы впивались в её плоть. Она просто делала то, что должно, без колебаний и жалоб. А я... я, рожденный воином, едва могу справиться с болью в одном плече, пока она, выгоревшая дотла, отдавшая последние крохи сил, всё еще умудряется дарить мне опору. Он всматривался в изгиб её шеи, где мерно, едва заметно пульсировала жилка. В груди шевелилось странное, жгучее чувство, похожее на стыд, смешанный с чем-то глубоким и пока безымянным. Его восхищение этой женщиной, которая технически всё еще оставалась для него чужаком, «небесным человеком» в оболочке рекома, переплеталось с полным недоумением. В ней не было на’вийской крови, её тело было продуктом лабораторий — тех самых мест, где создавали орудия для уничтожения его народа. Она должна была быть холодной, расчетливой машиной. Но сейчас, наблюдая за тем, как её дыхание — частое и поверхностное — едва ощутимо касается его кожи, он не видел в ней врага. В этой мертвенной тишине острова она казалась ему более «своей», чем любой из воинов Оматикайя, с которыми он тренировался с детства. Он видел в ней ту же первобытную преданность жизни, ту же тихую, несгибаемую ярость, что всегда жила в сердце его матери. Лили была как лесной пожар, который невозможно потушить — она либо спасала, либо выжигала всё до основания. И сейчас она выбрала спасение, полностью уничтожив себя ради него. Нетейам зажмурился на мгновение, пытаясь осознать эту странную близость. Он был принцем леса, она — тенью из прошлого его отца, но здесь, на краю мира, под равнодушным взором планет, они были просто двумя израненными душами, делящими одно тепло на двоих. Он кожей чувствовал, как её дыхание — едва уловимое, теплое — щекочет его шею. Этот ритм был единственным, что сейчас имело значение, он перекрывал даже гул его собственной пульсирующей раны. Нетейам ощущал хрупкость момента: Лили, всегда собранная, жесткая и опасная, сейчас была полностью во власти сна, беззащитно прижавшись к нему. Её вес на его плече не был обузой — он был якорем, который удерживал его в реальности, не давая провалиться в лихорадочное забытье. В слабом биолюминесцентном свете леса он замечал мельчайшие детали, которые раньше ускользали от него. Как прядь её волос запуталась в бусинах на его шее, как её пальцы, исцарапанные и покрытые гарью, едва заметно подергивались, словно она всё ещё продолжала сражаться в своих снах. Нетейам осторожно, боясь вызвать даже малейшее колебание воздуха, чуть склонил голову, чувствуя запах моря, пороха и чего-то странно-родного, исходящего от её кожи. Это была близость вопреки всему: вопреки логике, вопреки войне и крови, что стояла между их народами. В эту секунду границы стерлись. Больше не было «Небесного человека» и «На’ви», не было врагов и союзников. Осталась только эта тихая связь, пульсирующая в такт двум измученным сердцам, и осознание того, что в огромной, холодной вселенной они — единственное спасение друг для друга. Мир сузился до этого крошечного пространства между ними, до звука её мерного дыхания и тепла. На мгновение ему показалось, что время замерло, даруя им обоим передышку от боли и вечного бегства. Но тишина ночи, прежде дарившая покой, начала постепенно давить на виски. Сладкое оцепенение, пришедшее вместе с близостью Лили, коварно смешивалось с нарастающей слабостью. Нетейам почувствовал, как реальность начинает ускользать, превращаясь в зыбкое марево, и это заставило его вздрогнуть, возвращаясь к действительности. Нетейам изо всех сил старался держать веки открытыми, но борьба с собственным телом становилась проигрышной. Он следил за гипнотическим танцем искр над костром, пытаясь фокусироваться на ярких оранжевых точках, чтобы не дать сознанию окончательно угаснуть. Однако зрение то и дело подводило его: огненные всполохи расплывались, превращаясь в длинные золотистые нити, которые переплетались в причудливые узоры, напоминающие светящиеся связи Эйвы. Усталость не была просто желанием забыться — она накатывала тяжелой, свинцовой волной, парализующей мышцы и замедляющей мысли. Это был закономерный итог запредельного стресса, бесконечного бега и потери крови, которая оставила после себя лишь звон в ушах и холод в кончиках пальцев. Он чувствовал, как голова Лили становится всё тяжелее на его плече. Каждое её ровное, глубокое дыхание отдавалось вибрацией в его груди, и это живое тепло было единственным якорем, удерживающим его в реальности. Нетейам боялся даже сменить положение затекшей спины, боясь спугнуть её редкий, целительный сон. В этой зыбкой ночной тишине он отчаянно цеплялся за хрупкий момент, где не существовало войн, клановых обязательств и болезненных предательств. Здесь, в круге тускнеющего света, они были просто двумя существами, вырванными из когтей смерти. Еще немного... — приказал он себе, чувствуя, как веки становятся неподъемными, словно отлитыми из камня. — Я должен дождаться рассвета. Я — воин, я — часовой. Я не могу подвести её сейчас, когда она так беззащитна. Превозмогая онемение, он медленно потянулся здоровой рукой к кучке хвороста, которую Лили так заботливо приготовила перед тем, как силы окончательно оставили её. Пальцы нащупали сухие, шершавые ветки — последние крупицы их скудного запаса. Нетейам действовал предельно аккуратно, затаив дыхание, чтобы не потревожить спящую спутницу. Когда он подбросил древесину в угасающее пламя, костер благодарно отозвался сухим треском. Оранжевый свет на мгновение вспыхнул с новой силой, ярко выхватив из хищной темноты их сплетенные тени на сером песке. На мгновение эти тени показались ему единым целым, неразрывным контуром, защищенным от всего внешнего мира. Этот резкий всполох огня стал последним, что он запомнил четко. Последний рубеж сопротивления воли был окончательно сломлен изможденным телом. Его сознание, измученное борьбой за выживание, начало медленно соскальзывать в густую, обволакивающую темноту. В голове еще мелькнула слабая, угасающая мысль о том, что он плохой часовой и подводит доверие отца, но ощущение веса её головы на плече и мерный, убаюкивающий рокот прибоя окончательно лишили его сил. Нетейам даже не заметил, как его собственный подбородок мягко опустился на её макушку, впитывая запах её волос, перемешанный с гарью и солью. Мышцы его шеи расслабились, и он провалился в тяжелый, глубокий сон, лишенный тревог. Впервые за долгое время он перестал сжимать кулаки и прислушиваться к враждебным звукам леса, доверив свою жизнь не остроте собственного лука и не бдительности инстинктов, а глубокой тишине этого острова и теплу женщины, которая стала его единственной опорой в этом хаосе. Тьма поглотила остатки костра, но они продолжали согревать друг друга, сплетаясь в единый кокон среди безмолвных скал. В этом глухом ночном покое время словно перестало существовать, и границы между внешним миром и внутренними страхами окончательно размылись. Напряжение, державшее их обоих на грани последние сутки, сдалось под натиском изнеможения, и реальность скалистого берега начала медленно, слой за слоем, осыпаться, уступая место зыбким образам. Сон обволакивал Нетейама, словно теплые прибрежные воды в самый тихий полдень. Боль в плече, еще недавно терзавшая его каленым железом, вдруг отступила, растворившись в густом, медовом мареве подсознания. В этом сне он наконец-то был дома. Его сознание перенеслось в тот самый лес, который он помнил каждой клеткой своего тела. Это был полдень в Оматикайя — время, когда высокие кроны Дерева-Дома пропускали сквозь себя столбы ослепительного золотого света. Воздух в лесу был настолько плотным и живым, что его, казалось, можно было пить, как сладкий сок плодов упхи. Пахло нагретой корой, влажным мхом и тем самым неповторимым ароматом дома, который невозможно найти больше нигде во Вселенной. Нетейам видел себя стоящим на высокой, пружинящей ветке. Он чувствовал под босыми ступнями надежную шероховатость дерева, а его хвост лениво покачивался, ловя ритм лесного ветра. Вокруг него кипела жизнь, но она была мирной. Где-то внизу раздавался переливчатый смех Тук и наставительный голос Кири, а над головой с шумом проносились стаи пестрых лесных птиц. Мир был пронизан золотистым солнечным светом, который пробивался сквозь изумрудный шатер листвы, рисуя на его синей коже причудливые узоры. Воздух в этом сне был настолько чистым и прохладным, что каждый вдох казался глотком горного ручья. Нетейам ощущал каждой клеточкой своего тела ту забытую гармонию, когда ты не ждешь удара в спину, а тишина леса — это не затишье перед бурей, а колыбельная самой Эйвы. — Смотри, Нетейам! — звонкий, полный азарта голос Ло’ака заставил его обернуться. Брат висел вниз головой на соседней лиане, скалясь в своей типичной озорной манере. В этом сне на лице Ло’ака не было шрамов от недавних сражений, а в его глазах не читалось вечное желание что-то кому-то доказать. Они были просто двумя братьями в их законном королевстве. Ло’ак выглядел так, словно сама гравитация была его лучшим другом, и в этом взгляде Нетейам читал только чистую, незамутненную радость. Нетейам почувствовал, как по его телу разливается невероятная легкость. Он прыгнул — и это был полет, лишенный страха падения. Его мышцы работали идеально, связки были крепкими, а дыхание — ровным и глубоким. В этом сне не было той раздирающей боли в плече, не было липкого пота и застилающей глаза пелены. Он чувствовал себя всемогущим, единым целым с этой огромной биолюминесцентной сетью. Он бежал по переплетенным ветвям, и лес расступался перед ним, словно узнавая своего истинного сына. Его движения были текучими, как ртуть; он не просто бежал — он танцевал на высоте сотен метров над землей. Каждое растение, мимо которого он проносился, вспыхивало в ответ на его присутствие нежным бирюзовым светом. Огромные листья папоротников сворачивались и разворачивались, приветствуя его, а светящиеся споры лесных цветов кружились вокруг него, словно крошечные звезды. Это была симфония узнавания: он принадлежал лесу, а лес принадлежал ему. Нетейам коснулся ладонью ствола древнего дерева, пролетая мимо, и почувствовал мощный, ровный пульс планеты. Здесь, в этом сне, он не был беженцем или солдатом. Он был частью Великого Равновесия, и это знание дарило ему такой покой, какого он не знал с того самого момента, как «небесные люди» вернулись, чтобы сжечь их мир. Каждое движение приносило наслаждение, каждый прыжок был гимном жизни, и он хотел, чтобы этот бег сквозь сияющую зелень длился вечность. В какой-то момент он остановился на краю огромного обрыва, откуда открывался вид на парящие горы Аллилуйя. Они величественно дрейфовали в океане облаков, окутанные дымкой и каскадами водопадов. Нетейам замер, подставив лицо мягкому ветру. В этом мгновении не было ни войны, ни РДА, ни ответственности за весь клан. Он не был «будущим вождем» или «солдатом», он был просто частью великого целого. Он еще не успел обернуться, но уже знал, кто стоит позади. Ощущение было настолько знакомым и теплым, что по коже пробежала волна мурашек — это был не тот давящий контроль, к которому он привык за годы войны, а нечто давно утраченное, почти забытое. Он почувствовал, как тяжелая, мозолистая ладонь легла ему на плечо. В этом жесте не было ни приказа, ни проверки готовности, ни немого укора за ошибки. Только спокойная, непоколебимая сила. Джейк стоял рядом, его высокая фигура заслоняла собой все тени, которые могли бы прокрасться в этот сон. Нетейам скосил глаза и увидел профиль отца: черты лица Джейка были расслаблены, морщины тревоги у глаз разгладились, а взгляд был направлен вдаль, туда, где Полифем медленно тонул в океане золотистых облаков. В этот момент Джейк не был полковником или вождем, требующим отчетов. Он был просто отцом. Его рука на плече сына ощущалась как нерушимый щит, закрывающий Нетейама от всего мира, от пуль, ответственности и смерти. Это было чувство абсолютной, первобытной защищенности — той самой, когда ты понимаешь, что пока он рядом, с тобой ничего не может случиться. — Смотри, сын, — негромко произнес Джейк. Его голос в этом сне не гремел сталью, он звучал мягко, как рокот далекого грома. — Видишь это? Это то, ради чего мы здесь. Нетейам глубоко вдохнул, чувствуя, как его легкие наполняются ароматом родного леса, и на мгновение прикрыл глаза. Ему казалось, что если он сейчас позовет Великую Мать, она не промолчит. Он почти слышал её ответ в тихом, ласковом шелесте листвы, который проносился над их головами. «Всё хорошо, Нетейам, — шептал лес миллионами голосов. — Ты на своем месте. Ты дома. Ты в безопасности». Под этой надежной рукой отца вся тяжесть последних дней, вся кровь на песке и холод в груди окончательно испарились. Он снова был маленьким мальчиком, который мог просто стоять и любоваться закатом, зная, что его тыл прикрыт самой надежной силой на Пандоре. И в этом медовом сиянии сна Нетейам впервые за долгое время позволил себе просто быть, не думая о долге и завтрашнем дне. Сон был настолько ярким, что Нетейам ощущал даже прикосновение мягких семян Дерева Душ к своей коже — они кружились вокруг него, словно крошечные белые духи, лаская лицо и руки. Он хотел остаться здесь навсегда. В этом лесу, где воздух пахнет миром, а единственной заботой был выбор следующей ветки для прыжка. Он скучал по этой простоте так сильно, что во сне на его губах появилась слабая, болезненно-счастливая улыбка. Это было чистое, ничем не омраченное счастье — то самое, которое он потерял в день, когда первый корабль небесных людей вновь прожег небо Пандоры. Золотистое марево заката начало медленно густеть, обретая иную плотность и глубину. Образ отца и панорама бескрайнего неба не исчезли резко, а начали трансформироваться, словно капля смолы, медленно сползающая по коре дерева, меняя свою форму, но сохраняя внутренний свет. Пространство вокруг него сжалось, становясь более уютным, интимным и бесконечно родным. Нетейам стоял посреди залитой мягким, мерцающим светом поляны. Это было то самое сакральное место в лесах Оматикайя, где он провел свои лучшие годы, где он знал каждый изгиб выступающих корней и каждую игру тени на бирюзовых листьях. Под его босыми ступнями вновь была твердая, живая земля, укрытая плотным ковром из фосфоресцирующего мха. Стоило ему сделать шаг, как мох под ногой едва заметно пульсировал, отвечая на его присутствие мягкой волной изумрудного сияния, которая медленно затухала, прежде чем вспыхнуть под следующим шагом. Высокие деревья-исполины, чьи необхватные стволы уходили в недосягаемую высь, окружали поляну плотным кольцом. Они стояли неподвижно, словно старые, мудрые стражи, охраняющие его покой. Воздух здесь был неподвижен и густ, пропитан запахом нагретой древесины и влажной папоротниковой тени. Нетейам медленно повернулся вокруг своей оси, впитывая каждую деталь. Здесь не было ветра, не было шума океана, не было криков раненых. Только тихий, едва различимый гул самой планеты, басовитая вибрация жизни, проходящая сквозь почву. Он протянул руку и коснулся свисающей лианы; она была прохладной и гладкой, словно приветствуя его возвращение. В этом уголке подсознания время окончательно утратило свою власть. Он чувствовал, как лес узнает его, как каждая травинка и каждое насекомое в подлеске склоняются перед ним в немом приветствии. Это было возвращение блудного сына в лоно истинной матери. Нетейам закрыл глаза, позволяя этому чувству безграничного единения заполнить все пустоты в его израненной душе, осознавая: в этом месте он не просто защищен — он бессмертен, он дома, и ни одна тень не посмеет переступить границы этого священного круга. Но внезапно по идеальной глади его видения пошла едва заметная рябь. Тишина, которая мгновение назад казалась целебной, вдруг стала слишком тяжелой, вакуумной. Звуки леса — щебет птиц и стрекотание насекомых — не затихли, они просто начали звучать неестественно, словно зацикленная запись, теряющая четкость. Бирюзовое свечение мха под его ногами дрогнуло и сменило оттенок на тревожный, мертвенно-бледный. Нетейам почувствовал, как по его загривку пробежал холод, не имеющий ничего общего с лесной прохладой. Тени от деревьев-исполинов начали удлиняться, расползаясь по поляне черными кляксами, вопреки направлению солнечного света. Сами стволы деревьев вдруг показались ему не стражами, а высокими, глухими стенами, которые стремительно сжимались вокруг него. Он сделал глубокий вдох, ожидая почувствовать привычный аромат покоя, но вместо этого его легкие обожгло странным, холодным воздухом. Этот воздух не пах влажной землей или цветами. В нем отчетливо проступил резкий, металлический привкус крови и соленая едкость океанского шторма. Реальность сна начала трескаться, как тонкий лед. Мягкий мох под ступнями вдруг стал жестким и колючим, превращаясь в холодную гальку. Золотистый свет над головой померк, сменяясь пепельным маревом, и Нетейам с ужасом осознал, что лес вокруг него больше не живой — он медленно превращается в серый скелет, лишенный красок. Сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, внезапно пропустило удар, а затем зачастило, вгоняя в кровь ледяной адреналин. Иллюзия дома рушилась, обнажая под собой нечто темное и неумолимое, что прорывалось сквозь его защиту из самого сердца ночного берега. Нетейам медленно пошел вперед, и с каждым шагом внутри него росло необъяснимое, липкое чувство тревоги. Лес выглядел как обычно, но в нем что-то было катастрофически «не так». Цвета казались слишком насыщенными, почти ядовитыми: бирюзовый свет растений резал глаза, а тени между деревьями были неестественно густыми и неподвижными. Птицы не пели — они издавали странные, рваные звуки, похожие на помехи в радиоэфире. Ветер не шелестел листвой, а доносил отдаленный, едва уловимый гул, от которого неприятно вибрировало в ушах. Это не был лес его детства; это была его искаженная копия, декорация, за которой скрывалось нечто зловещее. «Я дома... я должен чувствовать себя дома», — твердил он себе, но его хвост нервно подергивался, а уши были прижаты к голове. Каждое дерево теперь казалось ему застывшим врагом, а знакомые тропы вели в никуда. Предчувствие беды сгущалось вокруг него, как тяжелый, непроницаемый туман. Нетейам сделал еще несколько шагов по затихающему, покрытому серым пеплом мху своего сновидения, и мир вокруг него окончательно застыл, лишаясь красок и звуков родного леса. Он вышел на ту самую поляну, где когда-то, в другой жизни, его путь пересекся с Лили. Это место должно было вызвать в нем ярость или хотя бы настороженность, ведь именно здесь началась цепь событий, приведшая к их нынешнему положению, но сейчас оно вызывало лишь холод в животе. Сама поляна в этом искаженном сне выглядела иначе. Деревья, окружавшие её, были лишены листвы; их голые, узловатые ветви тянулись к пепельному небу, словно костлявые пальцы, пытаясь ухватиться за угасающий свет. Воздух здесь был неподвижен и тяжел, пропитан запахом озона и застарелой гари. Биолюминесценция мха под ногами погасла, сменившись безжизненной, мертвенно-бледной серостью. Это было кладбище воспоминаний, лишенное надежды на возрождение. Нетейам остановился у края поляны, чувствуя, как его сердце сжимается от странного, болезненного чувства ностальгии. Он помнил, как впервые увидел её здесь — эту колючку, эту тень из прошлого своего отца, которая ворвалась в его жизнь, нарушив все правила и законы. Он помнил её яростный взгляд, её пугающую мощь и ту немую боль, что читалась в её глазах, когда она поделилась с ним своими переживаниями. Именно здесь, на этой самой поляне, под равнодушным взором планет, они впервые столкнулись — не как враги, а как две израненные души, ищущие утешения в этом огромном, холодном мире. И это воспоминание, несмотря на всё то, что произошло потом, вызывало в нем странную, щемящую грусть. В центре поляны, прямо там, где они столкнулись в первый раз, стояла она. Лили стояла неподвижно, спиной к нему, и её фигура казалась отлитой из серебра и тени в этом неверном, мерцающем свете. На ней была та же самая одежда, что и в день их первой встречи, и её волосы были заплетены в ту же самую тугую косу. Она не шевелилась, не издавала ни звука, словно ожидая его, и Нетейам почувствовал, как его сердце начинает биться чаще, вгоняя в кровь ледяной адреналин. Иллюзия дома рушилась, обнажая под собой нечто темное и неумолимое, что прорывалось сквозь его защиту из самого сердца ночного берега, и Нетейам с ужасом осознал, что этот сон — не убежище, а ловушка, из которой ему не выбраться. Но он замер, не в силах сделать и вдоха, пригвожденный к месту этим внезапным, зловещим безмолвием. — Лили? — позвал он, и его голос, обычно уверенный, звонкий и твердый, прозвучал до странного тихо, почти жалобно. Он надломился и беспомощно затерялся в этой звенящей, стерильной пустоте искаженного леса, где даже эхо казалось мертвым и искусственным. Она не обернулась сразу. Между ними, словно невидимая стена, начал сгущаться холод — плотный, физически ощутимый, он не просто кусал кожу, а пробирался под нее, в самую кровь. Нетейам видел, как по нежным, светящимся лепесткам растений у её ног поползла белесая корка инея, с тихим хрустом убивая их живое сияние. Воздух вокруг Лили задрожал от изморози, превращаясь в густую, ледяную взвесь. Нетейам заставил себя сделать шаг вперед, и в этот момент она начала медленно, почти механически поворачиваться. Её лицо... оно не было лицом того опасного, язвительного и торжествующего врага, которого он привык видеть в прицеле или в пылу их первых встреч. Оно было пугающе бледным, почти прозрачным, словно вырезанным из тонкого, хрупкого льда, который вот-вот треснет от малейшего прикосновения. Кожа, обычно отливавшая здоровым блеском, теперь казалась пепельной, а под глазами залегли глубокие, болезненные тени, подчеркивающие её невыносимую усталость. В её взгляде, где всегда горел несгибаемый огонь решимости, гордости и едва скрываемой насмешки, теперь застыла бескрайняя, глубокая боль и немая, отчаянная мольба. Лили смотрела не на него, а будто сквозь, в ту бесконечную темноту, что пожирала лес за его спиной. Её губы, посиневшие и покрытые мелкими трещинками от холода, едва заметно дрожали, беззвучно складывая слова, которые он боялся услышать. — Нетейам... — её шепот не коснулся его ушей, он ворвался прямо в разум, резонируя в черепе и вызывая резкую, ослепляющую вспышку боли в левом плече. Этот звук был как удар наэлектризованного кнута. — Помоги... мне... так холодно... В ту же секунду всё, что делало её воином, начало рассыпаться прямо на его глазах. Тяжелая, угловатая экипировка РДА, которую он привык воспринимать как символ угрозы, вдруг утратила свою форму. Бронежилет, грубые нашивки с серийными номерами и тугие ремни превращались в грязные, серые лохмотья. Они таяли и стекали с её плеч, словно старый, перемешанный с землей снег под первыми лучами мертвого солнца. Вместе с этой броней исчезала и её броня внутренняя. Лили больше не выглядела как солдат, способный выстоять против целого мира; перед ним была лишь изломанная, напуганная женщина, чьи жизненные силы выгорели до самой пепельной основы. Лили начала оседать на землю — медленно и до ужаса беспомощно. Это движение напоминало падение подрезанного под самый корень экзотического цветка, чьи яркие лепестки внезапно поникли и коснулись липкой грязи. Её пальцы, когда-то уверенно и смертоносно сжимавшие рукоять ножа, теперь судорожно вцепились в пустой, холодный воздух. Она пыталась нащупать хоть какую-то опору в этой распадающейся реальности, но находила лишь пустоту. Лес вокруг них окончательно сдался. Краски, еще мгновение назад казавшиеся родными, выцвели до безжизненного свинцового цвета. Фосфоресценция растений погасла с тихим, почти не слышным шипением, словно кто-то разом задул все свечи в огромном храме природы. И единственным ярким, мучительным пятном в этой мертвой, серой пустоте осталась она. Она сжималась в комок на истлевшем, почерневшем мхе, и этот контраст между её хрупкостью и окружающей тьмой заставлял сердце Нетейама обливаться кровью. Она больше не была врагом, не была тенью прошлого. Она была лишь дрожащей, угасающей тенью, захлебывающейся в собственном безмолвном крике. Ему хотелось броситься к ней, закрыть её собой от этого пепла, но его собственные ноги казались налитыми свинцом, приковывая его к месту, где он мог лишь наблюдать за её медленным угасанием. Граница между сном и явью истончилась, как старая ткань, натянутая до предела. Тишина мертвого леса в его сознании вдруг взорвалась гулом прибоя, и образы прошлого начали болезненно сталкиваться с настоящим. Он видел её там, на серой поляне, но чувствовал её здесь — рядом, на холодном берегу. Это противоречие стало невыносимым, заставляя его дух метаться между двумя мирами. Нетейам рванулся к ней, забыв о страхе, о том, кто она и кто он. Он просто хотел схватить её, согреть, закрыть собой от этого наползающего инея, который уже начал покрывать её плечи в его видении. Но стоило ему сделать резкий выпад, как левое плечо прошила такая неистовая, дикая боль, что в глазах на мгновение потемнело. Эта боль была живой; она кусала сухожилия и дробила кость, возвращая его из медового марева сна в жестокую реальность. Это была та самая рана, которую Лили так отчаянно пыталась спасти, и теперь она кричала о себе, вырывая его из иллюзии. Его пальцы коснулись её плеча в отчаянной попытке удержать, не дать ей окончательно раствориться в наступающей темноте, но вместо ожидаемого тепла живой кожи он наткнулся на ледяную стену реальности. Этот холод был нечеловеческим, абсолютным. Он не просто обжег пальцы — он пронзил всю его левую руку, мгновенно добравшись до раненого сустава. Там он смешался с той пульсирующей агонией, что уже разрывала плечо, превращая тупую боль в нечто острое, как зазубренное лезвие. Ощущение было таким, словно в открытую рану влили жидкий азот, замораживая мышцы и одновременно выжигая нервные окончания. Сон вокруг начал идти трещинами. Красивые, искаженные джунгли Оматикайя пошли рябью, как отражение в воде, в которую бросили горсть камней. Нетейам видел, как лицо Лили — то самое, бледное и молящее — начинает дробиться на тысячи мелких, несовпадающих осколков. Её фигура задрожала, теряя четкие контуры, словно она была нарисована акварелью, на которую внезапно пролили соленую морскую воду. Вместо её голоса, прежде тихого и доверительного, в ушах возник новый, пугающий звук. Это был не шепот. Это был резкий, ритмичный стук, похожий на удары тяжелого камня о камень или на сухой скрежет переламываемых костей. Звук нарастал, становясь оглушительным, он пульсировал в такт его собственной крови, заполняя всё пространство сна и вытесняя из него остатки изумрудного леса и золотистого неба. С каждым этим ударом реальность сна осыпалась черным пеплом, обнажая под собой лишь бесформенную, холодную пустоту. Боль в плече, до этого момента скрытая за пеленой сновидения, внезапно вспыхнула с новой, неистовой силой. Она больше не была тягучей — теперь она напоминала раскаленный крюк, который впился в сухожилия. Казалось, кто-то невидимый и жестокий дергает за тонкую нить, привязанную прямо к открытой ране, вытаскивая Нетейама на поверхность, в мир живых. Джунгли окончательно превратились в серый шум. Мир содрогнулся, и он почувствовал, как его тело пронзает настоящий, физический холод. Стук не прекратился — он просто сменился ритмичным биением его собственного сердца, которое колотилось о ребра, как пойманная птица. Лили перед ним вдруг начала стремительно тускнеть, словно само пространство между ними стало поглощать свет. Она больше не тянула к нему руки, ища защиты — она сжималась, становясь всё меньше и призрачнее, превращаясь в крошечную, едва пульсирующую точку света в бесконечной, бездонной черной пустоте. Это было похоже на то, как гаснет последняя искра в костре, когда ледяной ветер слизывает тепло с углей. — Лили! — хотел крикнуть он, вкладывая в этот зов всю оставшуюся волю, всё отчаяние своего израненного сердца. Но вместо ясного, звонкого крика воина из его горла вырвался лишь жалкий, хриплый стон, который тут же утонул в вязком безмолвии распадающегося сна. Голос подвел его, как подвело и тело, лишая последней возможности удержать её. В ту же секунду мир сна окончательно лопнул, как перетянутая струна. Иллюзия джунглей, тепла и дома рассыпалась на острые, жалящие осколки. Последнее, что Нетейам успел увидеть в этом агонизирующем бреду — её золотые глаза. На краткое, ослепительное мгновение они вспыхнули невозможной, сверхъестественной силой, сияя ярче, чем газовый гигант Полифем в зените. В этом взгляде смешалось всё: её нерасказанная боль, её странная нежность и немое прощание. А затем... они погасли. Свет исчез, оставляя Нетейама один на один с наступающей, хищной стужей, которая жадно потянулась к его горлу. Этот болевой шок, рожденный в глубине разорванного плеча, вперемешку с арктическим холодом реального предрассветного часа, буквально вышвырнул Нетейама из сна. Это было не пробуждение, а резкий, болезненный удар о поверхность реальности. Нетейам распахнул глаза, судорожно, со свистом втягивая ртом воздух, словно только что вынырнул с огромной глубины прямо в ледяную воду. Его тело дернулось от резкого возвращения в реальность, и это мимолетное движение тут же отозвалось в плече ослепляющей вспышкой агонии. Сердце колотилось о ребра, как раненый зверь, запертый в тесной клетке, а перед глазами всё еще стояло бледное, измученное лицо Лили из его кошмара. Её безмолвные крики о помощи продолжали гудеть в его ушах, но теперь они странным образом синхронизировались с тем самым звуком, который вырвал его из забытья. Ритмичный стук не исчез. Он стал реальностью. Нетейам, всё еще не до конца понимая, где заканчивается бред и начинается жизнь, почувствовал, как его правое плечо, на котором всё так же покоилась голова Лили, буквально вибрирует. Холод, который он чувствовал во сне, был здесь — он пропитывал его кожу, исходя от неё мощным, мертвенным потоком. Стук зубов Лили, такой четкий, сухой и частый в пугающей тишине ночи, стал тем самым моментом, который окончательно отрезал путь назад, в мир грез. Нетейам осознал: она не просто спит. Её бьет такая крупная, неуправляемая дрожь, что вибрация передается его собственному израненному телу, отдаваясь эхом в каждой кости. Он попытался пошевелиться, но раненое левое плечо тут же отозвалось резкой, вспарывающей агонией, словно в рану снова загнали раскаленный добела клинок. Перед глазами на мгновение рассыпались черные искры, смешиваясь с остатками искр погасшего костра. Нетейам стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой, и из его горла вырвался приглушенный рык. Превозмогая тошноту и слабость, он медленно, сантиметр за сантиметром, отстранился от шершавой коры дерева, чтобы взглянуть на неё. Состояние Лили привело его в подлинный ужас. Она больше не была той сильной, уверенной женщиной, что вытащила его из бездны. Теперь она казалась маленькой, почти хрупкой, словно её внутренний стержень внезапно надломился под весом того, что она пережила. Её тело сотрясала такая крупная, неуправляемая дрожь, что мелкий песок под ней пришел в движение, разлетаясь от каждого содрогания её мышц. Стук зубов был настолько частым и механическим, что напоминал стрекотание ядовитого насекомого в густых зарослях джунглей. — Эйва, Мать... что с тобой? — прошептал он. Голос его дрожал, а паника начала заполнять грудь, вытесняя остатки самообладания воина. Он видел, как её веки мелко подергиваются, но она не приходила в сознание. Лили была заперта внутри собственного ада, и её тело, израсходовав весь запас тепла и сил на его спасение, теперь просто сдавалось холоду острова. Нетейам понял, что костер, который он так старательно поддерживал, окончательно выгорел, оставив их беззащитными перед ночным туманом. Он смотрел на неё — на женщину, которая стала его щитом, и чувствовал, как внутри него растет разрывающее чувство вины. Она замерзала, и она замерзала из-за него. Он протянул правую, здоровую руку и осторожно коснулся её щеки. Нетейам тут же отпрянул, словно обжегся. Контраст был невыносимым: её кожа была ледяной снаружи, покрытой липким, холодным потом, но под этим слоем холода чувствовался испепеляющий, нездоровый жар. Лихорадка пожирала её изнутри, пока снаружи её сковывал арктический озноб. Нетейам спохватился, его движения стали лихорадочными, хаотичными. Он никогда не видел ничего подобного. На'ви болели редко, и их болезни лечились травами, песнями Тсахик и теплом общины. Здесь не было никого. Только он — раненый, едва стоящий на ногах, и она — умирающая в этом неоновом сиянии. — Лили, очнись! Слышишь? Посмотри на меня! — он слегка потряс её за плечо, но каждое это движение отдавалось в его собственной ране каскадом искр. Он понятия не имел, что делать. Его учили охотиться, сражаться, выслеживать врага и защищать семью. Его учили выживать в лесу, но никто не учил его, как спасти «небесного человека», чье тело реагировало на инфекцию и истощение так пугающе иначе. Он попытался подтянуть её ближе к угасающим углям костра, но плечо отозвалось такой болью, что он едва не потерял сознание. Стон сорвался с его губ, смешиваясь с её тяжелым, рваным дыханием. Нетейам смотрел на свои руки, на её бледное лицо, на догорающие искры и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Я должен что-то сделать... Я не могу позволить тебе уйти вот так... не после того, что ты сделала, — билось в его голове. Он видел, как её веки мелко дрожат, но глаза не открывались. Она была в бреду, глубоко внутри того ледяного кошмара, из которого он сам только что вырвался. Там, на обледенелой поляне своего подсознания, она сражалась с невидимыми демонами, и этот страх — настоящий, липкий страх, что она просто не проснется, что её дух навсегда останется в серой пустоте — заставил его забыть о собственной агонии. Нетейам понял: времени больше нет. Секунды утекали вместе с остатками её тепла. Он снова потянулся к ней, игнорируя протестующий крик собственного тела. Каждое движение ощущалось так, словно в его суставы залили расплавленный свинец, но он был готов на всё, лишь бы унять этот страшный, смертельный стук её зубов. Дрожь Лили переросла в нечто пугающее. Это были уже не просто спазмы от пронизывающего морского ветра, а судорожные рывки изможденного организма, который перешел в режим последнего, отчаянного выживания. Её тело больше не принадлежало ей самой — оно выгибалось, мышцы каменели, а затем резко расслаблялись в хаотичном ритме. Сознание Лили окончательно покинуло берег Острова Трех Скал, уносясь в лабиринты лихорадочного бреда, где не было ни его голоса, ни тепла костра. Нетейам видел, как её голова запрокинулась, открывая беззащитную линию шеи, по которой пробегала судорога. В тусклом свете он заметил, что её кожа стала пугающе прозрачной, а дыхание — прерывистым и поверхностным, словно она забывала, как делать следующий вдох. Нет, только не так, — билось у него в голове. — Ты не можешь уйти вот так, после всего. Забыв о правилах, о боли и о том, что она — «небесный человек», Нетейам здоровой рукой обхватил её за плечи, с силой притягивая к себе. Он пытался создать из своего тела живой щит, кокон, который мог бы остановить эту разрушительную вибрацию. Он чувствовал, как её ледяная кожа обжигает его грудь, как её судороги отдаются в его собственных ранах, но не разжимал объятий. Теперь он был единственным источником тепла в этом замерзающем мире, и он был полон решимости отдать ей всё до последнего вздоха, лишь бы вырвать её из лап той обледенелой поляны, которую он видел во сне. — Нет... не надо... Джейк, скажи им... — сорвалось с её потрескавшихся, посиневших губ. Голос Лили был хриплым, едва узнаваемым, лишенным всякой командной стали. В нем сквозила такая первобытная, детская беззащитность, что Нетейаму стало больно дышать. Это не был голос солдата РДА — это был голос потерявшегося ребенка, который взывает к единственным авторитетам, которых знал и любил. Она начала метаться в его руках. Её голова судорожно моталась из стороны в сторону по его плечу, а пальцы, лишенные былой силы, впивались в холодный песок, глубоко загоняя серые песчинки под ногти, словно она пыталась зацепиться за саму почву Пандоры, чтобы её не унесло окончательно. — Грейс? Где она... Грейс, всё идет не так... — Лили звала ту, кого Нетейам знал только по рассказам отца как великую женщину из народа небесных людей. В бреду Лили искала её защиты, её мудрости, как будто Грейс Августин могла прийти и остановить этот кошмар. — Норм, я не вижу... показатели... — шептала она, переходя на рваный, захлебывающийся английский. Слова тонули в стуке её зубов. — Слишком много крови... Джейк, это была не я... я не хотела... Нетейам чувствовал, как её тело выгибается дугой в очередной конвульсии. Она металась между именами тех, кто когда-то был её миром: Максом, Нормом, Грейс. Она звала старых друзей отца, людей из «Адских врат», которых она считала своей семьей до того, как всё рухнуло. Каждое имя, произнесенное с такой мукой, было как удар ножа. — Лили, тише... я здесь, — Нетейам прижал её к себе еще крепче, пытаясь своим телом заглушить её дрожь. Но она его не слышала. Перед её закрытыми глазами проносились кадры из прошлого: лаборатории, старые терминалы связи, споры с его отцом, когда тот еще был человеком. Она заново переживала моменты выбора, который разрушил её жизнь. — Макс, вызови... вызови помощь... — её дыхание стало свистящим. — Не дай им... Джейк, прости... я не должна была... Её пальцы вдруг вцепились в его здоровую руку с такой силой, что он почувствовал, как рвется кожа. Она не видела принца На’ви, она видела кого-то из своего прошлого, у кого молила о прощении. В этом лихорадочном аду она была оголена до предела — все её грехи, вся её преданность и вся её любовь к тем, кого больше нет, выплескивались наружу вместе с хриплым шепотом. Нетейам смотрел на неё, и его ужас сменялся глубоким, пронзительным состраданием: он видел не врага, а человека, который потерял абсолютно всё и теперь умирает в полном одиночестве на чужом берегу, продолжая звать тех, кто никогда не придет. Нетейам, превозмогая вспышки яростной боли в плече, которая при каждом его движении вонзалась в спину каленым ухватом, попытался уложить её. Он не мог больше позволить ей сидеть в таком положении — она просто соскальзывала, теряя опору. — Соберись, воин. Соберись... — приказал он себе сквозь стиснутые зубы. Пот градом катился по его лицу, смешиваясь с морской солью. — Ты Салли. Ты должен действовать. Теперь настала его очередь стать её силой, когда тени джунглей начали обретать плоть Он осторожно, стараясь не закричать от того, как рана в плече горела живым огнем, перехватил Лили под лопатки. Его пальцы ощущали пугающий жар, пробивающийся сквозь ледяную испарину на ее коже. Каждый сантиметр движения давался ему с боем. Наконец, он уложил её горизонтально, аккуратно пристроив её голову на широкий, покрытый мягким мхом корень того самого дерева, у которого они сидели. Теперь она лежала перед ним — бледная, почти прозрачная в сиянии Полифема, охваченная огнем, который он не мог потушить. Ее губы продолжали беззвучно шевелиться, повторяя имена из ее прошлой жизни, и в этом было что-то невыносимо трагичное. Нетейам сел рядом на пятки, тяжело дыша. Его взгляд метался по их скудному лагерю. Костер почти погас, его тепла явно не хватало, чтобы унять ее озноб. Но самое страшное было в том, как она облизывала сухие, обметанные жаром губы. — Вода... — понял он. — Тебе нужна вода. Жар выпивал из нее жизнь, а океан вокруг был соленым ядом. Ему нужно было найти источник, пресную влагу, которая могла бы остудить этот внутренний пожар или хотя бы смочить ее губы. Оставлять её одну в таком состоянии было безумием, но сидеть и смотреть, как она сгорает в бреду, было еще хуже. Нетейам в последний раз взглянул на Лили, и эта картина навсегда выжглась в его памяти. Она больше не была тем грозным бойцом, чья тень заставляла врагов содрогаться. Сейчас она напоминала сломанную куклу, брошенную в безжалостный холод ночи. В какой-то момент её тело резко выгнулось, и из горла вырвался надрывный, полный отчаяния вскрик. — Труди! — позвала она, и это имя, незнакомое Нетейаму, прозвучало как последний мольба утопающего. — Выводи её... уходи, я прикрою! Её пальцы судорожно вцепились в песок, раздирая его в бессильной ярости, а затем она резко сжалась в комок, подтянув колени к подбородку. Она выглядела такой крошечной на фоне огромных, равнодушных скал, окутанная липким морским туманом, который, казалось, медленно выпивал из неё остатки жизни. Лихорадочный румянец на её щеках пугал своей яркостью на фоне общей пепельной бледности кожи. — Я вернусь, слышишь? Не уходи... Лили, не уходи, — прошептал он, едва касаясь её горячей ладони. Её кожа теперь обжигала, сменив ледяной озноб на всепожирающий жар воспаления. Превозмогая свинцовую слабость и пульсирующую боль в плече, которая теперь стала его постоянной, жестокой тенью, Нетейам начал подниматься. Это простое действие превратилось в настоящую битву с гравитацией. Стоило ему оторваться от опоры дерева, как мир перед глазами качнулся, горизонт накренился, а шум прибоя на мгновение превратился в оглушительный гул. Он замер, стиснув зубы до хруста, пережидая приступ тошноты. Левое плечо горело, словно в него вшили кусок раскаленного металла, но он заставил себя сделать первый шаг, затем второй. Он должен был найти воду. Свежую, чистую воду, чтобы смыть этот лихорадочный бред, чтобы охладить её пылающий лоб. Он не мог позволить именам мертвецов стать её последними словами в этом мире. Ради неё. Ради того странного, невозможного доверия, что возникло между ними среди крови и пепла. Его взгляд метался по песку, пока не остановился на крупной, чашеобразной оболочке плода местного растения, которую Лили использовала накануне. Она лежала чуть в стороне, наполовину засыпанная песком. Нетейам, превозмогая вспышку агонии в спине, наклонился и подобрал её здоровой рукой. Чаша была легкой, но сейчас она казалась ему тяжелее самого массивного лука. Он посмотрел на Лили. Она всё еще металась в бреду на корне дерева, её пальцы судорожно скребли мох. — Держись... — прохрипел он, едва узнавая собственный голос. — Слышишь? Только держись. Нетейам двинулся в сторону леса. Небо уже начало менять свой цвет с глубокого индиго на нежно-фиолетовый — первый признак того, что Полифем скоро уступит место рассвету. В этом призрачном предрассветном свете джунгли острова выглядели не так пугающе, как во сне, но каждый шорох всё равно заставлял его настороженно прижимать уши. Он шел медленно, придерживая раненую руку, стараясь не задевать свисающие лианы. Боль изматывала его, заставляя дышать часто и рвано. В какой-то момент, когда очередная судорога в плече заставила его согнуться пополам, он заговорил вслух — просто чтобы не провалиться в темноту собственного бессилия. — Лили... где ты её нашла? — прошептал он, оглядываясь по сторонам затуманенным взглядом. — Где в этом проклятом месте вода? Ты ведь как-то нашла её... Ты всегда находишь путь. Его голос дрожал. Он чувствовал себя потерянным ребенком в лесу, который знал с рождения. Но это был не его лес. Здесь деревья пахли по-другому, и земля под ногами не давала той уверенности, к которой он привык. Нетейам поднял глаза к небу, где сквозь густую листву еще проглядывали звезды. — Великая Мать, услышь меня... — его шепот превратился в молитву, сокровенную и отчаянную. — Не для себя прошу. Моя жизнь принадлежит Тебе, и я приму любой исход... Но Лили... Эйва, она отдала всё. Она спасла Твоего сына, когда не должна была. Не дай её огню погаснуть здесь, на этом холодном песке. Молю Тебя, направь мои шаги. Позволь мне стать её щитом, как она стала моим. Его пальцы до боли сжали края растительной чаши. Он понимал: роли переменились. Время Лили — железной, несгибаемой Лили — прошло этой ночью. Теперь настало его время. Время старшего сына, время воина, время того, кто обязан вернуть долг жизни. — Я найду воду, — твердо сказал он самому себе, делая шаг в гущу зарослей, где слышалось едва уловимое, тонкое журчание. — Я спасу тебя, Лили. Клянусь. Нетейам пробирался сквозь подлесок, едва переставляя ноги. Каждый шаг отдавался в плече так, будто по нему били тяжелым молотом, но он не позволял себе остановиться. Предрассветный туман Пандоры стелился под ногами, скрывая корни, за которые он то и дело цеплялся, с трудом удерживая равновесие. — Где-то здесь… ты ведь не могла уйти далеко, — шептал он, и звук собственного голоса в этой пугающей тишине был единственным, что удерживало его от обморока. — Лили, ты слышишь? Я найду. Я справлюсь. Нетейам двигался почти вслепую, полагаясь не на зрение, а на те остатки инстинктов, которые еще не выжгла лихорадка. Он ориентировался на едва заметную, тяжелую влажность, скапливающуюся в низинах, и на едва уловимый наклон почвы, уводящий его прочь от соленого берега. Его инстинкты охотника Оматикайя, обычно острые как лезвие кинжала, сейчас были притуплены вязкой болью, но они всё еще вели его вперед, сквозь густой подлесок. Где-то впереди, за стеной биолюминесцентных зарослей, послышалось тонкое, почти призрачное журчание — звук, который сейчас был для него дороже любого золота, слаще любого гимна предков. — Ты была права, — продолжал он бормотать пересохшими губами, продираясь сквозь заросли широких, светящихся листьев. Растения, казалось, специально преграждали ему путь; их плотные края хлестали его по больному плечу, задевая края раны. Каждый такой удар заставлял искры лететь из глаз, а в ушах вспыхивал звон, похожий на шум работающих турбин. Он стискивал зубы так, что слышал их скрежет, но не останавливался. — Ты всегда... всегда всё просчитываешь, — хрипел он, хватаясь здоровой рукой за лианы, чтобы не рухнуть лицом в мох. — Ты нашла её вчера, пока я просто лежал и умирал... Пока я был обузой. Теперь моя очередь. Наконец, раздвинув ладонью тяжелые, пахнущие озоном ветви, он увидел источник звука. Между двух замшелых валунов, покрытых светящимся лишайником, пробивался крошечный родник. Вода стекала тонкой, серебристой нитью в небольшую каменную чашу, вымытую веками в породе. В слабом свете лун она казалась жидким хрусталем. Наконец, за густым занавесом из свисающих лиан, он увидел её: крошечный ручей, стекающий по замшелому склону скалы в естественную чашу из камня. Вода здесь была чистой, прозрачной и отражала розовеющее небо. Нетейам упал на колени перед этим сокровищем, едва не задохнувшись от накатившей слабости. Его пальцы дрожали, он проливал драгоценную влагу, но упрямо продолжал наполнять импровизированную чашу. Этот звук воды был для него обещанием жизни. Он представлял, как приложит этот холодный лист к её пылающему лбу, как даст ей сделать глоток, чтобы вымыть из её горла те страшные имена мертвецов. Он знал, что обратный путь будет еще тяжелее, но теперь у него была цель, материальная и осязаемая. Лили спасла его, вытащив из океана, а теперь он, принц лесного народа, вырвет её из лап огненной лихорадки, чего бы это ему ни стоило. — Вот так... — он осторожно поднял полную чашу, стараясь не пролить ни капли. — Теперь назад. Лили, только не смей... не смей закрывать глаза. Я уже иду. Слышишь? Я Салли, я никогда не возвращаюсь с пустыми руками. Он поднялся, пошатываясь, и прижал чашу к груди, стараясь защитить её здоровой рукой. Боль в плече теперь стала обжигающей, пульсирующей в такт его шагам, но теперь у него была цель. Он шел обратно по своим же следам, продолжая шептать молитвы и обещания, превращая свой голос в нить, за которую он сам же и держался, чтобы не упасть в темноту. — Я здесь, Лили. Я иду. Ты только жди. Мы выберемся. Ты и я... мы выберемся с этого острова. Обратный путь казался Нетейаму бесконечным, растянутым в пространстве и времени, словно он шел по дну глубокого, вязкого океана. Каждый шаг отзывался в израненном плече тупой, выматывающей пульсацией, которая с каждым ударом сердца превращалась в раскаленный всполох. Его правая рука, судорожно сжимавшая свернутый лист-воронку, онемела от напряжения; мышцы предплечья забились и дрожали, но он не разжимал пальцев, боясь расплескать хоть каплю драгоценной влаги, собранной в источнике. Его движения были медленными и расчетливыми. Он обходил корни-исполины по дуге, чтобы случайно не споткнуться, и осторожно пригибался под низкими ветвями, стараясь не задеть больное плечо. Пот застилал глаза, смешиваясь с ночной росой, но Нетейам лишь мотал головой, прогоняя пелену. В его голове, словно метроном, билась одна и та же мысль: Только не пролей. Только успей. Когда он наконец выбрался из удушливых объятий густых зарослей на открытый берег, реальность встретила его ослепительным перерождением мира. — Лили, я принес... я нашел её, — выдохнул он, едва переставляя ноги. Но, подойдя ближе, Нетейам замер. У подножия дерева Лили выглядела еще хуже, чем когда он уходил. Его отсутствие, длившееся, казалось, вечность, оставило её один на один с болезнью, которая теперь перешла в решающее наступление. Её бред стал тише, превратившись в едва слышное, сдавленное хрипение, а дрожь сменилась пугающей неподвижностью, которую лишь изредка нарушали судорожные, рваные вздохи. Он опустился на колени рядом с ней, едва не выронив драгоценную чашу. Боль в плече взорвалась новой вспышкой, впиваясь в суставы калеными иглами, но он проигнорировал её, сфокусировав все остатки сознания на фигуре перед ним. Дрожащей рукой Нетейам коснулся её лба, намереваясь смочить губы водой, и тут же отпрянул, словно коснулся раскаленного металла. — О, Эйва... — его голос сорвался на шепот, полный первобытного ужаса. Она была не просто горячей. Казалось, под её кожей теперь полыхало настоящее, неуправляемое пламя, выжигающее жизнь изнутри. Тот ледяной озноб, что бил её ночью, бесследно исчез, уступив место испепеляющему жару сепсиса и лихорадки. Жар был настолько сильным, что кожа Лили приобрела болезненный, глубокий пунцовый оттенок, особенно на скулах и шее. Пот больше не выступал липкой росой — он испарялся, едва появившись, оставляя её тело сухим, пергаментным и пугающе горячим на ощупь. Нетейам поднес чашу к её губам, пытаясь влить хоть немного воды, но Лили даже не шевельнулась. Жидкость просто стекала по её подбородку, теряясь в песке. Он понял: она слишком глубоко ушла в беспамятство. Её тело было настолько перегрето, что обычное питье сейчас было бессильно — жар пожирал её изнутри быстрее, чем вода могла достичь цели. — Нет, нет, нет... вода... этого мало, — забормотал он, чувствуя, как внутри нарастает холодная паника. — Тебе нужно что-то другое. Нужно сбить этот огонь... Он смотрел на полную чашу в своей руке, и она казалась ему бесполезной игрушкой. Перед глазами всплыли образы из детства: как Тсахик лечила воинов, вернувшихся с лихорадкой после долгих походов в болота. Они использовали не только воду. Они использовали холодные компрессы, обертывания, специальные соки растений, которые вытягивали жар. Но у него не было ничего, кроме этого ручья и голого берега. Боль в плече напомнила о себе резким уколом, заставив Нетейама пошатнуться. Он посмотрел на океан, чьи волны теперь мирно лизали берег. Соленая вода была слишком агрессивной, но она была холодной. — Думай, Салли, думай! — он ударил себя здоровой ладонью по колену, заставляя сознание проясниться. — Ты не можешь просто смотреть, как она сгорает. Он понял, что просто напоить её не получится. Ей нужно было физическое охлаждение, что-то, что Нетейам чувствовал, как внутри него всё сжимается от первобытного, ледяного ужаса. Время больше не текло плавно — оно рассыпалось на рваные, болезненные секунды. Он смотрел на Лили, и ему казалось, что он видит, как сама жизнь испаряется с её кожи вместе с этим чудовищным жаром. — Прости меня... — прохрипел он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. Он отставил чашу в сторону, но руки так сильно дрожали, что вода едва не выплеснулась на песок. Мысли метались в голове, как испуганные икраны в грозу. Думай! Думай, воин! Ты должен вытянуть этот огонь, пока он не выжег её сердце! — кричал он сам себе, но паника парализовала его, заставляя задыхаться от собственного бессилия. Его взгляд, дикий и расфокусированный, заметался по их жалкому убежищу. Песок, холодные скалы, равнодушные луны над головой... и вдруг — обрывок. Тот самый кусок военной ткани, штанина её штанов, которую она вчера в насмешку над смертью пыталась сушить над костром. Сейчас эта грязная тряпка казалась ему единственным спасением во всей Вселенной. Нетейам рванулся к ней. Он не рассчитывал движений, не думал о технике. Это был слепой, животный порыв. Когда он резко дернул ткань на себя, левое плечо буквально взорвалось. Звук собственного сустава, протестующе хрустнувшего под нагрузкой, на мгновение перекрыл шум прибоя. Острая, зазубренная боль прошила всё тело от кончиков ушей до хвоста. Перед глазами вспыхнуло ослепительно-белое полотно, а мир накренился, грозя обрушить его в обморок. Но Нетейам только яростно оскалился. Стон, готовый вырваться наружу, он превратил в глухое, утробное рычание, сжимая ткань в кулаке так, что когти впились в ладонь. Сейчас его плоть была лишь помехой, куском мяса, который мешал ему спасать ту, кто была важнее. — Нет... не сейчас... — прорычал он сквозь плотно сжатые зубы, борясь с накатывающей тошнотой. Он буквально упал обратно к чаше, едва не придавив раненую руку. Схватив сосуд, он скомкал серую материю и с силой вдавил её в ледяную воду. Пузырьки воздуха с тихим шипением вырывались из ткани, и этот звук в его воспаленном сознании превратился в крик. Вода жадно впитывалась, делая обрывок тяжелым, темным и смертельно холодным. — Пожалуйста... Эйва, Мать, только не сейчас, только не дай ей сгореть, — шептал он, едва ли осознавая, что говорит вслух. Он рухнул на колени перед Лили, и его коленные чашечки больно врезались в жесткий песок, но он этого не заметил. Его трясло. Не от холода — от адреналина и ужаса, что он опоздал. — Пожалуйста, Лили... только не сгорай... — его пальцы, судорожно сжимающие мокрую ткань, коснулись её пылающего лба. От этого прикосновения его собственная рука почувствовала жар такой силы, что ему показалось, будто он прикоснулся к тлеющим углям. Паника захлестнула его с головой: он видел её сухие, потрескавшиеся губы и слышал это страшное, свистящее дыхание. Он начал лихорадочно, почти грубо протирать её лицо, виски, шею, оставляя на коже мокрые дорожки, которые тут же начинали парить. Его движения были рваными, полными отчаяния — он словно пытался вручную вытолкать смерть из этого тела. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживал скользкую от воды ткань. Когда он наконец прижал мокрый, тяжелый обрывок к её лбу, тишину острова прорезал едва уловимый, пугающий звук — легкое шипение, будто воду плеснули на раскаленный металл. Лили судорожно, со свистом выдохнула, её тело на мгновение выгнулось дугой, прежде чем снова бессильно опасть на мох. Нетейам замер, испугавшись собственной решительности, но тут же заставил себя продолжить. Его широкая ладонь, обычно привыкшая сжимать лук или поводья икрана, теперь с невероятной, почти болезненной осторожностью двигалась по её лицу. Он вел тканью по впалым щекам, задерживаясь на витках ушных раковин и тонкой коже висков, где под кожей бешено билась жилка, словно пойманная в силки птица. Он видел, как прозрачные капли воды, едва коснувшись её скул, мгновенно теряли свою прозрачность, согреваясь и превращаясь в призрачный пар, который тут же таял в неоновом свете Пандоры. Она буквально сгорала у него на руках. — Я здесь, Лили. Я рядом... — прошептал он. Его голос, обычно звонкий и командный, сейчас звучал совсем иначе. Он стал тихим, баюкающим, вибрирующим от той первобытной нежности, которую он когда-то подсмотрел у своей матери, Мо’ат, когда та склонялась над ранеными охотниками или баюкала маленькую Тук. — Слышишь? Я не уйду. Он перехватил ткань, снова окуная её в чашу, и теперь бережно прижал к её шее, там, где под кожей скрывалась сонная артерия. Он чувствовал, как его пальцы немеют от ледяной влаги, но жар, исходящий от Лили, пробивался сквозь этот холод, обжигая его насквозь. — Тише, Лили... — его голос сорвался на едва различимый шелест. — Огонь уйдет. Эйва слышит нас, она заберет этот жар в свои корни. Просто дыши. Только дыши… ради меня... Он приподнял её голову своей здоровой рукой, чувствуя, какая она сейчас легкая и беззащитная. Его взгляд был прикован к её лицу, он жадно ловил каждое изменение в её мимике, каждую дрожь ресниц. В этот момент Нетейам не просто смывал пот — он словно пытался влить в неё собственную жизнь, свою силу, лишь бы потушить этот внутренний пожар, который грозил превратить в пепел всё, что было ему теперь так дорого. Его собственные глаза жгло от невыплаканных слез и соли, но он не отстранялся. Он продолжал этот медленный, почти ритуальный танец спасения, пока его шепот смешивался с шумом прибоя, превращаясь в единственную колыбельную, способную удержать её на этом берегу. Он снова окунул ткань в чашу, каждое движение давалось ему через силу, а пальцы уже онемели от ледяной воды. Но когда он в очередной раз коснулся её щеки, стараясь смыть выступившую испарину, Лили внезапно изменилась. Её пальцы, до этого безвольно и жалко лежавшие на песке, дернулись, словно от удара током. С какой-то пугающей, сверхъестественной силой, которую дает только лихорадочный бред, она вскинула руку. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в его левое запястье — именно там, где рука переходила в измученное, горящее плечо. Нетейам непроизвольно вскрикнул, когда эта внезапная хватка отозвалась ослепляющей, разрывной болью в ране. Казалось, она вонзила когти прямо в его оголенные нервы. Но, несмотря на то что перед глазами поплыли кровавые пятна, он не отстранился. Не попытался высвободиться. Её ногти глубоко впились в его синюю кожу, оставляя белые следы, а костяшки её пальцев побелели от напряжения. Она держалась за него так, словно он был единственным выступом над бездонной пропастью. — Не уходи... — этот звук вырвался из её груди, надрывный и хриплый. Это был уже не просто бред, а крик утопающего, у которого в легких закончился воздух. — Пожалуйста... не оставляй меня там... Джейк... мама... так холодно... Она тянула его на себя с такой силой, что Нетейаму пришлось склониться почти к самому её лицу. Он чувствовал её обжигающее, прерывистое дыхание на своей коже. Он видел, как её веки бешено дрожат под натиском кошмаров, как зрачки под тонкой кожей мечутся в поисках выхода из той тьмы, куда её затянуло. Её хватка была железной, судорожной — хватка человека, который уже видит край бездны и в ужасе пытается зацепиться за жизнь. Она искала в нем якорь, опору, что-то живое и твердое, что не даст ей окончательно провалиться в тот ледяной сон, который он сам видел еще час назад. — Я не уйду. Слышишь? Я здесь, Лили, — он накрыл её судорожно сжатую руку своей ладонью, здоровой и теплой. Он почувствовал, как через её пальцы проходит мелкая, непрерывная дрожь, похожая на вибрацию натянутой струны, которая вот-вот лопнет. — Я держу тебя. Слышишь меня? Я держу... Нетейам здесь. Ты в безопасности, Лили. Ты не одна. Ему было невыносимо больно — плечо буквально выло от агонии, а её пальцы, продолжавшие сжимать его запястье, только усиливали эту пытку, вбивая боль глубже в кость. Но он не разжал пальцев. Он продолжал другой рукой, превозмогая тошноту от собственного ранения, прикладывать ледяную ткань к её пылающему лицу. Нетейам чувствовал, как мир вокруг него окончательно погружается в призрачное сияние. Над Островом Трех Скал Полифем висел огромным, безмолвным надзирателем, заливая берег холодным светом, а прибой вспыхивал электрическим синим при каждом ударе о песок. Но для Нетейама всё это было лишь фоном. Его мир сузился до бледного, лихорадочного лица Лили и края чаши с водой. Он снова и снова окунал ткань в воду, ощущая, как та мгновенно теплеет от соприкосновения с её кожей. Лихорадка не отступала — она пожирала Лили изнутри, и тишина ночи только усиливала его страх. В этой тишине он отчетливо слышал каждый её рваный вдох. В какой-то момент, когда его собственная голова потяжелела, а боль в плече стала похожа на вязкую смолу, в памяти всплыл голос бабушки. Он видел Мо’ат в полумраке хижины, её костлявые, но уверенные руки. «Когда тело горит, дух теряет ориентиры, ма’тан, — говорила она. — Он блуждает в тумане, не видя тропы домой. Ты должен стать его светом. Голос — это нить. Твой голос должен прорезать тьму, чтобы душа знала, куда возвращаться. Не молчи, Нетейам. Зови её». Он сглотнул, чувствуя вкус соли на губах, и перехватил её ладонь. Она была сухой и обжигающей. — Lily, tìng mikyun... (Лили, слушай...), — его голос прозвучал низко, почти гортанно, резонируя в тишине ночи. Он прижал мокрую ткань к её шее, задерживая руку, чтобы она чувствовала его присутствие. — Za'u nìmun. (Возвращайся). Он видел, как её брови страдальчески сдвинулись. Она была где-то очень далеко, там, где не было ни света Полифема, ни рокота океана. — Не смей уходить в этот туман, — прошептал он на её языке, и его пальцы крепко переплелись с её пальцами, создавая живой замок. — Слышишь? Nì'aw fìtseng, oe ngahu. (Только здесь, я с тобой). Я не дам тебе потерять тропу. Сражайся, как ты всегда это делала. Сражайся с этим огнем внутри. Он снова окунул ткань, его движения стали механическими, но наполненными яростным упрямством. Он не был целителем, но он был воином, и он отказывался отдавать эту женщину смерти без боя. — Fpìl kì'ong nì'aw... (Думай только о жизни...), — продолжал он, и его голос начал вибрировать тем особым ритмом, который на’ви используют для успокоения раненых. — Помнишь небо над лесом? Помнишь, как поют икраны? Мой голос — это твой путь. Иди на него. Kawkrr ke ftxey ngati. (Я никогда не отпущу тебя). Его плечо горело, спина ныла от неудобной позы, но он не шевелился. Он вплетал в свои слова на на’ви её имя, молитвы Эйве и простые, суровые приказы — не сдаваться, дышать, оставаться здесь. В этом неоновом полумраке он казался древним духом-хранителем, который своим шепотом пытается удержать гаснущую искру. — Oe ngati tìpìng... (Я охраняю тебя...), — добавил он, когда заметил, что её дыхание стало чуть менее свистящим. — Ты всегда была щитом для других. Теперь позволь мне быть твоим. Нетейам продолжал свою работу, не глядя на звезды. Ему было всё равно, сколько еще продлится эта ночь. Он знал только одно: пока его голос звучит над этим берегом, у Лили есть шанс найти дорогу назад. Он сидел неподвижно, сжимая её руку, и в этой глубокой тьме перед рассветом он был единственным, кто стоял между ней и вечным молчанием. Медленно, дюйм за дюймом, лихорадочное пламя начало отступать под натиском ледяных компрессов. Нетейам не считал времени — в этой тягучей неоновой полутьме его не существовало. Мир сузился до краев растительной чаши и бледного лица женщины перед ним. Его собственное левое плечо к этому моменту превратилось в сплошной очаг пульсирующей, ослепляющей агонии, которая при каждом движении простреливала позвоночник, но он, стиснув зубы до скрежета, не прекращал свою работу. Он снова и снова окунал серый обрывок ткани в воду, чувствуя, как она согревается почти мгновенно от одного лишь соприкосновения с её пылающей кожей, забирая в себя частицу её смертоносного жара. С каждым новым прикосновением мокрой ткани к её вискам и шее он шептал слова на на’ви — древние напевы, которыми матери Оматикайя баюкают своих детей, отгоняя тени болезней. Его голос, хриплый и сорванный, вплетался в шум прибоя, создавая хрупкий барьер против наступающего небытия. Нетейам видел, как пунцовый оттенок её кожи постепенно сменяется болезненной бледностью, как сухие губы Лили наконец дрогнули, пропуская внутрь крошечную каплю влаги. Это была крохотная победа, едва заметная на фоне общего истощения, но для него она значила больше, чем любой трофей. Он действовал методично, на грани транса: смочить ткань, прижать к пульсирующей вене, подождать, пока жар не перейдет в воду, и повторить всё заново. Его правая рука немела, пальцы сводило судорогой от ледяной воды и неподвижности, а раненое левое плечо горело так, словно в него впился разъяренный палулукан, но Нетейам лишь плотнее сжимал губы. Он наблюдал, как её дыхание — до этого рваное и поверхностное — стало чуть глубже, чуть ровнее, лишаясь того страшного свистящего звука. В этот момент, когда первые лучи Пандоры начали окончательно разгонять остатки ночного тумана, он почувствовал, как её ладонь, лежавшая в песке, едва заметно шевельнулась в ответ на его близость. Лихорадка не ушла окончательно, она затаилась в глубине, но первый, самый страшный вал огня был сбит, и в этом затишье Нетейам позволил себе на секунду прикрыть глаза, продолжая крепко сжимать её руку, словно этот тактильный контакт был единственным якорем, удерживающим их обоих на этом суровом, продуваемом ветрами берегу. Наконец, наступил перелом. Дыхание Лили, до этого рваное, свистящее и хриплое, начало выравниваться, становясь глубже. Судорожная хватка на его запястье, которая казалась посмертной, постепенно ослабла. Её пальцы, еще минуту назад впивавшиеся в его синюю кожу до белых костяшек, мягко и бессильно соскользнули, упав на темный песок ладонью вверх. Смертельная бледность сменилась более мягким, живым оттенком, а губы, искусанные и сухие, наконец перестали беззвучно шептать имена призраков из её прошлого. Имена людей неба затихли, уступив место мирному шелесту прибоя. — Вот так... тише... — выдохнул Нетейам. Его голос был едва слышен даже ему самому. Он почувствовал, как вместе с её жаром из его собственной груди уходит та сковывающая, ледяная паника, что железным обручем сжимала горло последние часы. Он почувствовал, как вместе с её жаром из его собственной груди уходит та сковывающая, ледяная паника, что железным обручем сжимала горло последние часы. Этот обруч не просто лопнул — он начал медленно таять, превращаясь в тяжелую, изматывающую, но мирную усталость. Нетейам непроизвольно последовал за ней, за её новым ритмом. Его плечи, до этого вздернутые и твердые как камень, наконец опустились. Он сделал глубокий, дрожащий вдох — первый полноценный вдох с того момента, как Лили провалилась в бред. С каждым её спокойным движением грудной клетки его собственное сердце, еще недавно бившееся в бешеном темпе напуганного зверя, замедляло свой бег. Он словно синхронизировался с ней, позволяя тишине неоновой ночи заполнить пустоту, оставшуюся после битвы за её жизнь. Напряжение, которое заставляло его мышцы звенеть, как натянутая тетива, уходило в песок, оставляя после себя лишь странную легкость. Нетейам прикрыл глаза всего на секунду, прислушиваясь к этому новому, живому звуку её дыхания. Это была лучшая музыка, которую он когда-либо слышал. Он почувствовал, как его рука, всё еще влажная от ледяной воды, перестает дрожать. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие край ткани, расслабились. Мир вокруг перестал казаться враждебным. Холодный свет Полифема больше не выглядел мертвенным — теперь он мягко серебрил её лицо, подтверждая: она здесь, она дышит, шторм миновал. Нетейам ощутил, как тепло Лили, теперь естественное и мягкое, передается ему через соприкосновение колен. Он не просто успокаивался — он возвращался к самому себе, к тому Нетейаму, который мог ясно мыслить и чувствовать что-то, кроме парализующего страха потери. Он медленно выдохнул, чувствуя, как остатки адреналина вымываются из крови, оставляя после себя только глубокую, почтительную тишину. Они оба вышли из этого огня. И теперь, в этой благословенной тишине перед рассветом, он позволил себе просто быть рядом, дыша в унисон с женщиной, которая только что вернулась с того берега. Он понял, что наступил тот самый короткий миг просветления, когда она сможет сглотнуть. Осторожно, едва дыша и стараясь не тревожить свое израненное плечо, которое протестующе ныло при малейшем наклоне, он приподнял её голову. Нетейам подложил свою широкую ладонь ей под затылок, ощущая запекшуюся соль и влагу в её волосах. Корень дерева всё еще служил опорой, но сейчас Лили нуждалась в чем-то более надежном и живом. — Лили, выпей. Это вода, — тихо, почти напевно произнес он, поднося край чаши к её губам. На этот раз вода не стекла бесполезными каплями по подбородку, теряясь в песке. Лили инстинктивно, ведомая лишь древним выживающим началом, сделала первый, жадный глоток. Затем еще один. Нетейам поил её с бесконечным терпением, буквально по капле, боясь, что она захлебнется или снова провалится в беспамятство. Он не сводил взгляда с её шеи, видя, как мерно двигается её горло, как живительная влага медленно, шаг за шагом, возвращает жизнь в её изможденное, выгоревшее тело. Каждое её глотательное движение отдавалось в нем волной облегчения. Когда чаша окончательно опустела, Лили издала долгий, глубокий вздох — первый по-настоящему свободный вдох за эту ночь. Её веки на мгновение дрогнули, ресницы затрепетали, но глаза так и не открылись. Однако всё напряжение, та страшная маска страдания, что искажала её черты, окончательно разгладилось. Она больше не была «угасающей тенью», мечущейся между мирами. Теперь она просто спала. Это был тяжелый, глубокий, целительный сон человека, который прошел через самый пик смертельной лихорадки и, вопреки всему, остался на этом берегу. Нетейам еще несколько секунд удерживал её голову, боясь нарушить эту священную тишину, а затем осторожно опустил её обратно на мох. Он сидел рядом, чувствуя, как его собственные силы вытекают из него вместе с отступившим адреналином, и впервые за ночь позволил себе просто смотреть на неё — не с ужасом, а с тихой, измотанной благодарностью. Нетейам осторожно опустил её голову обратно на мягкий, пружинящий мох корня. Его самого шатало; мир вокруг то и дело кренился, превращаясь в нечеткое марево из золотистого света и теней. Левая рука, скованная оцепенением и болью, висела почти плетью, полностью перестав подчиняться, но в груди — там, где еще недавно клокотал ужас — теперь разливалось странное, незнакомое доселе тепло. Это не был жар лихорадки, это было чистое, концентрированное облегчение, от которого кружилась голова. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы, на пустую, влажную чашу и, наконец, на спящую женщину. — Ты справилась... — прошептал он, и эти слова сорвались с губ как молитва. Он чувствовал, как рассветное солнце Пандоры начинает согревать его напряженную спину, пробиваясь сквозь холодный морской бриз. — Мы оба справились. Теперь, когда прямая угроза её жизни отступила, Нетейам позволил себе опуститься на песок рядом с ней. Колени подкосились, и он скорее рухнул, чем сел. Адреналин, который до этого момента служил ему топливом, начал стремительно выветриваться, оставляя после себя выжженную пустыню истощения. И тогда боль в плече вернулась. Это не была просто пульсация. Словно невидимый враг вонзил зазубренное лезвие прямо в сустав и начал медленно проворачивать его. Каждое движение, даже самый неглубокий вдох, отзывалось в теле так, будто в рану насыпали битого стекла и залили раскаленным металлом. Острая, мстительная агония прошила его от лопатки до самых кончиков пальцев, заставив Нетейама согнуться пополам. Он издал хриплый, надрывный стон, тут же закусив губу до крови, чтобы не разбудить Лили. Он осторожно прижал левую руку к груди, пытаясь найти хоть какое-то положение, которое принесло бы облегчение, но тщетно — плечо горело живым огнем, напоминая о том, какую цену он заплатил за этот рассвет. Но даже сквозь эти всполохи боли, застилающие глаза черной пеленой, он продолжал смотреть на неё. В тишине утра звук её ровного, глубокого дыхания был для него громче и важнее любого крика боли. Лили больше не металась. Грозная складка между её бровей, свидетельствовавшая о внутренней борьбе со смертью, окончательно разгладилась. Её лицо приобрело ту прозрачную умиротворенность, которая бывает только у тех, кто наконец переплыл море боли и коснулся твердого берега. Нетейам прислонился затылком к шершавой коре дерева, чувствуя, как его собственные силы уходят, капля за каплей, в этот песок. Его рана требовала внимания, его тело умоляло о покое, но он не отводил взгляда от Лили, охраняя её сон. Он знал, что их испытания на этом острове только начинаются, что впереди — неизвестность и новые опасности. Но сейчас, в мерном рокоте прибоя и золотом сиянии наступающего дня, он впервые позволил себе поверить. Они выжили в эту ночь. А значит, они могут выжить и в следующую. Он сидел рядом с ней, израненный, измученный, с горящим от боли плечом, но в его взгляде больше не было растерянности. Был только рассвет, тихий шепот прибоя и непоколебимая решимость человека, который наконец понял, за что он сражается. Нетейам опустил взгляд на свои ладони. На синей коже под светом Полифема отчетливо виднелись следы соли, запекшейся крови и песка. Пальцы всё еще мелко дрожали, а мышцы сводило судорогой от ледяной воды и напряжения. Он снова посмотрел на Лили, и в груди у него что-то болезненно сжалось. Это лишь капля... ничтожная капля в океане, — горько пронеслось в его голове. Перед глазами вспыхнули обрывки их общего ада: Лили, чье плечо было пробито, а силы на исходе, тащит его сквозь ревущие валы океана. Лили, чьи руки дрожали от истощения, но уверенно зашивали его разорванную плоть. Она отдала ему всё свое тепло, когда он уже почти переступил порог мира предков, она буквально вырвала его из объятий Эйвы, не прося ничего взамен. То, что он сделал для неё сейчас, казалось ему лишь крохотным, жалким осколком того колоссального долга, который теперь камнем лежал на его плечах. — Ты сделала для меня намного больше, — прошептал он, и его голос сорвался, превратившись в едва различимый шелест. Он смотрел на её бледные, почти прозрачные руки, лежащие на темном песке. — Ты отдала всё... саму себя... чтобы я просто мог сделать следующий вдох. К горлу подкатил горячий комок. Всю жизнь его учили быть опорой, сыном вождя, который ведет за собой. Его учили, что слабость — это смерть. Но здесь, на этом заброшенном клочке суши посреди бесконечного океана, Нетейам впервые осознал свою уязвимость. И это открытие не испугало его, а переродило. Он понял, что его жизнь теперь неразрывно, на каком-то духовном уровне, связана с этой женщиной из «небесных людей». В Лили, в её упрямом нежелании сдаваться, в её яростной защите чужой жизни, было больше духа Пандоры, чем во многих на'ви, которых он знал. Она не просто выживала — она сражалась за его жизнь так, будто она была ценнее её собственной. И это вызывало в нем трепет, граничащий с обожествлением. Нетейам с трудом снова откинулся назад, прислонившись затылком к шершавой, пахнущей смолой коре дерева. Он чувствовал, как последние крупицы сил покидают его тело, словно песок, уходящий сквозь пальцы. Веки налились свинцом, глаза закрывались сами собой, затягивая его в серый туман обморока, но он яростно встряхивал головой, заставляя себя бодрствовать. Он не имел права уснуть. Лихорадка могла вернуться, хищник мог почуять запах крови, который теперь густо висел над ними. — Теперь я твой щит, — тихо, но с такой стальной твердостью, что это прозвучало как священная клятва, произнес он. Его взгляд был направлен в предрассветное небо, словно он обращался напрямую к Великой Матери. — Пока во мне бьется сердце, этот огонь не заберет тебя. Я не позволю. Он сидел рядом с ней — израненный, измученный до предела, с левым плечом, которое теперь казалось сгустком чистого, незатухающего пламени. Но в его взгляде, устремленном на горизонт, больше не было ни тени растерянности или сомнения. В нем была лишь непоколебимая решимость воина, который наконец обрел истинный смысл своей битвы. Был только первый луч рассвета, коснувшийся их лиц, тихий, умиротворяющий шепот прибоя и осознание того, что отныне они — одно целое в этой войне против смерти. Он чувствовал, как сознание начинает мерцать, словно догорающий фитиль, и понимал: если он замолчит, если позволит тишине берега поглотить его, он уже не сможет контролировать ни состояние Лили, ни собственное тело. Ему нужно было зацепиться за реальность, создать звуковой барьер, который не даст им обоим соскользнуть в небытие. Голос стал его единственным оружием против слабости, нитью, связывающей его с миром живых. Его голос, надтреснутый и тихий, поплыл над берегом, смешиваясь с шелестом прибоя. — Знаешь... отец долго не решался показать нам те записи, — начал он, и слабая, горькая улыбка тронула его губы. Лицо его в лучах восходящего солнца казалось высеченным из камня, но в глазах светилась странная, почти болезненная нежность. — Он говорил, что это слишком личное. Слишком больно. Но однажды он собрал нас всех — меня, Кири, Ло’ака. Он хотел, чтобы мы знали правду. Не ту, что пишут в отчетах RDA, а настоящую, которую он скрывал. О том, кем он был до того, как стал Торук Макто. О том, кем была Грейс... и те, кто остался с ней до конца. Он замолчал на мгновение, переводя дух, и осторожно провел пальцами по её горящему запястью, словно проверяя, не уходит ли она. Лили не отвечала, но её дыхание стало чуть менее свистящим, как будто ритм его рассказа помогал ей сосредоточиться. Он осторожно поправил мокрую ткань на её лбу, вглядываясь в черты её лица, ища в них отражение той женщины из мерцающих архивов. — Я видел тебя там, в тех старых логах. Ты сидела в вагончике Грейс... — он запнулся на имени ее матери. — Мы смотрели, как Грейс обнимает тебя. Это было странно... видеть «человека неба» с таким выражением лица. Она смотрела на тебя так, будто ты была её единственным якорем в этом мире. Отец сказал нам тогда: «Смотрите внимательно. Это — сердце, которое выбрало сторону». Он замолчал, вглядываясь в её сомкнутые веки, по которым пробегала едва заметная дрожь. — Ты была такой живой на тех кадрах, Лили. Твои глаза... они светились не жаждой власти или металла, а чем-то другим. Настоящим. Отец говорил, что ты понимала лес лучше, чем многие из тех, кто в нем родился. И даже потом, когда всё стало рушиться, когда небо начало падать на нас, — ты не стала просто еще одной тенью в железной броне. Нетейам коснулся её горячей ладони, и на мгновение ему показалось, что он чувствует слабый ответный импульс. — Несмотря на всё, что ты делала, несмотря на приказы и ту кровь, что осталась позади, в самый важный момент ты сделала свой выбор. Ты выбрала сторону не по флагу или крови, а по правде. Ты выбрала нас. Ты выбрала жизнь, когда вокруг была только смерть. И сейчас, здесь... — он горько усмехнулся, глядя на её бледное лицо, — я вижу ту самую девочку из вагончика Грейс. Ту, которая рискнула всем, чтобы остаться человеком среди машин. Ты не просто солдат, Лили. Ты — та, кто вернула моему отцу веру в то, что среди звезд еще остались те, чье сердце бьется в унисон с Эйвой. Нетейам сидел рядом, не сводя глаз с горизонта, где небо постепенно наливалось золотом. Чтобы не провалиться в марево собственного изнеможения, он продолжал говорить, и его голос звучал ровно, хоть и глухо. Он лишь слегка сжал её ладонь, стараясь прочувствовать ритм её пульса — единственный якорь, который удерживал их обоих на этом берегу. — Я видел ту последнюю запись, Лили. Ту, которую отец хранил как самое дорогое и болезненное воспоминание, — начал он, глядя на то, как первые лучи света играют на воде. — Ты сидела там, в старом вагончике, и прощалась с каждым. Ты благодарила Грейс, подшучивала над моим отцом и Нормом, вспоминала Труди... В твоих глазах не было страха, только осознание того, что ты делаешь. Он почувствовал, как её пальцы едва заметно дрогнули в его руке, и это придало ему сил продолжать. — Ты сказала тогда, что видела путь, в котором они все останутся живы, но для этого тебе нужно было остаться позади. Ты выбрала не себя, а их. Мы все видели, как эта запись оборвалась... как вошли люди и прогремел тот выстрел. И то, как Грейс нашла тебя потом. Это было самым тяжелым из того, что нам когда-либо показывал отец. В тот день даже он не находил слов. Мы с Ло’аком и Кири долго сидели в тишине, не в силах осознать, как «человек неба» мог обладать таким сердцем. Нетейам на мгновение прикрыл глаза, вспоминая лица своей семьи в тот вечер. — Я смотрел на тот экран и не понимал: как в ком-то, кого мы считали врагом, может быть столько света? Ты была дочерью Грейс, но в ту секунду ты стала дочерью Пандоры. Ты отдала свою жизнь, не торгуясь. Ты просто выбрала нас. Он замолчал на мгновение, глядя на её бледные губы. — И теперь, когда я вижу тебя здесь... — он обвел рукой их жалкое пристанище, — я понимаю, что ты не изменилась. Ты снова сделала это. Ты вытащила меня из океана, ты отдала мне свои силы, хотя сама едва держалась. Ты всё та же женщина из тех записей, Лили. Воин, который идет до конца, даже если знает, что впереди — только тьма. Он прижал её ладонь к своему лбу — жест высшего почтения на’ви. — Мой отец восхищался тобой. Он называл тебя героем, когда думал, что мы не слышим. А теперь я... я здесь, и я вижу это сам. Не смей умирать, слышишь? Ты слишком ценна для Эйвы. Ты слишком ценна для меня. Тот «огонь», о котором ты говорила... он не должен погаснуть здесь, на этом проклятом песке. Он прислонился спиной к дереву, не выпуская её руки. Боль в плече никуда не ушла, но теперь у него была цель — удержать этот «щит», который столько раз спасал других, а теперь сам нуждался в том, чтобы кто-то прикрыл его спину. Нетейам сглотнул, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло. Он не привык так много говорить, тем более признаваться в собственных сомнениях, но сейчас, в этой изоляции от всего мира, правда казалась единственным лекарством, способным удержать их обоих на плаву. — Я не знаю, почему отец так долго не рассказывал нам о тебе, — тихо произнес он, глядя на то, как солнечный свет медленно ползет по её неподвижным пальцам в его руке. — Почему он годами хранил эти записи под замком, не давая нам даже мельком увидеть ту, кто была рядом с ним в самые темные времена. Может, ему было слишком больно вспоминать? Или он боялся, что мы не поймем... что человек может быть таким. Он ведь всегда учил нас быть осторожными с «людьми неба». Но скрывая твое имя, он лишил нас части нашей собственной истории. Он на мгновение замолчал, собираясь с силами, чтобы отогнать накатывающую слабость. — Мы знали о Торук Макто, знали о великих битвах, но мы не знали о девушке, которая просто вышла одна, чтобы спасти нас. О той, кто стала тихим эхом в сердце базы врага. Если бы не тот вечер, когда он наконец открыл архив, ты бы так и осталась для нас лишь безымянной тенью из прошлого. А теперь... теперь я смотрю на тебя и понимаю: он не рассказывал, потому что ты — его самая большая рана. И его самая большая гордость. Нетейам чуть крепче сжал её ладонь, чувствуя, как жар лихорадки под её кожей начинает едва заметно спадать. — Он не показывал нам тебя, потому что боялся, что мы захотим быть похожими на тебя — готовыми сгореть ради других без остатка. Но уже поздно, Лили. Мы увидели. И теперь, когда я знаю, кто ты на самом деле, я не могу просто сидеть и смотреть, как ты исчезаешь. Ты больше не будешь секретом, запертым в старом вагончике. Только не в мою смену. Нетейам замолчал. Он на мгновение прикрыл глаза, и под веками снова замелькали тени прошлого — синеватое свечение архивных экранов в глубине пещеры, отражающееся в суровых глазах отца. Он глубоко вдохнул влажный утренний воздух, прежде чем продолжить. — Знаешь, — прошептал он, и его взгляд затуманился, уходя в воспоминания о той темной пещере, где они с отцом смотрели архивы. — Я долго не верил. Я смотрел на эти кадры и думал: «Это невозможно». Мы, На’ви, рождены с пониманием того, что всё связано. Мы отдаем жизнь за клан, за лес, за Эйву, потому что мы часть одного целого. Но Небесные люди... нас учили, что вы берете, пока не станет пусто. Что вы боитесь смерти, потому что за ней для вас ничего нет. Он осторожно сжал её холодные пальцы, пытаясь передать ей хоть немного своего жара. — Я не всегда был уверен, что кто-то из вашего рода способен на такую жертву. Не ради приказа, не ради выгоды, а просто так. Лили, я видел твое лицо. Ты не была похожа на героя из легенд. Ты выглядела... усталой. И очень живой. Нетейам прерывисто вздохнул, его плечо пронзило резкой болью, но он лишь крепче сжал челюсти. — Ты знала, что там, за той дверью, нет спасения. Ты знала, что получишь эту пулю в лоб. Это было написано в твоем взгляде — спокойное, страшное знание финала. И всё равно ты пошла. Без колебаний. Ты стала щитом, зная, что щит будет разбит. Я смотрел на это и чувствовал, как во мне что-то ломается. Мой мир был простым: мы — защитники, вы — разрушители. Но ты... ты разрушила мою уверенность. Он склонил голову, так что его косички коснулись песка. — Я спрашивал себя: смог бы я так? Выйти под огонь, зная, что никто не споет в твою честь, что ты просто исчезнешь в холодном коридоре из металла? И я не знал ответа. Ты показала мне силу, которую я не ожидал увидеть в человеке. Его голос стал еще тише, почти сливаясь с рокотом волн. — А теперь я вижу это снова. Здесь, на этом острове. Ты умирала от лихорадки, ты была ранена, но ты тащила меня. Ты снова выбрала быть щитом, Лили. Снова пошла на жертву ради того, кто еще вчера был твоим врагом. Это не просто храбрость... это что-то большее. То, чему мой отец пытался нас научить, но что я по-настоящему понял только глядя на тебя. Нетейам поднял глаза к светлеющему небу, где Полифем уже начал бледнеть. — Больше я не буду сомневаться. Ни в тебе, ни в том, за что я сражаюсь. Ты отдала всё, чтобы я дышал. Теперь моя очередь. Даже если мне придется вырвать твою жизнь у самой смерти, я это сделаю. Ты больше не будешь разбитым щитом, Лили. Теперь щитом буду я. Он замолчал, чувствуя странное умиротворение, несмотря на боль. В этот момент он перестал быть просто сыном вождя. Он стал воином, который обрел свою истинную веру — не в слова, а в человека, который лежал рядом с ним, разделяя это первое, тихое утро. *** Пробуждение было похоже на подъем с илистого дна глубокого озера: медленное, удушливое и бесконечно тяжелое. Лили не открыла глаза — она просто позволила сознанию вплыть в реальность, которая навалилась на неё всей своей массой. Рассвет давно миновал. Солнце Пандоры уже стояло в зените, заливая остров безжалостным, ослепительным светом. Воздух дрожал от зноя, и скалы, раскалившиеся под лучами, отдавали накопленное тепло, создавая эффект духовки. Первым вернулось ощущение веса. Тело казалось чужим, отлитым из сырого бетона. Каждая конечность, каждый палец весили тонну, прижимая её к жесткой поверхности скалы так сильно, что, казалось, она вот-вот срастется с камнем. Кожа горела странным, тупым жаром, хотя внутри, в самых костях, разливался ледяной холод. Она попыталась шевельнуть рукой, но мозг словно посылал сигналы в пустоту — мышцы лишь слабо дернулись, отозвавшись тягучей, изматывающей болью. Затем пришли звуки. Они не имели формы: мерный, тяжелый гул прибоя казался ударами огромного сердца, пульсирующего где-то под землей. Шелест листвы неподалеку превратился в агрессивный шепот, а каждый ее собственный вдох — свистящий, надтреснутый — отдавался в ушах грохотом. Когда она, наконец, заставила веки приоткрыться, мир встретил её враждебным, размытым светом. Зрение было расфокусированным, словно она смотрела через толстое, залитое дождем стекло. Цвета плавали: серые пятна скал смешивались с ядовито-синим свечением океана и белесым туманом рассвета. Всё двоилось, грани предметов дрожали и перетекали друг в друга. Лили моргнула, пытаясь стряхнуть эту пелену, но перед глазами поплыли черные точки — предвестники нового обморока. Во рту было сухо и горько, как будто она глотала раскаленную пыль. Она попыталась сглотнуть, и горло обожгло так, словно его проткнули ржавым ножом. Мир вокруг медленно обретал очертания, но вместе с четкостью возвращалась и память о боли. Каждая рана на теле теперь имела свой голос: нога пульсировала в такт сердцу, спина ныла от холода песка, а в висках молотили невидимые молотки. Она чувствовала себя разбитым инструментом, который кто-то грубо бросил на берег и забыл. Ей потребовалась целая вечность, чтобы просто осознать, что она всё ещё дышит. Что этот тяжелый, колючий воздух Пандоры всё ещё входит в её лёгкие. Она лежала неподвижно, боясь даже вздохнуть глубже, потому что казалось, что её хрупкое равновесие между жизнью и небытием держится на одной тонкой нити, которая вот-вот оборвется от малейшего усилия. Лили лежала неподвижно, боясь, что любая мысль, промелькнувшая в сознании, обернется новой вспышкой боли. Но реальность продолжала просачиваться сквозь затуманенные чувства. Она почувствовала странную, непривычную прохладу на лбу. Что-то влажное и тяжелое давило на виски, усмиряя неистовый пульс, который еще недавно грозил расколоть череп. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она подняла руку — та казалась чужой, неповоротливой, как ветка дерева. Пальцы коснулись лба. Ткань. Грубая, мокрая повязка, тщательно закрепленная так, чтобы не сползать. Этот простой жест — кто-то менял воду, кто-то следил за тем, чтобы ткань оставалась холодной — заставил её сердце сжаться. Лили опустила взгляд на свои руки. Тело больше не было покрыто коркой засохшей соли и липкой кровью. Кожа, хоть и бледная, была чистой. Кто-то методично и бережно обтирал её, вымывая грязь из каждой царапины, пока она была в беспамятстве. Она посмотрела на свои ладони: песок не хрустел под ногтями, а глубокий порез на предплечье был аккуратно промыт. Рядом с её импровизированной лежанкой, прямо на уровне глаз, лежало нечто странное. Кучка смятых, сочных листьев, от которых исходил резкий, горьковатый аромат, и несколько разрезанных плодов, источавших густой сок. Зрение наконец сфокусировалось, и Лили замерла. — Черт... — сорвалось с её губ сухим, надтреснутым шепотом. Лили медленно перевела взгляд на то, что лежало чуть дальше. Кусочки рыбы, очищенные от костей, разложенные на широком листе. Кто-то не просто охотился — кто-то позаботился о том, чтобы она смогла съесть это, не тратя последних сил. Она начала осознавать масштаб того, что произошло, пока её не было в этом мире. Весь этот порядок, эта чистота, эти найденные в скалах лечебные травы — всё это было делом рук одного человека. Она заставила себя приподняться на локтях. Мир качнулся, перед глазами на мгновение полыхнуло красным, но она удержалась. Её взгляд скользнул мимо лагеря и уперся в широкую синюю спину, неподвижно застывшую на фоне рассветного неба. Нетейам. Лили осталась в этом положении, полулежа-полусидя, боясь спугнуть воцарившуюся тишину. Её взгляд, всё еще немного затуманенный, сфокусировался на фигуре Нетейама. Нетейам казался монументальным на фоне этого выбеленного зноем пейзажа. Его широкая синяя спина, обычно прямая и гордая, сейчас была тяжело опущенна, но в самой линии позвоночника всё еще читалось упрямое, почти болезненное напряжение. Лили видела, как под кожей перекатываются жгуты мышц — он не просто сидел, он был в состоянии вечной, изматывающей готовности, словно ждал нападения из каждого марева, дрожащего над горизонтом. Дневной свет был беспощаден. Он обнажил то, что раньше скрывала спасительная ночь. Спина Нетейама была испещрена следами их отчаянного побега: свежие, воспаленные царапины от острых кораллов, темные кровоподтеки на лопатках и старые шрамы — знаки прошлых тренировок под присмотром отца. Но самой страшной выглядела повязка на левом плече. Она превратилась в жесткую, черную корку, стягивающую кожу, и Лили видела, как он старается не шевелить этой рукой, намертво прижав её к боку, словно она была чужой. Он был сосредоточенно занят делом. Тщательно, с какой-то пугающей, механической методичностью, он поддерживал крошечный огонек в углублении между камнями, стараясь, чтобы дым был почти прозрачным и не поднимался высоко в небо. Нетейам склонился над углями, удерживая над ними нанизанный на тонкий прут кусок рыбы. Его движения были медленными, расчетливыми; он следил за каждым миллиметром прожарки, зачищая ножом подгоревшие края. В том, как он кончиками пальцев поправлял угли, была какая-то запредельная, тихая забота. Он не просто готовил обед — он вырывал их жизни у истощения. Его длинные пальцы, перепачканные в саже, золе и соке лечебных трав, заметно подрагивали от перенапряжения, но он не позволял себе остановиться. Лили видела его профиль. Челюсти были сжаты так крепко, что скулы казались острыми, как лезвия ножа, а губы превратились в тонкую линию. Он выглядел старше — не на часы, а на годы. В этот полдень он окончательно перестал быть просто сыном вождя, выполняющим приказ. Перед ней сидел изможденный воин, который выставил самого себя последним заслоном между ней и смертью. Она видела, как он на мгновение замер, прислушиваясь к крикам морских птиц, и как его уши дернулись, ловя малейший шорох ветра. Он был на пределе, на той грани, за которой наступает полное отключение сознания. Лили понимала: эта пружина внутри него натянута до звона, и он не позволит себе сломаться, пока не убедится, что она может хотя бы сидеть. Лили не заметила, как издала звук — то ли задушенный стон, то ли просто слишком резкий, рваный выдох. Но для Нетейама, чьи чувства за эти часы обострились до предела, этого было достаточно. Нетейам не вздрогнул — у него просто не осталось сил на резкие движения. Он медленно, почти тягуче повернул голову, и Лили увидела его лицо, которое в беспощадном свете наступающего утра казалось высеченным из потемневшего камня. Оно было осунувшимся, серым от въевшейся копоти, дорожек засохшей морской соли и налипшего песка. Под его глазами залегли такие тяжелые, иссиня-черные тени, что взгляд казался проваленным глубоко в глазницы, словно он смотрел на мир из самой глубины израненной души. Его губы, обветренные и потрескавшиеся до крови, были плотно сжаты, удерживая внутри стон боли, который он не позволял себе выпустить. Зрачки Нетейама, расширенные от запредельного уровня адреналина и смертельной усталости, не сразу сфокусировались на ней. В первый миг в них отражалось лишь пустое, выжженное пространство его собственного страдания, но затем, дюйм за дюймом, в них начала возвращаться осознанность. Он смотрел на неё так, будто видел призрак, восставший из тех самых архивных записей, о которых он только что шептал в пустоту. В этом взгляде не было враждебности — только бесконечное, изнуряющее бдение воина, который охранял чужой сон на самой границе жизни и смерти. Лили увидела, как дрогнул его кадык, когда он попытался сглотнуть. Каждое микродвижение стоило ему колоссальных усилий; она видела, как напряжены мышцы его шеи, как мелко дрожит его здоровая рука, всё еще сжимающая её ладонь. Он выглядел так, будто сам едва удерживался на этом берегу, привязанный к реальности лишь ответственностью за неё. В его глазах, наконец сфокусировавшихся на её лице, промелькнула искра узнавания — слабая, затуманенная болью, но нерушимая, как сама скала, к которой он прислонился. Секунду он просто смотрел, словно не веря, что она больше не блуждает в беспамятстве. Затем его взгляд мгновенно прояснился, становясь острым и цепким, как у хищника. — Не двигайся, — его голос был тихим, но в нем прозвучал металл, не терпящий возражений. Он не бросил рыбу. Спокойным, выверенным жестом Нетейам отложил прут на чистый камень и только после этого начал подниматься. Лили видела, как тяжело ему это дается: его тело затекло от многочасового сидения в одной позе, а левое плечо при каждом движении заставляло его лицо искажаться в короткой, болезненной гримасе. Он подошел к ней, припадая на одну ногу — видимо, раны на бедрах тоже давали о себе знать. Нетейам опустился на колени рядом с её лежанкой, сокращая дистанцию, но не нарушая её личного пространства. От него пахло дымом, солью и той самой горькой травой, что лежала рядом. — Ngaru fì'u lu fìtxur? (Тебе лучше?) — спросил он, и в его глазах, обычно спокойных и рассудительных, Лили увидела отблеск того лихорадочного напряжения, в котором он провел эту ночь. Нетейам протянул руку, намереваясь проверить температуру её лба, но на полпути замер, словно внезапно вспомнив, что она больше не в забытьи, а смотрит прямо на него. Воздух между ними на мгновение загустел. Его пальцы, длинные и изящные, всё еще были перепачканы в саже и дорожной пыли, но в этом жесте чувствовалась удивительная, непоколебимая твердость. Он медленно опустил руку, так и не коснувшись кожи, словно восстанавливая между ними привычную дистанцию. — Жар ушел, — констатировал он. Его голос звучал хрипло, как треск сухих веток, но в этой сухости проскользнула тень такого глубокого облегчения, что он поспешил подавить его, вновь придавая лицу бесстрастное выражение. — Ты проспала почти до полудня. Тебе нужно поесть. Он коротким, резким кивком указал на разделанную рыбу и сочные, мясистые плоды, которые подготовил, пока она была в беспамятстве. Всё было разложено на широком листе с тщательностью, несвойственной для полевых условий. Несмотря на его напускную суровость и прямую спину, Лили видела правду. Она заметила, как предательски мелко дрожат его пальцы, когда он потянулся к чаше с водой, чтобы подать её ей. Этот воин, принц Оматикайя, был истощен до предела. Солнечный свет безжалостно подчеркивал его выпирающие ключицы и то, как тяжело вздымается его грудная клетка при каждом вдохе. Он напоминал туго натянутую тетиву, которая вот-вот лопнет, но он продолжал держать спину ровно, подбородок — высоко, а взгляд — прямым. Нетейам держался на одной лишь гордости и том несокрушимом чувстве долга, которое заставляло его ставить её жизнь выше своей собственной агонии. Когда он протянул ей воду, края растительной чаши слегка задрожали, расплескав несколько капель на песок, и Нетейам на мгновение стиснул зубы, раздувая ноздри от ярости на собственную слабость. В этот миг Лили поняла: он не просто охранял её ночью — он отдал этому бдению всё, что у него оставалось, до последней капли сил, и теперь буквально заставлял свою плоть повиноваться разуму. Нетейам качнулся вперед, пытаясь помочь ей придержать чашу, его пальцы коснулись её руки, но Лили инстинктивно дернулась назад. — Я сама, — хрипло выдохнула она, пытаясь перехватить лист. Её голос, слабый и надтреснутый, всё еще пытался звучать автономно, по-солдатски. — Убери руки, я не калека. Ты сам едва на ногах стоишь, посмотри на себя. Она попыталась отстраниться, но резкое движение отозвалось звоном в ушах, и мир вокруг неё предательски поплыл. Нетейам даже не шелохнулся. Он не убрал руку, лишь его пальцы сжались на краю чаши чуть крепче, удерживая её на весу. Его взгляд, тяжелый и изможденный, пригвоздил её к месту. — Пей, — коротко бросил он. В его интонации не было ни капли сочувствия, только холодная, изматывающая прямота. — Нетейам, я сказала... — У меня нет сил на это, Лили, — перебил он её, и в его голосе впервые прорезалась неприкрытая, оголенная усталость. — У меня нет сил спорить с тобой, нет сил слушать твою гордость и нет сил ловить тебя, если ты сейчас потеряешь сознание. Просто... — он на секунду прикрыл глаза, и на его лбу проступила вена от напряжения. — Просто пей. Сделай это ради того, чтобы мне не пришлось тратить последние вдохи на твоё упрямство. Его слова ударили точнее любого оружия. Лили замолчала, глядя в его серые от изнеможения глаза. Она видела, что за этой резкостью скрывается не желание подчинить, а отчаянная попытка сберечь те крохи энергии, что еще теплились в его теле. Он действительно был на грани — один лишний спор, одно лишнее движение, и он просто рухнет в этот песок. Стиснув зубы, она подчинилась. Она позволила ему придержать край импровизированной чаши, пока делала жадные, обжигающие горло холодом глотки. Лили приняла чашу, стараясь не задевать его пальцев, но ее собственные руки казались чужими, ватными и тяжелыми, как мокрый песок. Она ненавидела это состояние. Всю свою жизнь она привыкла полагаться только на свою реакцию, на твердость хватки и точность движений, а сейчас она не могла даже удержать кусок коры, не расплескав воду. Она сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как влага возвращает ее к жизни, но внутри все равно клокотало глухое раздражение. Лили злилась на свою немощь, на этот дурацкий жар, который выпил из нее все соки, и больше всего — на то, что этот парень видел ее такой. Растерянной, слабой, нуждающейся в опеке. — Отлично, — буркнула она, возвращая ему чашу, хотя на самом деле внутри признавала: то, что он сделал, было не просто «отлично», это было чертовски профессионально. Вода казалась самым вкусным, что она когда-либо пробовала, но еще острее она чувствовала тепло его пальцев, которые, несмотря на дрожь, держали чашу ровно, пока она не выпила всё до последней капли. Когда она закончила, Нетейам медленно отнял руку и тяжело выдохнул, словно эта маленькая победа стоила ему целого сражения. Она видела, как он подготовил еду, как организовал их крошечный лагерь в тени дерева, как следил за каждой мелочью. Его забота не была мягкой или навязчивой — она была точной, как работа хирурга или опытного следопыта. И это бесило ее еще сильнее. Она привыкла быть той, кто контролирует ситуацию, а не той, кого кормят с рук, потому что ее пальцы живут своей собственной, дрожащей жизнью. Лили ненавидела это состояние каждой клеткой своего существа. Для неё слабость всегда была синонимом смерти, уязвимостью, которую нельзя прощать ни себе, ни другим. Видеть Нетейама — измотанного, едва живого, но всё ещё функционирующего как идеальный механизм, — было невыносимо. Это било по её гордости сильнее, чем пуля. Ей казалось, что если она сейчас не возьмет своё тело под контроль, то навсегда останется лишь строчкой в его памяти, объектом жалости, а не равным бойцом. Вместо того чтобы смириться с беспомощностью, она, охваченная внезапным иррациональным упрямством, решила доказать себе, что всё еще контролирует свои мышцы. Она резко, с силой уперлась ладонями в жесткий, просоленный песок. — Мне нужно… подняться, — выдохнула она, игнорируя то, как предательски, мелкой дрожью заходили её локти. Мир перед глазами не просто качнулся — он совершил медленный, тошнотворный кувырок. Лили рванулась вверх слишком самоуверенно. Её колени, ставшие слабыми и податливыми, как размокший картон, тут же подкосились. Гравитация сработала мгновенно и безжалостно, потянув её изломанное тело обратно на острые грани камней. Нетейам среагировал на чистых инстинктах воина, которые сработали на долю секунды быстрее, чем его собственный измотанный мозг успел сообразить, что он сам едва держится на ногах. Он рванулся вперед, выбрасывая руки, чтобы подхватить её под лопатки, но в этот момент его израненное тело выдало критический сбой. Когда он попытался перехватить её вес, его левое, пробитое пулей плечо пронзила такая острая, ослепляющая вспышка боли, что в глазах у него на мгновение полыхнуло багровым. Рука непроизвольно дернулась, мышцы подвели, и вместо красивого спасения получилось неуклюжее, тяжелое столкновение. Нетейам, потеряв опору из-за болевого шока, просто повалился вперед, наваливаясь на Лили всем своим весом и буквально впечатывая её обратно в лежанку. — Черт! — рыкнул он сквозь плотно сжатые зубы. В этом рыке было больше яростного стыда за свою неуклюжесть, чем физического страдания. В последнюю секунду, чтобы они оба не протаранили носами раскаленную гальку и не укатились прямиком в крошечный костер, он совершил отчаянный рывок. Игнорируя всполохи боли, он выбросил правую, здоровую руку в сторону. Пальцы с хрустом вцепились в узловатый, искривленный ствол приземистого дерева, растущего прямо из расщелины. Грубая кора содрала кожу на его ладони, врезаясь в мясо, но это дало им необходимый, хоть и крайне шаткий упор. Они замерли в самой нелепой и тяжелой позе, которую только можно представить. Лили оказалась фактически погребена под массивной синей «скалой». Нетейам, тяжело и рвано дыша, буквально повис над ней на одной руке, как сломанный зонт, стараясь перенести центр тяжести, чтобы не раздавить её окончательно. Его левое плечо пульсировало жаром прямо перед её глазами, и она видела, как по свежей повязке, которую он так старательно накладывал, поползло новое, ярко-алое пятно крови. Нетейам застыл, боясь шевельнуться, чтобы не сделать хуже. Его лицо находилось в паре сантиметров от её лица, и на нем читалась такая смесь стыда и мучительного усилия, что ситуация выглядела бы трагично, если бы не была такой абсурдной. Его локоть довольно чувствительно уперся ей куда-то в район ребер, а колено придавило край её майки. Лили несколько секунд просто смотрела на его напряженную шею, по которой стекала капля пота, и на правую руку, которая мелко и часто дрожала от непомерной нагрузки. Воздуха катастрофически не хватало, а в волосах скрипел песок. — Ну что сказать... — хрипло, со свистом выдавила она, чувствуя, как ирония помогает пережить вспышку головокружения. — Помог так помог. Настоящий помощник года. Еще пара таких героических спасений, Салли, и ты меня просто в этот берег зацементируешь. Навечно. Нетейам зажмурился на мгновение, его челюсти были сжаты так крепко, что на скулах заиграли желваки. Он явно пытался переварить и вспышку боли, и её неуместную язвительность. — Я пытался... не дать тебе... расшибиться, — прохрипел он, едва сдерживая стон, пока медленно переносил вес на правую сторону, чтобы освободить её. — Я поняла, план был надежный, как бетонная плита, — Лили фыркнула, хотя каждый вдох отдавался резью в груди. — Только в следующий раз, когда решишь поймать меня всем телом, предупреди хотя бы за секунду. Я успею зажмуриться и попрощаться с почками. Нетейам прерывисто выдохнул, и это было похоже то ли на стон, то ли на очень короткий, измученный смешок. Гнев на самого себя и дикое напряжение внутри него немного спали, уступив место осознанию того, как нелепо и жалко они сейчас выглядят на этом пустом острове. Он осторожно, стараясь больше не заваливаться, оттолкнулся от дерева и, неуклюже перевалившись на бок, помог ей нормально устроиться на подстилке. Он сел рядом на пятки, тяжело уронив голову на грудь и прижимая больную руку к телу. Его скулы все еще пылали от досады, а содранные пальцы правой руки оставляли красные пятна на сером камне. — Лежи уже, — буркнул он, не глядя на неё и пытаясь восстановить дыхание. — А то в следующий раз я дерево ловить не буду. Просто лягу рядом и будем ждать спасателей в обнимку с галькой. Лили замерла, когда его рука осторожно, но настойчиво вернула её на место. Сопротивляться больше не было сил — ни физических, ни моральных. Она тяжело опустилась на подстилку, чувствуя, как песок под пальцами перестает вращаться, а мир медленно обретает устойчивость. Слова Нетейама, сказанные этим нехарактерным для него ворчливым тоном, заставили её губы дрогнуть. Она посмотрела на его согнутую спину, на дрожащие пальцы, оставляющие кровавые следы на камне, и внезапно ощутила укол совести, который был острее любой боли. — В обнимку с галькой? — хрипло переспросила она, и в её голосе, вопреки слабости, прорезалась слабая искра её привычного сарказма. — Смотри, принц леса, это звучит как самое паршивое свидание в истории Пандоры. Мои стандарты, конечно, упали в этих джунглях, но не до такой же степени. Она попыталась усмехнуться, но вместо этого получился лишь тяжелый выдох. Она видела, как тяжело ему дается каждый дюйм пространства, как он прижимает раненую руку к груди, пытаясь защитить её от лишней боли. — К тому же, — добавила она уже тише, откинув голову на листья и закрыв глаза, чтобы не видеть, как плывет небо, — если ты ляжешь рядом, ты просто уснешь и начнешь храпеть. А я слишком ценю тишину этого берега, чтобы слушать, как великий воин соревнуется в громкости с прибоем. Так что сиди ровно. И... спасибо. Что не дал мне встретиться лицом с песком. Последнее слово далось ей труднее всего. Лили ненавидела благодарность так же сильно, как и слабость, но глядя на его изломанную фигуру, она понимала: сейчас это была единственная валюта, которую она могла ему предложить в ответ на его бессонную ночь. Нетейам ничего не ответил, лишь его плечи едва заметно дернулись — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от очередной вспышки боли в плече. Он сделал несколько глубоких, осторожных вдохов, заставляя затуманенный от усталости разум проясниться. Ему нужно было оставаться ведущим в этой паре, даже если его собственный «щит» трещал по швам. Медленно, стараясь не тревожить левую сторону, он кивнул на разложенные листья. — Тебе нужно поесть, — произнес он. Голос звучал глухо, с хрипотцой, которая выдавала крайнюю степень истощения. — Силы сами не вернутся. Сначала рыбу, она даст плоть, а потом... — он указал здоровой рукой на кучку сочных, измятых стеблей, от которых исходил резкий, почти аптечный аромат. — Съешь этот «сердечный лист». Он горький, как желчь, но он вытянет остатки лихорадки и закроет раны изнутри. Лили перевела взгляд на зеленые побеги. Тело всё еще казалось ей чужим, набитым битым стеклом и ватой. Каждое микродвижение отдавалось тупой, ноющей болью в суставах, а голова кружилась так, словно она всё еще была на том злополучном корабле во время шторма. Она снова попыталась было дернуться, чтобы сесть ровнее, но Нетейам тут же накрыл её ладонь своей — его пальцы были горячими и твердыми. — Лежи, — коротко приказал он, мягко, но непреклонно надавливая, чтобы она не вздумала снова вскакивать. — Я просто... хочу сесть. Не могу есть плашмя, я же не рыба, — проворчала она, хотя сопротивляться сил давно не было. Лили снова попыталась рвануться вверх, но Нетейам тут же накрыл её ладонь своей. Его пальцы были горячими, почти обжигающими, а хватка — неожиданно властной и твердой, несмотря на то, как сильно дрожала его рука. Нетейам болезненно поморщился, когда ему пришлось сменить позу. Лили видела, как он на мгновение прикрыл глаза, сглатывая резкий приступ боли в плече, а затем медленно, с пугающей осторожностью, подполз ближе. Он не стал тянуть её за руки, понимая, что это причинит ей боль. Вместо этого он завел свою правую, здоровую руку ей за спину, просунув ладонь под лопатки. Его движение было выверенным, почти бережным: он приподнимал её корпус сантиметр за сантиметром, давая её затекшим мышцам время привыкнуть к смене положения. Другой рукой он придерживал её за плечо, выступая в роли живой опоры, на которую Лили невольно навалилась всем своим весом. На мгновение их лица оказались совсем рядом. Она чувствовала исходящий от него жар — не тот болезненный жар лихорадки, что был у неё, а тяжелый, изматывающий зной воина, который провел часы на солнце, не зная отдыха. Повязка на его плече натянулась, и Лили услышала, как он едва слышно, сквозь зубы, втянул воздух, когда рана на его собственной коже снова начала ныть от нагрузки. — Обопрись на меня, — выдохнул он, едва шевеля губами. Он удерживал её, пока не нашел за спиной подходящий выступ дерева. Одной рукой он быстро сгреб часть их скудных пожитков, создавая подобие мягкого упора, и только убедившись, что Лили сидит устойчиво и не заваливается в сторону, он медленно убрал руку. Лили наконец устроилась, чувствуя, как мир понемногу перестает вращаться. Она взяла один из листьев, разглядывая его ворсистую поверхность и зазубренные края. В голове всё еще стоял легкий туман, но присутствие Нетейама рядом — его тяжелое дыхание и запах костра — странным образом заземляли её. — Значит, это оно... — она хрипло, надтреснуто усмехнулась. — Всё это время зеленое спасение лежало буквально в метре от меня? Прямо под носом, пока я готовилась отправиться к праотцам? Она вспомнила стерильные боксы лаборатории «Адских Врат» и вечно помятый халат Норма Спеллмана. Вспомнила, как он часами мог рассуждать о биохимии Пандоры, пока она демонстративно проверяла затвор винтовки или просто смотрела в окно. — Черт, Норм... — прошептала она, и в её голосе смешались искренняя благодарность и едкая самоирония. — Почему же я не слушала этого занудного ботаника? Он ведь талдычил об этом растении каждую неделю. «Лили, запомни форму листа, это спасет тебе жизнь, когда меня не будет рядом». А я только закатывала глаза и думала, какой он зануда со своими гербариями. Она посмотрела на Нетейама. Тот едва заметно дернул уголком губ — он слишком хорошо знал, о каком «занудстве» идет речь. — Он может говорить долго, это правда, — тихо отозвался Нетейам, осторожно поправляя сползающую повязку на своем колене. Его пальцы заметно дрожали. — Но в этом он был прав. Мо’ат говорит то же самое. Ты считала, что выживание — это только умение стрелять. — Я считала себя профи, — Лили горько хмыкнула, поднося горький лист к губам. — Думала, если у меня есть ствол и карта, я справлюсь с чем угодно. А в итоге... в итоге меня спасает трава, которую я раньше считала просто мусором под ногами. Оказывается, старина Норм был единственным, кто давал мне настоящие патроны, а я даже не удосужилась их зарядить. Нетейам молча пододвинул к ней кусок рыбы, настаивая на обеде. Он видел, как к ней возвращается осознанность, и это было лучшим лекарством для него самого. Но Лили видела, как он то и дело прикрывает глаза, борясь с накатывающей темнотой, и как его поврежденное плечо судорожно подергивается от каждого лишнего вздоха. Они оба были на краю, и эта трава была их последним шансом удержаться. Она перевела взгляд на его правую руку, которой он упирался в камень. Ладонь была содрана до мяса, а под ногти забилась темная земля вперемешку с соком тех самых растений. Лили вдруг осознала: он не просто нашел их, он выкапывал их, буквально выдирая из каменистой почвы голыми руками, потому что нож, вероятно, выпал или был неудобен при его ранении. — Ты… ты ходил за ними туда? — она кивнула в сторону крутого склона, где среди острых валунов цеплялись за жизнь чахлые кусты. Нетейам не ответил сразу. Он лишь плотнее прижал локоть к боку, и Лили увидела, как его грудная клетка судорожно вздрагивает. Он не просто сходил за травой. Чтобы добраться до этих кустов, ему пришлось ползти вверх по склону, подтягивая свое непослушное тело одной рукой. Она видела свежие смазанные следы на его коленях и животе — он пропахал ими по острым камням, пока она металась в бреду. Каждый этот лист был добыт ценой его крови. Он растирал их в кашицу между двумя плоскими камнями, чтобы сок вышел наружу, и Лили теперь понимала, почему его здоровое плечо так мелко дрожало. Эта монотонная работа, требовавшая силы, в его состоянии была сродни пытке. — Не просто нашел, — хрипло добавила она, глядя на чистоту своих ран. — Ты обмывал меня… всю ночь? Она вспомнила смутные ощущения прохлады, которые прорывались сквозь жар. Он использовал обрывок её одежды, смачивая их в ледяной морской воде и аккуратно, сантиметр за сантиметром, убирая соль, которая разъедала её кожу. Он делал это часами, не смыкая глаз, пока его собственная рана горела и пульсировала. Он отдавал ей свою воду, свою силу, своё время, оставляя себе только сухую ярость и волю дожить до утра. Лили посмотрела на рыбу. Она была разделана так бережно, словно её готовили для ребенка. Нетейам очистил её от каждой мелкой косточки, понимая, что у Лили не будет сил даже на то, чтобы жевать что-то жесткое. — Ты же сам… почти не ел, — утвердительно произнесла она, заметив, что его порция осталась нетронутой в стороне. Нетейам наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было гордости или ожидания благодарности. Там была только глухая, свинцовая усталость воина, который выполнил свой долг. — Моя жизнь стоит меньше, чем твоя здесь, Лили, — тихо ответил он, и его голос сорвался. — Если бы ты не проснулась, я бы не вернулся домой. Один — нет. Он снова поморщился, когда резкая судорога прошла по его левому плечу, и Лили увидела, как на его челюсти выступил пот. Он был на грани обморока, но всё еще сидел прямо, контролируя каждый её вдох, каждую попытку пошевелиться. Эта забота была тяжелой, почти осязаемой. Он буквально втащил её обратно в мир живых на своих израненных плечах, не оставив себе ничего, кроме боли. Молчание между ними стало густым, почти осязаемым, перебиваемым только мерным рокотом прибоя. Лили смотрела на него, и внутри неё что-то болезненно переворачивалось. Его слова о том, что он не вернулся бы один, ударили сильнее, чем любая пуля. Это была не просто верность напарнику — это была та самая пугающая, абсолютная преданность клана Салли, которую она раньше считала слабостью. Она медленно поднесла кусок рыбы к губам. Мясо было волокнистым, пахло дымом и солью, и каждый глоток давался с трудом — горло словно было выложено наждачной бумагой. Лили видела, как Нетейам тоже взял небольшой кусок. Он ел механически, не чувствуя вкуса, его челюсти двигались тяжело, а взгляд был прикован к горизонту, словно он всё еще ждал удара. Каждый раз, когда он подносил руку ко рту, его левое плечо едва заметно дергалось, и он инстинктивно прикусывал губу, чтобы не выдать стон. Они ели в тишине, разделяя на двоих эту скудную трапезу и общую, изматывающую боль. Когда с рыбой было покончено, Лили заставила себя прожевать горький, вяжущий лист. Вкус был отвратительным, вызывающим тошноту, но почти сразу по пищеводу разлилось странное, онемевшее тепло. Она перевела взгляд на его плечо. Темное пятно на повязке стало больше, края ткани пропитались свежей кровью, которая теперь блестела на солнце. — Нетейам, — тихо позвала она, и в этот раз её голос звучал чуть тверже. — Хватит строить из себя каменную статую. Твоя рана. Он не шелохнулся, только его уши едва заметно прижались к голове. — Она в порядке, — бросил он, даже не глядя на неё. Его пальцы, лежащие на колене, судорожно сжались в кулак. — Врешь, — отрезала Лили, прищурившись. — От тебя жаром за версту несет. И повязка... она насквозь. Если пуля задела кость или там началось воспаление, твой «щит» скоро просто развалится. Дай мне посмотреть. Нетейам наконец повернул к ней голову. Его глаза были затуманены, веки отяжелели. Он выглядел так, будто готов был упасть прямо сейчас, но его упрямство всё еще держало его в вертикальном положении. — Ты едва сидишь, Лили, — глухо отозвался он. — Занимайся своими ранами. Я справлюсь. — Ты уже «справился» — довел себя до состояния живого трупа, пока я спала, — Лили, превозмогая ломоту во всем теле, подалась чуть вперед, сокращая расстояние. — Салли, это не просьба. Если ты сейчас отключишься от заражения, кто из нас будет караулить остров? Ты хочешь, чтобы я охраняла твое бесчувственное тело? — Лили постаралась вложить в голос максимум своей привычной едкости, но он предательски дрогнул. Нетейам медленно повернул к ней голову. Его глаза, подернутые мутной дымкой усталости, на мгновение вспыхнули слабым, раздраженным огоньком. Он криво усмехнулся, и эта гримаса больше походила на оскал от боли, чем на улыбку. — И это говоришь мне ты? — прохрипел он, едва шевеля сухими губами. — Та, что пять минут назад чуть не вросла в песок, потому что ноги её не держат? Он тяжело выдохнул, и на его лбу снова выступила крупная испарина. Лили видела, как мелко дрожат его пальцы, когда он попытался поправить край повязки на плече. — Не трать силы на споры, Лили, — отрезал он, когда она открыла рот, чтобы возразить. — Не надо прикрываться заботой обо мне, чтобы скрыть, как у тебя самой темнеет в глазах. Я вижу, как ты дышишь. Каждое слово дается тебе как бой. Просто ешь свою траву и молчи. — Нетейам, твоя рука... — она попыталась дотянуться до него, но он слегка отклонился назад, и этот резкий маневр заставил его лицо побледнеть до сероватого оттенка. — Моя рука дождется заката, — его голос стал тише, но в нем всё еще звенело то самое упрямство Салли, которое невозможно было перешибить. — Сейчас главное, чтобы ты сидела прямо. Если я пущу тебя к своей ране, ты свалишься в обморок прямо на меня, и тогда мы оба точно отсюда не выберемся. Он замолчал, сглотнув вязкую слюну. Лихорадочный блеск в его глазах выдавал правду, которую он так отчаянно пытался скрыть за своей суровостью: он был на грани. Воспаление в плече пульсировало в такт его сердцу, и этот ритм был слишком быстрым, слишком рваным. — Я вижу твою боль, Лили, — добавил он уже мягче, почти шепотом, глядя ей прямо в глаза. — Не пытайся играть в героя перед тем, кто всю ночь слушал твой бред. Просто... приди в себя. Это всё, что мне нужно. Лили замерла, её пальцы судорожно сжали край майки. Она видела, как он буквально распадается на части, но продолжает держать оборону — даже против неё самой. Эта забота была тяжелой, почти удушающей, и она понимала: он не подпустит её, пока не будет уверен, что она не рухнет от первого же усилия. Лили застыла, так и не коснувшись его плеча. Её рука зависла в паре сантиметров от пропитанной кровью ткани, пальцы мелко дрожали от слабости и сдерживаемого бессилия. Слова Нетейама — эта его обезоруживающая, почти пугающая прямота — ударили резче, чем если бы он её оттолкнул. Какая разница, что было со мной... Она медленно опустила руку, так и не решившись нарушить ту невидимую черту, которую он провел своим упрямством. Внутри всё сжималось от странного, липкого чувства вины, смешанного с яростью. Она не привыкла, чтобы кто-то ставил её жизнь выше своей с такой будничной простотой. В её мире, мире наемников и четких инструкций, каждый был сам за себя, а здесь... здесь был Нетейам, который просто не оставил себе выбора. — Ты идиот, Салли, — выдохнула она, но в этот раз в её голосе не было яда. Только глухая, сухая горечь. Наступила тишина. Тяжелая, наполненная только мерным рокотом прибоя и криками морских птиц, круживших над рифами. Они сидели в метре друг от друга, разделенные общим изнеможением. Лили заставила себя жевать рыбу, чувствуя, как с каждым куском в тело возвращается подобие жизни. Горький сок «сердечного листа» всё еще жег язык, вызывая непроизвольные слезы. Связи нет. Транспорта нет, — Лили начала прокручивать в голове сухие факты, проводя инвентаризацию их положения. — У него прошла насквозь пуля в плече и воспаление, которое сожрет его за пару дней. У меня... ну, у меня есть я, и это сомнительный актив в данной ситуации. Она окинула взглядом их скудный лагерь. Две горсти разделанной рыбы, кучка помятой травы и нож. Прикольно. Просто зашибись. Курорт пять звезд, «всё включено», включая медленную смерть от гангрены или жажды на этой живописной гальке. Если мы будем просто сидеть и ждать, пока его отец прочешет все острова в этом океане, мы превратимся в скелеты раньше, чем увидим тень икрана на горизонте. Она понимала, что RDA тоже не дремлет. Если их патруль засечет тепловой след или дым раньше своих — это конец. Вариантов было немного, и все они пахли безумием. Плыть? Некуда, они на клочке суши посреди пустоты. Ждать? Смертельно. Она снова посмотрела на Нетейама. Он выглядел таким изможденным в этом безжалостном полуденном свете. Его голова бессильно склонилась набок, а дыхание становилось всё более неровным. Время «безопасных вариантов» закончилось еще вчера, когда они рухнули в воду. Лили сглотнула горький ком в горле и, стараясь придать голосу как можно больше уверенности, обратилась к нему: — Эй, Салли, — она легонько коснулась его колена, чтобы привлечь внимание. — Очнись на секунду. Ты местный, ты лучше знаешь эти воды. У тебя есть идеи, как нам отсюда выбраться, кроме как ждать, пока чудо свалится с неба? Есть хоть какой-то способ подать сигнал своим так, чтобы нас не пристрелили «небесные люди» раньше времени? Нетейам с трудом сфокусировал взгляд на Лили. Его зрачки были расширены от боли, но в глубине еще теплился тот самый упрямый расчет, который делал его старшим в семье. Он облизал сухие, потрескавшиеся губы и хрипло заговорил, едва выталкивая слова: — Вода… — он кивнул в сторону океана. — Илу. Если я смогу подозвать хотя бы одного… На’ви чувствуют своих. Он доставит нас к рифам. Лили резко мотнула головой, даже не дав ему закончить. — Нет. Забудь, Салли, — отрезала она. — Даже если ты докричишься до этой рыбины, что дальше? Ты видел себя? Ты отключаешься каждые десять минут. Я? Я вообще не представляю, как на этом держаться. Мы просто привяжем себя к скользкой спине и поплывем в открытый океан? Она выразительно посмотрела на его левое плечо, которое дергалось от каждого вздоха. — Ты потеряешь сознание на середине пути, соскользнешь в воду — и привет, кормить акул. А я даже не смогу тебя вытащить. Мы будем кружить по неизведанному направлению, пока у нас обоих окончательно не выключит свет. Илу — это не вертолет, Нетейам. Это билет в один конец, если наездник едва дышит. Нетейам поморщился, признавая её правоту, но тут же попытался выдвинуть другой вариант, пересиливая одышку. — Тогда… дым. Мы можем собрать сухие водоросли и ту траву, что растет в тени скал. Если поджечь её с солью, дым станет густым и желтым. Мой отец… он знает, что это значит. Увидит с икрана. Лили горько усмехнулась и указала пальцем в небо, где вдалеке, за линией горизонта, едва угадывались очертания парящих гор. — Гениально. Знаешь, кто еще это увидит? Патрули RDA. У них тепловизоры и сканеры, которые засекут твой «желтый дым» быстрее, чем твой отец успеет оседлать своего ящера. Мы просто зажжем сигнальный огонь для тех, кто нас подстрелил. Сказать: «Эй, мы тут, прилетайте и добейте»? Я не собираюсь умирать от ракеты «земля-воздух», просто потому что нам захотелось подымить. Нетейам замолчал, его голова снова бессильно опустилась на грудь. Лили видела, как он борется с накатывающей темнотой, как его здоровое плечо мелко дрожит от перенапряжения. Он предлагал методы На’ви — честные, открытые, основанные на связи с миром. Но она знала другую сторону этой войны: технологичную, холодную и беспощадную. — Нам нужен способ, который не выдаст нас врагу, но даст знать своим, — пробормотала она, больше для себя, чем для него. — Но на этом голом куске камня из оборудования у нас только твой нож и мои плохие шутки. Она посмотрела на него — изможденного, израненного, но всё еще пытающегося найти выход. Тишина снова накрыла берег, нарушаемая лишь тихим шипением волн. — Варианты кончаются, — тихо добавил Нетейам, не открывая глаз. — Если мы не сделаем ничего, океан просто заберет нас молча. Лили ничего не ответила. Она знала, что он прав, но каждая его идея казалась ей смертным приговором. Она начала лихорадочно соображать, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что могло бы сработать на Пандоре без риска быть обнаруженными RDA. Пытаться выжить здесь было сложно, но пытаться выжить незаметно — почти невозможно. Лили откинулась назад, насколько позволял острый выступ дерева, и уставилась в палящее небо. На губах заиграла странная, горько-сладкая усмешка. В этом заброшенном уголке Пандоры, на грани жизни и смерти, воспоминания о прошлой жизни казались кадрами из какого-то чужого, нелепого фильма. — Знаешь, Салли... — тихо начала она, не поворачивая головы. — Если бы мне кто-то сказал восемнадцать лет назад, что я окажусь на этом куске камня, в компании сына Джейка Салли... я бы, наверное, прострелила этому человеку колено за глупые шутки. Она сделала паузу, чувствуя, как морская соль стягивает кожу. — Оказаться здесь с сыном этого напыщенного показушника, который умудрился перевернуть вверх дном целый мир... — Лили хмыкнула, и в её голосе, несмотря на резкие слова, прозвучала неприкрытая теплота. — Твой отец всегда любил драму. Если уж спасать планету, то с фейерверками. Если уж заводить друзей, то таких, которые будут вытаскивать его из очередной задницы. Нетейам слегка повернул голову. Он знал, что Лили и его отец — это длинная, запутанная история, начавшаяся еще в те времена, когда Джейк был просто «тем парнем в коляске». Он знал, что за этой напускной грубостью скрывается уважение к старому другу, которое не смогли стереть ни годы, ни война. — Он говорил, что ты — единственная, кто не боялся сказать ему в лицо, какой он придурок, когда он лез на рожон. — Потому что он и был придурком, — Лили слабо улыбнулась своим мыслям. — Но самым верным придурком из всех, кого я знала. И вот теперь я здесь, смотрю, как его старший сын пытается повторить его подвиги по части самопожертвования. Яблоко от яблони, Салли. Ты такой же невыносимо правильный и упрямый. Она замолчала, переводя взгляд на Нетейама. Вид его изможденного лица снова вернул её к реальности. — Это забавно, правда? — продолжала она уже тише. — Мы тут умираем, а я думаю о том, как Джейк будет злиться, когда узнает, что я позволила его «золотому мальчику» так подставиться. Он ведь мне этого до конца жизни не простит. Если эта жизнь у нас, конечно, еще осталась. Нетейам ничего не ответил, но Лили увидела, как его плечи на мгновение расслабились. Упоминание об отце, о той связи, что тянулась из далекого прошлого, словно дало ему крошечную порцию сил. В этой тишине, среди раскаленных камней, они на мгновение перестали быть просто солдатом и раненым На'ви — они стали частью одной истории, которая началась задолго до их рождения и не имела права закончиться здесь. — Мы выберемся, Лили, — прошептал он, закрывая глаза. — Хотя бы для того, чтобы ты могла лично сказать ему всё, что о нем думаешь. — О, поверь, я подготовила целую речь, — пообещала она, чувствуя, как внутри снова пробуждается та самая злость, которая всегда помогала ей выживать. — Так что не вздумай отключаться. Я не собираюсь выступать перед ним в одиночку. Нетейам смотрел на неё, и каждый его вдох отдавался в груди свистящим хрипом, но он почти не чувствовал собственной боли — она отступила, став лишь фоновым шумом перед лицом того, что он видел. Его взгляд, затуманенный лихорадкой, то и дело цеплялся за детали, которые кричали о том, что Лили находится на самом краю. Он видел, как под тонкой, испачканной в песке кожей на её шее бешено бьется жилка. Ритм был неровным, слишком быстрым, словно её сердце пыталось убежать от реальности этого острова. Его пугала эта внезапная прозрачность её лица: сквозь серый налет пыли и белесые разводы морской соли проступала мертвенная бледность, а сетка мелких сосудов у висков казалась почти синей. Она выглядела как хрупкая стеклянная фигурка, которую кто-то небрежно швырнул на эти камни. Особое внимание он уделял её дыханию. Оно было рваным. При каждом вдохе её ноздри хищно раздувались, а плечи приподнимались слишком высоко — так дышат те, кому не хватает кислорода даже в стоячем воздухе. Но хуже всего была её нога. Нетейам видел, как Лили, сама того не замечая, пыталась опереться на правую сторону, но мышцы бедра лишь едва заметно дернулись под тканью и тут же замерли. Нога казалась мертвым грузом, вытянутым вдоль острой гальки; она не реагировала на неровности рельефа, и это пугало его больше, чем открытая рана. В лесу На'ви неподвижность означала смерть, и видеть воина в таком состоянии было для него почти физически невыносимо. А потом наступила эта пугающая тишина. Лили замерла так резко, словно кто-то оборвал все нити, удерживавшие её в сознании. Её взгляд, еще секунду назад метавшийся от горизонта к его плечу, застыл, впившись в пустоту. Нетейам подался вперед, превозмогая тошноту и тяжесть в затылке. Он видел, как её зрачки буквально затопили радужку, превратив глаза в два бездонных черных провала. В них больше не отражалось солнце Пандоры — там была только ледяная, застывшая работа мысли. — Лили?.. — его голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. Она не шелохнулась. Даже морской бриз, шевеливший её спутанные волосы, казалось, не заставлял её кожу чувствовать холод. Она не моргала. Нетейам заметил, как её губы — сухие, потрескавшиеся до крови — чуть приоткрылись, но ни единого звука не сорвалось с них. Она выглядела как человек, который увидел нечто настолько грандиозное или ужасное, что весь остальной мир перестал существовать. Это не было забытьем. Нетейам чувствовал — это была концентрация. Такая, какая бывает у охотника в долю секунды до броска, когда время растягивается в бесконечность. Но в её состоянии такая нагрузка на мозг казалась ему предсмертными судорогами сознания. Он видел, как на её виске медленно надулась и начала пульсировать вена, а пальцы левой руки медленно, скрежеща ногтями по камням, начали сжиматься в кулак. Ему казалось, что если он не коснется её прямо сейчас, она просто рассыплется пеплом под этим безжалостным светом. Она была так близко, но в этот момент — на недосягаемом расстоянии, в лабиринте собственного плана, который она лихорадочно выстраивала среди руин их надежд. Вспышка в её сознании была похожа на резкое, болезненное прозрение: хаос окружающих звуков и боли вдруг выстроился в жесткую геометрическую схему. Это не было просто идеей — это был чистый расчет. Лили замерла, и в эту секунду её зрачки, расширенные от шока и слабости, начали мелко подергиваться, сканируя пространство. Мир для неё перестал быть берегом смерти; он превратился в набор вводных данных: угол наклона утеса, вектор порывистого ветра, плотность скальной породы. Она перестала дышать. Её грудная клетка, до этого тяжело вздымавшаяся от боли в раненом животе, застыла. Лили боялась, что малейшее движение, даже вдох, разрушит эту хрупкую, математически выверенную нить спасения, которую она только что нащупала в лабиринте своего военного прошлого. Нетейам видел, как её лицо, серое от пыли и морской соли, окончательно превратилось в неподвижную маску. Ему стало жутко: казалось, жизнь покинула её тело, оставив лишь пустую оболочку, уставившуюся в пустоту. — Лили? — его голос, надтреснутый и хриплый, прорезал тишину. — Эй, посмотри на меня. Она не моргнула. Она была глубоко внутри своего разума, перебирая их скудные ресурсы, как детали разобранного винтокрыла. В её голове прокручивались заученные до автоматизма параграфы из учебников академии, баллистические таблицы и тактические маневры, которые когда-то казались скучной теорией. — Лили! — Нетейам позвал громче, и в его золотистых глазах вспыхнул страх. — Тебе хуже? Лихорадка вернулась? Видя, что она по-прежнему не реагирует, он, стиснув зубы от дикой, пульсирующей боли в пробитом плече, подался вперед. Его пальцы, испачканные в крови и песке, жестко впились в её плечи. Он встряхнул её, вкладывая в это движение остатки своих сил. — Приди в себя! — рыкнул он. Острая, электрическая боль от этого рывка прошила их обоих. Лили непроизвольно выдохнула, её тело содрогнулось, а Нетейам едва не ослеп от вспышки в собственном плече — рана отозвалась мучительным ударом, заставив пот градом покатиться по его вискам. Но он не разжал рук. Он держал её, пока её взгляд, наконец, не сфокусировался на его лице. Лили моргнула, и наваждение отступило, но в её глазах больше не было той тусклой обреченности, которую он видел последние часы. В них зажегся холодный, расчетливый огонь. — Что с тобой? — выдохнул он, едва удерживаясь, чтобы не упасть от головокружения. — Ты будто призрака увидела. Лили молчала, её дыхание выравнивалось, становясь коротким и сосредоточенным. Она чувствовала, как под её курткой пульсирует рана, как ноет онемевшая нога, но теперь это были лишь помехи, которые нужно было игнорировать. На её губах, потрескавшихся от жажды, медленно появилась та самая улыбка — хищная, лишенная веселья, которую он видел у наемников перед началом самой опасной миссии. — Нет, Салли, — прошептала она, и её голос вдруг обрел пугающую твердость. — Я просто вспомнила одну вещь, которой нас учили в академии. Вещь, которую твой отец точно бы одобрил. Нетейам нахмурился, чувствуя, как сам воздух вокруг них стал тяжелым и наэлектризованным. — И что это? — Шанс, — отрезала она. С неожиданной силой Лили высвободила плечи из его хватки. — У нас появился чертовски призрачный, но реальный шанс. Она начала лихорадочно, с профессиональной точностью оглядываться по сторонам. Её взгляд теперь не просто скользил по пейзажу — она измеряла высоту скал, прищуривалась, оценивая полет соленых брызг на ветру, и лихорадочно ощупывала гальку вокруг себя. Нетейам, прижав раненую руку к груди, настороженно и озадаченно следил за каждым её резким движением, не понимая, что именно она задумала, но уже чувствуя, что правила игры только что изменились.