Часть 24 - Песня, которую не спели

Утро второго дня после того, как мир для семьи Салли раскололся на «до» и «после», выдалось пугающе, почти издевательски прекрасным. Пандора не знала траура; она была слишком величественной, слишком древней и пульсирующей жизнью, чтобы заметить исчезновение одной маленькой искры, даже если для кого-то эта искра была целым солнцем, вокруг которого вращалась Вселенная. Планета продолжала свой безупречный цикл, не сбившись ни на мгновение. Солнце медленно, с достоинством истинного монарха, поднималось над горизонтом, разрезая предутренние сумерки и окрашивая бескрайний океан в оттенки расплавленного золота и нежной, почти светящейся бирюзы. Свет был настолько ярким и чистым, что казалось, он проникает в самые глубокие щели рифов, выгоняя оттуда последние тени. Вода у берегов Меткаины была пугающе прозрачной, словно жидкий хрусталь; каждый ветвистый коралл, каждая складка анемона и каждый ленивый, беззаботный взмах плавника крошечных разноцветных рыб казались частью безупречной, застывшей картины, выставленной на обозрение. В этой четкости была какая-то холодная жестокость — мир выставлял себя напоказ, пока семья Салли хотела лишь спрятаться во тьме. Легкий бриз, пахнущий солью, йодом и сладковатым ароматом цветущих водорослей, мягко ласкал кожу, забиваясь в волосы и наполняя легкие свежестью. Эта свежесть казалась почти кощунственной, неуместной — как можно было так легко дышать, когда сердце одного из них остановилось навсегда? Природа была абсолютно, тотально безразлична к их горю. Рифы продолжали мерно «дышать» в такт приливам, втягивая и выталкивая воду через свои бесчисленные поры. Крупные морские птицы с резкими, ликующими криками кружили над острыми скалами, приветствуя новый день и высматривая добычу в ослепительных бликах волн. Деревня Ава’атлу медленно просыпалась: слышался далекий перестук инструментов, приглушенные голоса соседей, всплески илу, которых выводили на утреннюю кормежку. Это были привычные, уютные звуки быта, которые теперь звучали для Салли как шум на чужом языке. Для этого мира ничего не изменилось. Океан всё так же мерно, с тупым упорством бился о сваи маруи, не замедляя свой бег ни на долю секунды, не притихая, не отдавая дань почтения той тихой, разрывающей боли, что поселилась внутри. Эта красота была холодной, отстраненной и высокомерной: яркое небо не затянулось тучами, оно не потемнело от сочувствия, а лазурные волны не окрасились в траурный черный. Всё вокруг продолжало яростно цвести, сиять и вибрировать, подчеркивая ту страшную, вакуумную тишину, которая воцарилась внутри семьи. Эта тишина была физически ощутимой, она давила на барабанные перепонки, заставляя их чувствовать себя еще более изолированными, еще более одинокими в этом бесконечном, шумном празднике жизни, из которого их навсегда вычеркнули. Солнечные лучи просачивались сквозь неплотное плетение стен маруи, словно раскаленные золотые иглы, беспощадно и методично высвечивая каждую мельчайшую деталь их нового, искалеченного быта. В этом свете не было благодати; он не согревал озябшую от горя кожу, а лишь служил хирургически точным прожектором, обнажающим чудовищную пустоту. Эта пустота теперь безраздельно царила на спальной циновке — там, где еще угадывался рельеф спящего тела, где должен был слышаться ровный, глубокий ритм дыхания её старшего сына. В косых, почти осязаемых столбах света лениво и бездумно кружились миллиарды пылинок. Они танцевали свой медленный танец над вещами Нетейама, которые в одно мгновение утратили свой смысл, свою историю и тепло. Его одежда, запасная тетива, чаша — всё это внезапно застыло, превратившись в холодные, безмолвные памятники на пепелище жизни. Для остального мира это был лишь очередной будничный рассвет, начало нового цикла, но для Нейтири каждый блик, дрожащий на зеркальной глади воды за порогом, ощущался как физический удар в грудь. Свет был доказательством того, что время — эта неумолимая река — продолжает свое течение, оставляя Нетейама там, позади, в вечной тишине и сиреневых сумерках того рокового дня. Нейтири сидела на самом краю деревянного помоста, застывшая и пугающе неподвижная, словно статуя, высеченная из черного, матового обсидиана. За всю бесконечную, высасывающую душу ночь она не сомкнула глаз ни на секунду. Всё это время она лишь слушала мерный, тягучий шум прибоя, который теперь казался ей издевательским ритмом чужого, абсолютно равнодушного сердца Пандоры. Её пальцы — длинные, гибкие и смертоносные, знавшие вес тяжелого лука и дрожь узды летящего икрана — теперь судорожно, до мертвенной белизны в суставах, впивались в кожаный наруч Нетейама. Она медленно поглаживала грубую поверхность кожи, и каждый грубый шов, каждый старый рубец или царапина на этом доспехе отзывались в её собственном теле острой, режущей вспышкой боли, будто ранили её саму. Внутри неё нарастало неистовое, доводящее до физической тошноты и головокружения желание. Она готова была отдать все миры, лишь бы под её пальцами сейчас оказалась не эта бездушная, выделанная кожа, а мягкое, живое плетение косичек её мальчика. Она помнила их текстуру каждой клеточкой своих ладоней. Помнила нежное тепло его затылка, когда он, будучи еще совсем крошечным и пахнущим лесом, доверчиво прижимался к её коленям. В те мгновения она ловко и бережно вплетала в его темные волосы речные бусины и яркие перья лесных птиц. Это был их священный ритуал, редкие минуты абсолютной тишины и единения, когда через кончики пальцев она вливала в него всю свою любовь, всю свою материнскую защиту, веря, что она станет его невидимым щитом. Теперь же её руки чувствовали лишь безжизненный холод дубленой кожи. Нейтири зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна, пытаясь из глубин памяти вырвать его взгляд. Тот самый чистый, пронзительно-серьезный взгляд воина, который еще в ранней юности научился нести на своих неокрепших плечах груз ответственности за безопасность всей семьи. Она до безумия жаждала увидеть, как он чуть щурится, подставляя лицо ласковому солнцу, как уголки его губ едва заметно подергиваются в той редкой, робкой, но бесконечно искренней улыбке, которая предназначалась только ей одной. Ей хотелось в последний раз поправить его прическу, мимоходом коснуться кончиками пальцев его щеки, почувствовать едва уловимую вибрацию его голоса, когда он с тихим почтением называл её «sa'nu». Но вместо этого в её ладонях оставался лишь мертвый предмет, а перед глазами — невыносимый, ослепляющий блеск океана. Солнце продолжало свой беспощадный подъем, заливая маруи ликующим, яростным сиянием. И этот свет теперь казался Нейтири самым изощренным и тяжелым наказанием из всех возможных. Он заставлял её видеть каждое пустующее место в их доме, каждую тень, где его больше нет, каждую вещь, которой никогда больше не коснется его рука. Она сидела в этом золотом, сияющем коконе, абсолютно уничтоженная и сломленная, окончательно осознавая горькую истину: природа её родного мира может быть бесконечно, божественно прекрасной, но она никогда не проявит милосердия к матери, потерявшей свою главную опору. Джейк Салли двигался по маруи с пугающей, механической точностью ветерана, готовящегося к самоубийственному выходу. Его движения были лишены жизни, превратившись в отработанный до автоматизма алгоритм: проверить снаряжение, затянуть ремни, закрепить нож. Каждый щелчок пряжки и шорох грубой кожи в этой давящей тишине звучали как выстрел. Для Джейка это не было просто «утром» — это был переход в режим солдата, единственную оболочку, которая позволяла ему не рассыпаться в прах прямо здесь, на глазах у жены. Он старался не смотреть на Нейтири. Её присутствие ощущалось как открытая рана: она сидела на пороге, застывшая и чужая, полностью погруженная в свой траур, и для неё Джейка в этот момент просто не существовало. Она не подняла головы, когда он проходил мимо, не вздрогнула от звука его шагов. Это холодное игнорирование жгло его сильнее, чем любая яростная ссора, потому что в этом молчании он читал свой собственный приговор. «Это твоя вина» — шептал ему его собственный разум, и он знал, что в мыслях Нейтири звучит то же самое. Джейк сосредоточился на узлах своего снаряжения, превращая свою боль в холодную решимость. Как солдат, он знал: когда эмоции грозят захлестнуть и утопить, нужно найти задачу. Объективную цель. И сейчас этой целью стал поиск тела Нетейама. Мысль о том, что его первенец, его «золотой мальчик», где-то там, во власти течений, среди холодного безразличия океана, сводила его с ума. Джейку нужно было найти его. Не просто ради того, чтобы передать земле или морю, а чтобы вернуть песенную нить сына — его историю, его жизнь, воплощенную в бусинах и узлах, которую на’ви несли сквозь века. Он не мог допустить, чтобы история Нетейама оборвалась так — бесследно, в пустоте. В его взгляде, устремленном на горизонт, не было надежды — только сухой, выжженный профессионализм. Он проверял запас кислорода и остроту клинка так, словно собирался на штурм вражеской базы, а не на поиски собственного ребенка. Его челюсти были сжаты так крепко, что скулы казались высеченными из камня. Это была его броня. Под ней пульсировало первобытное отчаяние, но снаружи оставался лишь Торук Макто, командир, который обязан довести дело до конца. Он должен был принести его назад. Он должен был дать Нейтири возможность оплакать сына, держа его за руку, а не сжимая в ладонях пустой кусок кожи. Джейк бросил последний взгляд на неподвижную спину жены. На мгновение его рука дрогнула, он хотел коснуться её плеча, сказать что-то... но слова застряли в горле, тяжелые, как свинец. Он знал, что сейчас он для неё лишь тень того человека, который не смог защитить их семью. В дальнем, густом и затененном углу маруи, куда почти не осмеливался проникать безжалостный, колючий утренний свет, свернулись два хрупких, изломанных силуэта. Кири сидела на жесткой циновке, подтянув колени к самой груди, создавая своим телом подобие живого кокона, и неистово, до судорожной дрожи в пальцах, прижимала к себе Тук. Младшая сестра была совершенно измождена — её хрупкое детское сознание, не обладавшее броней взрослого опыта и не способное до конца вместить в себя ледяную концепцию вечной пустоты, просто захлебнулось в мутном, вязком океане чужого горя и первобытного, липкого страха. Тук то и дело вздрагивала в своем тяжелом, болезненном сне. Её крошечные пальчики судорожно, мертвой хваткой цеплялись за грубую ткань одежды сестры, словно боясь, что если она отпустит хоть на мгновение, то тоже канет в бездну, поглотившую брата. Из-под плотно сомкнутых, опухших век то и дело выкатывались крупные слезинки, прокладывая влажные, поблескивающие дорожки на щеках, перепачканных вчерашней солью и песком. Она всхлипывала — надрывно, тонко и бесконечно жалобно, точно раненый лесной зверек, который внезапно перестал понимать, почему привычный мир вдруг обернулся холодной сталью, и почему её большой, теплый и такой сильный брат больше не приходит, чтобы с легким смехом подбросить её в воздух или нашептать на ухо очередную сказку о духах предков. Кири медленно, почти механически раскачивалась из стороны в сторону, баюкая сестру в такт какому-то внутреннему, надломленному ритму. Её собственные глаза — обычно живые и полные сияния Эйвы — теперь казались сухими, выжженными изнутри до самого дна, как остывшие угли после лесного пожара. Она была подобна оголенному нерву: через связь с миром Кири чувствовала всё сразу. Она ощущала глухую, пульсирующую ярость отца, ледяное, почти могильное оцепенение матери и ту странную, зловещую, сосущую тишину, которая тяжелым саваном исходила от Великого Океана. Но ради Тук она заставляла себя быть единственным непоколебимым якорем в этом шторме. — Тсс, маленькая... я здесь, я с тобой... — едва слышно шептала Кири. Её голос, всегда мечтательный и легкий, сейчас звучал хрипло, надломленно, будто каждая буква царапала горло. — Спи, Тук-тук. Эйва слышит твое сердце. Она не оставила его. Она укроет его в своих вечноцветущих садах, там, где нет боли, и где светят самые яркие, самые добрые звезды... Превозмогая спазм в груди, она начала тихо, почти вполголоса напевать старую колыбельную — ту самую, которую когда-то, в их далекой прошлой жизни, пела им обоим Нейтири под сенью исполинских деревьев Оматикайя. Тогда их единственной бедой были назойливые насекомые или далекие раскаты грозы. Теперь же слова застревали в гортани, каждое тягучее «ла-ла» отзывалось тупой физической болью, словно ребра Кири сжимались железным обручем, но она не останавливалась. Она бережно гладила Тук по спутанным волосам, стремясь своим прикосновением отогнать липкие кошмары, которые, судя по дергающимся векам девочки, уже тянули к ней свои тени. В эти мгновения Кири казалась пугающе старше своих лет. На её неокрепшие, тонкие плечи легла непосильная обязанность — любой ценой хранить последние крупицы тепла в доме, где очаг был залит горькими слезами. Она видела неподвижный затылок матери, застывшей на пороге в золотом сиянии, и каждой фиброй души чувствовала, как та сейчас бесконечно, космически далека от них в своем ослепляющем горе. Кири с горькой мудростью понимала: Нейтири сейчас не может быть матерью для живых. Она вся там, за чертой, рядом с тем, кого больше нет. И потому Кири сжимала Тук еще неистовее, почти до боли, пытаясь защитить малышку не только от скорби по брату, но и от этого черного, пугающего одиночества, которое сквозило в каждом движении их родителей. В каждом рваном вздохе спящей сестры она слышала хрупкое, дрожащее продолжение их семьи, которое она поклялась сберечь, пока взрослые, ослепленные потерей, искали призрачные ответы в холодной толще воды или в безмолвии мертвых вещей. Паук в это время сидел в самом тёмном, почти осязаемом углу маруи, вжавшись лопатками в шершавую, пахнущую мокрым бамбуком стену. Он старался дышать через раз, мелко и бесшумно, словно сама жизнь в его груди была чем-то постыдным, что следовало скрыть. Каждое мимолётное движение его тела казалось ему оглушительным грохотом в этой гнетущей тишине. Он чувствовал себя здесь не просто лишним — он ощущал себя инородным телом, зазубренной занозой, вонзившейся в открытую рану семьи, мешая ей хоть немного затянуться. Хотя Джейк накануне коротким, сухим и бесконечно тяжёлым кивком разрешил ему остаться на ночь, Паук остро понимал: это милосердие было продиктовано не любовью, а изнуряющей усталостью и механическим автоматизмом воина. Он был здесь допущенным, но не принятым. Сквозь узкие, неровные прорези в плетёных стенах он, не отрываясь, наблюдал за Джейком. Тот двигался подобно призраку или сломанному механизму, методично и глухо собирая своё снаряжение для выхода в море. В каждом жесте мужчины, в том, как он затягивал ремни или проверял остроту ножа, сквозила такая беспросветная, выжженная безнадёга, что Пауку хотелось зажмуриться, исчезнуть, провалиться сквозь настил, но какая-то болезненная преданность заставляла его смотреть. Совсем рядом Кири, его единственный настоящий якорь в этом огромном и теперь враждебном мире, раскачивалась над всхлипывающей Тук. Она превратилась в безмолвную тень матери, которой у маленькой девочки временно не было, забирая на себя всю тяжесть детского испуга. А Нейтири... её застывшая, прямая спина на пороге была для Паука самой страшной, непреодолимой границей. Он смотрел на её затылок и кожей чувствовал исходящий от неё холод. Он знал, что она никогда не обернётся к нему. Знал, что в её глазах он всегда будет живым, дышащим напоминанием о той ядовитой крови, что течёт в его жилах, и о той невыносимой боли, которую его народ, его биологический отец принесли в её некогда счастливый дом. Это чувство вины — острое, липкое и едкое, как сок ядовитого растения — не покидало его ни на долю секунды. Сидя на циновке, он каждой клеточкой своего тела ощущал, что физически захватывает чужое, священное пространство. Ему казалось, что само его присутствие здесь совершает некое невидимое воровство: будто он «забирает» тот самый воздух, которым по праву должен был дышать Нетейам. Мысль о том, что он — живой, невредимый, нелепый человеческий мальчишка — сейчас дышит, пока тот, кто был по-настоящему любим, нужен и свят для этой семьи, лежит в безмолвной глубине океана, жгла его изнутри, как капля кислоты. Паук смотрел на свои руки — человеческие руки с пятью пальцами, покрытые мелкими ссадинами — и ненавидел их. Он ненавидел их за их слабость, за их происхождение, за то, что они не могли ни облегчить парализующее горе Нейтири, ни подставить плечо сломленному Джейку, ни, тем более, вернуть брата тем, кто по нему рыдал. В маруи Салли горе стало настолько плотным, тяжёлым и концентрированным, что его, казалось, можно было коснуться рукой. Оно заполняло всё пространство от пола до потолка, и Паук чувствовал, как эта невидимая субстанция буквально вытесняет его наружу, выдавливает из дома. Он был здесь «своим» только на словах, в рамках старой привычки, а на деле оставался лишь случайным свидетелем великой трагедии, до сакрального ядра которой ему не было позволено даже дотронуться. Каждый его вдох в этой тишине казался ему неуместным, вульгарным шумом. Он сжимался в комок всё сильнее, до боли в мышцах, мечтая лишь об одном — стать абсолютно невидимым, превратиться в пыль на полу, лишь бы не осквернять своим существованием этот измученный, облитый слезами алтарь семейной памяти. Паук замер в тени, чувствуя, как каждый удар его собственного сердца отзывается в висках глухой, постыдной пульсацией. В этом помещении, насквозь пропитанном запахом солёных слёз, сырого дерева и застоявшегося, неподвижного горя, он ощущал себя не человеком, не другом и даже не ребёнком, а каким-то громоздким, грязным механизмом, который по нелепой ошибке занесли в величественный храм. Ему чудилось, что если он сделает хоть один неосторожный жест, если хоть раз громко сглотнёт, тишина, натянутая вокруг Нейтири, как струна, треснет и осыплется острыми, смертоносными осколками, которые окончательно добьют остатки этой семьи. Его взгляд снова метнулся к Джейку. Тот продолжал свои сборы как во сне — медленно, свинцово, с отсутствующим взором. Эта выжженная пустота в глазах Торука Макто пугала Паука больше, чем любая ярость. Когда Джейк, прерывисто выдохнув, потянулся за своим массивным копьём, Паук внезапно осознал всем своим существом: если он не покинет это пространство немедленно, он просто задохнётся. Тяжесть невидимой, но почти осязаемой вины сдавила его грудную клетку железным обручем, лишая возможности сделать нормальный вдох. Стены маруи, казалось, начали неумолимо сужаться, вытесняя его прочь. — Джейк... — голос Паука прозвучал настолько тихо, надтреснуто и чуждо, что он сам вздрогнул, не узнав этот хриплый звук. В нём не было ни капли прежней мальчишеской уверенности, лишь оголённая мольба. Джейк не обернулся сразу. На какое-то бесконечно долгое мгновение его широкие плечи лишь едва заметно напряглись, а пальцы, покрытые шрамами, ещё крепче, до побеления кожи, сжали гладкое древко оружия. В этой тяжёлой, вязкой секундной заминке Паук, привыкший считывать малейшие нюансы настроения в семье Салли, прочитал абсолютно всё: запредельную усталость, глухое нежелание произносить хоть слово и ту колоссальную, пугающую дистанцию, которая теперь пролегла между ними. Но отступить сейчас означало для Паука окончательно признать своё поражение перед этой тишиной. Он сделал один рваный шаг вперёд, намеренно стараясь не смотреть в сторону застывшей Нейтири, хотя чувствовал её присутствие каждой порой своего тела, словно от неё исходил невидимый жар или электрический разряд. — Я пойду с тобой. Пожалуйста, — быстро, почти лихорадочно зашептал он, сокращая расстояние до Джейка и боясь, что тот его перебьёт. — Я помогу. Я могу нырять глубже, ты же знаешь... Мои лёгкие привыкли к нагрузкам. Я осмотрю самые узкие щели, тени под коралловыми выступами, куда на’ви просто физически трудно протиснуться. Я буду смотреть там, где вода самая мутная, где дно затянуто илом... я буду искать до тех пор, пока... пока не найду. Он резко замолчал, судорожно сглотнув тяжёлый, горький ком в горле. На самом деле за этим отчаянным, жертвенным «я помогу» скрывался немой, раздирающий душу крик о спасении. Пауку необходимо было бежать. Ему нужно было физически смыть с себя этот липкий, душный запах скорби и благовоний, который в замкнутом пространстве маруи казался ядовитым испарением. Ему жизненно необходимо было почувствовать обжигающе холодную воду, режущий лицо ветер и тупую физическую боль в мышцах — всё что угодно, любую муку, лишь бы она вытеснила из головы сводящую с ума мысль, что он — вор, укравший право на жизнь у Нетейама. Джейк медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой преграды, повернул голову. Его взгляд — тяжёлый, мутный и совершенно затуманенный многочасовой бессонницей — медленно скользнул по измождённому лицу Паука. На долю секунды в глазах Салли-старшего промелькнуло нечто, похожее на тусклую искру понимания. Он узнал этот страх и эту же неистовую, болезненную жажду действия в самом себе. Он понял, что мальчику стало невыносимо оставаться здесь, под этим негласным, но сокрушительным судом Нейтири. — Иди к воде, — коротко, сухим солдатским тоном бросил Джейк. Его голос был безжизненным и шершавым, как высохший песок. — Проверь маску. Выходим сейчас. Паук не нашёл в себе сил ответить. Он лишь порывисто, почти судорожно кивнул и буквально рванулся к выходу, едва не спотыкаясь о циновку. Проходя мимо Нейтири, он невольно сжался, втянув голову в плечи, подсознательно ожидая, что она хотя бы вскинет голову, хотя бы пронзит его яростным взглядом или шикнет в праведном гневе... но она даже не шелохнулась. Она продолжала неподвижно смотреть на ослепительный океан, судорожно сжимая в ладонях кожаный наруч первенца, полностью и безвозвратно отрешённая от мира живых. Они медленно спускались по гибким плетёным мостикам, которые под их весом издавали едва слышный, тоскливый скрип. Это шествие проходило в абсолютном, вакуумном молчании, которое ощущалось физически — оно было куда тяжелее и сокрушительнее любого грохота или крика. Джейк шёл первым. Его некогда гордые, широкие плечи воина были предельно напряжены, словно он нёс на них невидимый гранитный свод, а каждый шаг был размеренным, механическим и пугающе тяжёлым. Так ступает человек, добровольно идущий к месту собственной казни, полностью осознавая неизбежность приговора. Паук следовал за ним тенью, сохраняя дистанцию в пару шагов. Он почти не поднимал глаз, стараясь идеально попадать в ритм походки Джейка, чтобы лишний раз не нарушить своим неловким движением эту хрупкую, звенящую от боли тишину. Маруи семьи Салли осталась за спиной, застыв на своих высоких сваях, словно онемевший, ослепший свидетель их внезапного краха. С каждым метром Паук чувствовал, как густая, душная тень этого дома наконец отпускает его, перестаёт давить на лёгкие. Но на смену ей приходило иное, не менее пугающее чувство — пустая, пугающая необъятность открытого пространства. Океан перед ними расстилался до самого края мира, ослепляя своим безжалостным великолепием. Солнечные блики, рассыпавшиеся по воде, превращали поверхность в расплавленное золото, и эта праздничная яркость казалась Пауку кощунственной, почти личным оскорблением их трагедии. Они вошли в воду. Тёплое мелководье ласково омывало щиколотки, песок под ногами подавался мягко и податливо, приглашая к покою, но ни один из них не был способен заметить эту природную нежность. Джейк смотрел строго вперёд, не мигая. Его взгляд, сухой и колючий, был намертво прикован к далёкой линии горизонта, где лазурное небо бесшовно сливалось с тёмным океаном. В этой противоестественной тишине Паук различал лишь два звука, ставших центром его вселенной: ритмичный, монотонный плеск воды о ноги и тяжёлое, рваное, прерывистое дыхание Джейка, которое тот безуспешно пытался подчинить своей воле, скрывая за маской железного самообладания бушующий внутри шторм. Между ними не было и не могло быть слов. О чём было говорить, когда вся реальность превратилась в пепел? Джейк был заживо погребён в своём внутреннем аду, где он бесконечно, по кругу, прокручивал тысячи сценариев того рокового боя, выискивая ту самую секунду, когда он мог бы всё изменить и спасти сына. А Паук... Паук просто испытывал трусливую, постыдную радость от того, что больше не видит застывший, обвиняющий силуэт Нейтири. Но эта тишина не приносила мира. Она была наэлектризованной, гудящей от напряжения, словно воздух перед сокрушительным ударом молнии. Это была тишина перед изнурительной, безнадёжной битвой с реальностью, которую невозможно было ни победить, ни переписать. Джейк ни разу не оглянулся, чтобы проверить, следует ли Паук за ним. Он просто знал, что мальчик там, за спиной. В этом безмолвном походе к глубокой воде они представляли собой странную, надломленную пару: сломленный, постаревший в один миг гигант-отец и маленький «демон» с человеческим лицом, который отчаянно, до боли в суставах, пытался найти способ искупить свою вину за то, что он всё ещё жив, всё ещё дышит и всё ещё видит этот проклятый свет. Они оставляли за собой длинную цепочку следов на мокром песке, но каждая набегающая волна тут же лениво и безучастно слизывала их, начисто стирая следы их присутствия. Сама природа Пандоры как будто торопилась уничтожить любые напоминания о том, что эти двое — израненные и потерянные — когда-то проходили здесь в это прекрасное, жестокое утро. Они почти достигли той незримой черты, где лазурное мелководье резко обрывалось в иссиня-чёрную бездну, когда из густых, холодных теней прибрежных скал бесшумно выскользнул Ло’ак. Он не двигался им навстречу, не окликал их — он просто возник, словно бесплотный призрак, который уже бесконечное количество времени бесцельно бродил вдоль кромки прибоя, пытаясь найти выход из собственного ада. Ло’ак выглядел пугающе: казалось, за одну эту кошмарную ночь он постарел на целое десятилетие. Юношеская легкость бесследно исчезла, сменившись сутулостью сломленного под непосильной ношей старика. Его взгляд, обычно дерзкий и живой, теперь был затравленным, лихорадочно блестящим от невыплаканных слез и безумия. Он замер в нескольких метрах, не смея приблизиться, и это расстояние между ним и отцом ощущалось не просто физическим промежутком, а глубокой, выжженной в песке невидимой пропастью, наполненной невысказанным обвинением. Для него всё вокруг стало враждебным. Хижина, маруи исцеления, мерные напевы клана — любые звуки молитв стали невыносимы, они резали его слух, как лезвие ножа. Каждое дерево, каждая набегающая волна и даже случайный блик на чешуе рыб, пролетающих под водой, — всё, абсолютно всё кричало ему о Нетейаме. Старший брат всегда был его неразлучной тенью, его единственной надежной защитой и самым строгим, но справедливым судьей. Теперь же Ло’ак остался один на один с оглушительной пустотой, которую он сам, в своем ослеплении, как ему казалось, и сотворил. Он ни разу не поднял глаз на Джейка. Просто не мог заставить себя совершить это усилие, которое казалось ему равносильным прыжку в пасть хищника. Ло’ак был непоколебимо, до дрожи в коленях уверен: один-единственный взгляд на отца — и он снова беспомощно утонет в том ледяном, пронзительном разочаровании, которое, по его глубочайшему убеждению, теперь было навсегда, калёным железом выжжено на сердце Джейка. Хотя отец не произнёс ни единого слова упрёка, не выкрикнул обвинений и не сорвался на гнев, для Ло’ака это молчание было куда страшнее любой ярости. Он панически боялся увидеть в глазах Джейка подтверждение своим собственным мыслям. Он страшился момента, когда во взгляде отца — того самого воина, на которого он всегда мечтал быть похожим, — промелькнет невысказанное, горькое: «Это должен был быть ты, а не он». Даже если Джейк никогда бы не подумал так на самом деле, Ло’ак уже вынес себе приговор и теперь просто ждал, когда этот приговор отразится в глазах Торука Макто. Ло’ак смотрел исключительно в сторону, фокусируя всё своё внимание на грязной, серой пене, которая с яростным шипением разбивалась о прибрежные камни. Его пальцы судорожно, до мертвенно-белых пятен на коже, сжимали костяную рукоять охотничьего ножа — единственную вещь, которая давала ему хоть какую-то иллюзию опоры. Он чувствовал себя обнажённым перед этим молчаливым судом. Каждое движение Джейка, каждый его вздох казались Ло’аку тяжёлыми ударами молота, вбивающими гвозди в его и без того растерзанную душу. Ему было проще смотреть на холодную стихию, чем рискнуть и столкнуться с тем, что, как он верил, скрывалось за непроницаемым лицом отца. — Я иду с вами, — его голос был севшим, пугающе плоским и лишенным всякого привычного бунтарства. Это не было просьбой или предложением, это была глухая констатация факта. Ему жизненно необходимо было погрузиться в воду. Ему нужно было место, где он мог бы исчезнуть, раствориться, где чудовищное давление океанской толщи смогло бы заглушить грохот вины, разрывающий его череп изнутри. Джейк на долю секунды замедлил шаг. Он всем своим существом почувствовал присутствие сына — эту густую, удушливую ауру самобичевания, которая исходила от Ло’ака почти физически. Внутри Джейка что-то дрогнуло; он хотел обернуться, сказать хоть слово, возможно, остановить или, наоборот, в безмолвном порыве прижать сына к себе... но он обнаружил, что сам слишком выпотрошен, слишком пуст, чтобы стать для кого-то опорой. Его собственного тепла не хватало даже на самого себя. — Иди за Пауком, — коротко, не оборачиваясь, бросил Джейк. Слова падали, как тяжелые камни в воду. — Держись в паре. Если заметишь течение — давай сигнал. Ло’ак лишь едва заметно, почти незаметно кивнул и послушно пристроился позади, строго соблюдая ту самую дистанцию в несколько метров. Теперь их было трое — странная, надломленная процессия теней, уходящая в сияющую, безразличную бездну. Ло’ак намеренно шел по самому краю, там, где волны были наиболее колючими и холодными. Он жаждал, чтобы эта едкая соль разъела его кожу, чтобы внешняя, осязаемая боль перекрыла ту, что кромсала его душу. Берег Ава’атлу медленно скрывался в мареве. Ло’ак чувствовал, как с каждым метром, отдаляющим его от дома, дышать становится каплю легче, хотя воздух Пандоры всё равно казался ему густым свинцом. Там, впереди, не было надежды — только бесконечная синева и отчаянный поиск того, кого он так безнадежно мечтал вернуть, чтобы хотя бы один последний раз коснуться руки брата и попросить прощения, которое он сам себе никогда не даст. *** Солнце, перешагнув зенит, превратилось в беспощадное, раскалённое око, которое выжигало остатки утренней прохлады. Теперь его свет не ласкал, а бил по глазам, отражаясь от зеркальной поверхности воды мириадами ослепительных искр. Океан, казавшийся утром бирюзовым раем, теперь выглядел как бесконечная, монотонная пустыня из жидкого золота — прекрасная, но абсолютно глухая к любым мольбам. На дне, среди коралловых лабиринтов, покоились останки «Морского дракона». Огромный корпус затонувшего судна напоминал скелет мифического чудовища, чьё время давно истекло. Его истерзанный металл, уже начавший покрываться налетом соли и илом, выглядел чужеродным шрамом на теле Пандоры. Вокруг него кружили стаи мелких рыб, равнодушно обживая новые укрытия, а обрывки тросов лениво колыхались в такт придонным течениям, словно щупальца умирающего зверя. Прошло три часа. Время на поверхности замерло, превратившись в вязкую, изнуряющую субстанцию. Линия горизонта дрожала в мареве зноя, и казалось, что сам воздух стал тяжелее, пропитавшись солью и ожиданием. Вода, прозрачная до самого дна, хранила идеальное, безжизненное спокойствие. Глубина не давала ответов — она лишь поглощала усилия, скрывая в своих тёмных расщелинах то, что три пары глаз отчаянно пытались высмотреть среди теней и коралловых лесов. Ни всплеска, ни сигнала, ни малейшего намека на то, что поиски могут увенчаться успехом. Только ритмичный, безразличный шум прибоя и палящее светило, в чьих лучах даже надежда начала медленно обугливаться, превращаясь в пепел. Для Джейка Салли эти три бесконечных часа превратились в изматывающий, лихорадочный марафон между двумя мирами, ни в одном из которых ему больше не было покоя. Каждый раз, когда он с хрипом выныривал на поверхность, чтобы судорожно заглотить порцию воздуха, обжигающий, зенитный солнечный свет бил по его воспаленным, красным от соли глазам, словно физическое наказание, словно плеть карающего божества. Солёная вода, превратившаяся в едкий рассол, нещадно разъедала каждую царапину на его коже, а края дыхательной маски впивались в лицо, оставляя глубокие багровые борозды, но он был за пределами физической боли. Его натренированное тело работало на износ, на голых рефлексах, движимое лишь остатками железной морпеховской дисциплины и темным, беспросветным упрямством человека, которому больше нечего терять. Внутри него, под слоями волевого контроля, рос и ширился холодный, парализующий ужас, который он, как старый солдат, пытался загнать в самую глубь сознания, прикрыв его сухими, бездушными протоколами поисково-спасательной операции. Он заставлял свой мозг лихорадочно вычислять сектора, учитывать векторы подводных течений и анализировать степень видимости в мутной взвеси, но хваленый профессионализм Торука Макто давал фатальную трещину под сокрушительным напором отцовского отчаяния. Каждый раз, когда его взгляд скользил по неровному дну, сердце совершало мучительный, болезненный кульбит: за каждым вычурным выступом рифа, за каждой лениво колышущейся тенью морской травы ему виделся знакомый, родной контур — безвольно опущенная рука, тонкий изгиб хвоста или характерный синий всполох кожи. И каждый раз, когда он бросался туда, это оказывалось лишь жестоким обманом зрения, издевательской игрой света, тепла и его собственного безумия. Этот затянувшийся поиск без единого результата стал для Джейка самым сокрушительным ударом в его жизни. Он привык быть лидером, тем несокрушимым центром силы, который всегда находит выход, кто ведет за собой через огонь, кто непоколебимо защищает своих. Всю свою жизнь на Пандоре он, кирпичик за кирпичиком, строил неприступную крепость вокруг своей семьи, а теперь эта крепость не просто пала под натиском врага — она испарилась, оставив его стоять посреди равнодушного океана с пустыми, бесполезными руками. Мысль о том, что он, Великий Воин, приручивший небеса, не способен отыскать в этих водах собственное дитя, вызывала у него почти физическую тошноту и головокружение. Это не было просто тактическим поражением в битве; это было тотальное, окончательное крушение его мужской и отцовской сути. Вскоре его путь пролег через изувеченные остовы затонувшего корабля, и узкие, перекошенные коридоры «Морского дракона» начали давить на него свинцовой тяжестью. В этих затопленных стальных недрах, где солнечный свет едва пробивался сквозь толщу воды мутными, призрачными нитями, пространство казалось сжатым, враждебным и клаустрофобным. Изуродованные переборки, покрытые ржавчиной и мазутными пятнами, словно смыкались вокруг него, превращаясь в железный склеп. Джейк проталкивал свое тело сквозь завалы из оборванных кабелей и искореженного металла, которые цеплялись за него, будто костлявые пальцы мертвецов, пытающихся утянуть его за собой на дно. Каждый поворот в этом лабиринте, каждая темная каюта, заполненная плавающим мусором, сулили встречу с тем, чего он жаждал и боялся одновременно. Замкнутость этих коридоров подчеркивала его бессилие: здесь его былая мощь и статус Торука Макто значили меньше, чем колыхание планктона. Дыхание Джейка становилось всё более тяжелым, рваным и неровным. С каждым новым глубоким погружением его легкие горели, словно заполненные расплавленным свинцом, требуя немедленного отдыха, но он яростно игнорировал протест изможденного тела. Ему казалось, что если он остановится хотя бы на секунду, если позволит себе выйти на берег и коснуться сухого песка, это будет означать его окончательное, формальное согласие со смертью сына. Пока он был в этой соленой бездне, пока он продолжал этот судорожный поиск — незримая нить, связывающая его с Нетейамом, еще не была обрвана до самого конца. Он затылком чувствовал на себе тяжелые, вопрошающие взгляды Ло’ака и Паука, и это негласное давление было почти невыносимым, как давление толщи воды над головой. Он знал, что они — его дети, его ответственность — ждут от него знака, четкой команды, хотя бы малейшей искры надежды, но внутри него не осталось ничего, кроме выжженной, покрытой пеплом земли. Джейк Салли, человек, который когда-то приручил величайшего монстра небес и повел народы на войну, сейчас ощущал себя крошечным, никчемным и постыдно слабым перед лицом этого сияющего, абсолютно равнодушного и бесконечного океана. Его челюсти были сжаты так плотно, что зубы ныли от напряжения, а взгляд, устремленный в глубокую синеву между стальными балками корабля, становился всё более отсутствующим, расфокусированным — он искал тело своего первенца, но в самой черной глубине своей души он смертельно боялся того мгновения, когда поиски действительно завершатся, ведь тогда его личная, самая важная война будет проиграна окончательно и бесповоротно. Джейк замер, зацепившись пальцами за искореженную металлическую балку, и на мгновение перестал бороться с течением. В этой гулкой, подводной тишине, нарушаемой лишь свистом его собственного дыхания в маске, к нему пришло окончательное, ледяное осознание. Оно ударило сильнее, чем взрывная волна: всё кончено. Океан не собирался возвращать ему сына. Сильные придонные течения, которые он так тщательно высчитывал, коралловые лабиринты и бездонные провалы за рифом — всё это стало огромной, братской могилой, которая поглотила Нетейама без остатка. Тело было упущено. Эта мысль была настолько невыносимой, что Джейк почувствовал, как сознание на мгновение затапливает горячая, слепая ярость — единственная защита от подступающего безумия. Он не мог вернуться на берег с пустыми руками. Он не мог предстать перед Нейтири и сказать, что её первенец теперь принадлежит бездне. Его мужское эго, его сущность воина и командира требовали хоть какой-то суррогатной победы, хоть чего-то, что можно было бы вырвать у этой проклятой воды. Джейк резко развернулся, и его движения стали ещё более резкими, хищными. Если он не может спасти сына, он спасёт то, что поможет ему отомстить за него. Он подал резкий сигнал Ло’аку и Пауку, заставив их подплыть ближе. Когда они оказались рядом, Джейк указал на разбросанные среди обломков ящики и торчащие из ила приклады человеческого оружия. Его взгляд, видимый сквозь стекло маски, был сухим и пугающим в своей отрешённости. Через жесты и редкие гортанные звуки он отдал приказ: собирать всё. Вместо тела сына они начали поднимать со дна орудия смерти. Джейк лихорадочно, с какой-то болезненной страстью выдирал из вязкого песка штурмовые винтовки, проверяя механизмы. Он вытаскивал герметичные кейсы с боеприпасами, которые ещё были пригодны для использования, тяжёлые ножи и уцелевшие детали амуниции «небесных людей». Каждый поднятый ствол, покрытый скользким илом и мазутом, казался ему тяжёлым свинцовым грузом, который он клал на алтарь своей вины. Это было зрелище, полное безнадёжного абсурда: отец, вместо того чтобы прижимать к груди потерянное дитя, судорожно обхватывал холодный, мёртвый металл винтовок. Джейк работал так, будто от количества собранного оружия зависела его жизнь, хотя на самом деле он просто пытался заполнить этим железом ту зияющую дыру в душе, где раньше была любовь к сыну. Ло’ак и Паук подчинялись беспрекословно, видя, что отец находится за гранью. Они ныряли снова и снова, вытаскивая на свет ржавеющее железо, пока их лодки не начали оседать под тяжестью этого страшного груза. Для Джейка это стало единственным способом не сойти с ума — превратить своё горе в подготовку к новой, ещё более кровавой войне. Теперь в его глазах не было печали, там застыла только серая, металлическая решимость мертвеца. Ло’ак нырял снова и снова, и каждое погружение в холодную, солёную бездну казалось ему спуском в личный, рукотворный ад. Вода давила на барабанные перепонки, но этот физический гнет был ничем по сравнению с тем, как его собственное сознание методично, удар за ударом, вбивало в него одну и ту же мысль: «Это должен был быть ты». Когда он находил на дне очередную винтовку, наполовину занесенную песком, и выдирал её из ила, ему казалось, что он вытаскивает на свет кости собственного брата. Пальцы судорожно цеплялись за холодный металл, а в голове пульсировала горькая, ядовитая ирония: они собирали орудия убийства, те самые черные железки, одна из которых оборвала песню Нетейама. Ло’ак ненавидел этот металл, ненавидел этот корабль, но больше всего на свете он ненавидел себя. Каждая поднятая на поверхность единица оружия была для него еще одним камнем, который он клал на могилу брата, которого так и не смог найти. Смотреть на отца на поверхности стало физически невыносимо. Каждый раз, когда Ло’ак выныривал и видел Джейка — этого окаменевшего, опустошенного гиганта, который механически принимал из его рук грязные приклады и ящики, — юноша хотел захлебнуться. В движениях Джейка не осталось даже тени того тепла, которое раньше, несмотря на строгость, всегда ощущалось Ло’аком. Теперь от отца исходила только пугающая, мертвая пустота. Ло’ак читал в каждом жесте Джейка, в каждом его тяжелом выдохе невысказанное подтверждение своей вины. Ему казалось, что отец специально не смотрит ему в глаза, потому что боится увидеть в них отражение того сына, который выжил по ошибке. Это молчание отца было для Ло’ака громче любого крика, оно было как смертный приговор, который привели в исполнение, но забыли похоронить тело. Ло’ак нырял всё глубже, намеренно уходя в те зоны затонувшего «Морского дракона», где искорёженный металл смыкался над головой плотным, ржавым сводом. Здесь, в глубокой тени, вода казалась ледяной и вязкой, как мазут. Он заплывал в узкие технические лазы, игнорируя острые края вспоротых переборок, которые то и дело царапали его кожу. Ему было плевать на осторожность; он жаждал этой боли, он приветствовал её, как единственное честное наказание. Он намеренно не спешил выныривать, задерживая дыхание до тех пор, пока в груди не начинал полыхать настоящий пожар, а перед глазами не расплывались пульсирующие багровые пятна. В этой предсмертной тишине, когда сердце в ушах колотилось, как загнанный зверь, Ло’ак чувствовал странное, пугающее умиротворение. Он почти надеялся, что в следующий раз его лёгкие просто не выдержат, что инстинкт самосохранения даст сбой, и океан заберёт его в свои бездонные объятия. Это казалось ему единственным выходом, избавляющим от необходимости возвращаться на берег, где его ждал не дом, а пепелище. Он не хотел видеть Нейтири — её горе было слишком огромным, чтобы он мог в него смотреть; не хотел видеть пустую циновку, которая каждую секунду кричала о его ошибке. Но страшнее всего был искалеченный, высушенный взгляд отца. Ло’ак проклинал каждое своё решение. Свою вечную спешку, свою глупую потребность что-то доказать, свой азарт, который теперь казался ему не смелостью, а грязным, эгоистичным безрассудством. Он понимал, что именно его рука косвенно направила ту пулю, что оборвала жизнь брата. Сжимая пальцами ручку очередного тяжёлого кейса с патронами, Ло’ак почувствовал, как внутри него вскипает крик — первобытный, неистовый, полный невыносимой горечи. Он открыл рот, и этот крик вырвался наружу лишь цепочкой серебристых пузырьков. Они стремительно улетали вверх, к недосягаемому солнечному свету, и Ло’аку казалось, что это ошметки его собственной души покидают изломанное тело, растворяясь в бесконечной соленой синеве Пандоры. Он продолжал собирать этот проклятый человеческий металл, выдирая винтовки из ила с яростью, граничащей с безумием. Он готовил инструменты для мести, превращая своё отчаяние в холодный арсенал, но в глубине души знал горькую правду: он может убить тысячи врагов, он может завалить весь берег их трупами, но это не изменит главного. Никакая кровь, пролитая во имя мести, не вернёт брата. Никакое искупление не заставит отца снова посмотреть на него с той гордостью и безусловной любовью, которая всегда была предназначена только «идеальному сыну» — Нетейаму. Теперь Ло’ак был лишь тенью, живущей на месте того, кто был по-настоящему нужен. И этот груз тянул его на дно сильнее, чем любой ящик с патронами. Ло’ак вновь погрузился в мутную, пахнущую гарью и металлом воду, чувствуя, как давление сжимает его виски, словно раскалённые тиски. Он двигался среди обломков «Морского дракона» почти вслепую, вырывая из-под наслоений песка и ила тяжелые винтовки, но вдруг его пальцы коснулись чего-то иного — не холодного, мертвого пластика или стали, а шершавого, до боли знакомого дерева. Ло’ак замер, и его сердце, казалось, пропустило удар, отозвавшись глухим эхом в самых кончиках пальцев. Он начал лихорадочно разгребать ил, и вскоре перед ним, зажатый между искореженной палубной переборкой и ящиком с боеприпасами, показался лук его матери. Это был не просто инструмент для охоты — это был великий лук Эйтукана, священная реликвия их рода, которую Нейтири несла через годы как память о своем отце и лесах Оматикайя. Теперь он лежал здесь, в этой братской могиле, надломленный почти посередине, с оборванной, жалко вьющейся тетивой. Дерево, когда-то сиявшее благородной полировкой, потемнело от морской воды и было испещрено глубокими шрамами от осколков. Ло’ак осторожно вытянул его на свет, и в этот момент его захлестнула такая волна боли, что он едва не разжал зубы, рискуя вдохнуть смертоносную воду. Глядя на этот сломанный артефакт, Ло’ак отчетливо увидел перед собой мать — не ту окаменевшую статую, что сидела на пороге маруи, а ту Нейтири, которая с гордостью вскидывала это оружие, защищая их жизнь. Он понял, что этот лук был последней нитью, связывающей её с корнями, с тем миром, который они потеряли давным-давно. И то, что он сейчас лежал здесь, в грязи и мазуте, рядом с убийственным железом «небесных людей», казалось Ло’аку окончательным осквернением всего, что было свято для его семьи. Внутри него что-то надломилось и переродилось. Если он не смог спасти брата, если он не смог оправдать надежд отца, то он сделает хотя бы это. Он не вернет Нетейама, но он вырвет у бездны эту частицу их чести. Он прижал сломанное дерево к своей груди так крепко, словно это было живое существо. В этот миг Ло’ак поклялся себе, что этот лук вернется к матери. Он лично очистит его от соли и грязи, он найдет способ исправить то, что кажется неисправимым. Это стало его личным, тихим манифестом искупления — среди горды оружия, предназначенного для смерти, он нашел обломок истории, который пах не местью, а домом. Он начал медленно подниматься к поверхности, осторожно придерживая лук, боясь, что течение может вырвать его из рук, и в этом движении впервые за день была не ярость, а отчаянная, почти детская нежность. Он вернет его ей. Он заставит её руки снова почувствовать тепло этого дерева, даже если сам он навсегда останется для неё лишь напоминанием о потере. Ло’ак вынырнул у самого борта каноэ, тяжело и хрипло хватая ртом воздух, который после долгой задержки дыхания казался обжигающим. Вода застилала глаза, но первое, что он увидел, едва смахнув капли с лица, была массивная фигура отца. Джейк уже был в лодке: он стоял, возвышаясь над грудой выловленного оружия, и методично укладывал тяжелые кейсы с патронами. Его лицо, высеченное из камня, не выражало ничего, кроме сухой, механической решимости, но когда Ло’ак с трудом перекинул через борт не очередную винтовку, а темное, изогнутое дерево, Джейк замер. Движения отца оборвались на полуслове. Он медленно опустил руки, и его взгляд, до этого пустой и отсутствующий, намертво прикипел к обломкам великого лука Эйтукана. На мгновение маска «солдата» на лице Джейка дала трещину: в его глазах промелькнула такая острая, невыносимая вспышка боли и узнавания, что Ло’аку стало трудно дышать. Это был не просто сломанный предмет — это была сама Нейтири, её гордость, её связь с предками, теперь превращенная в истерзанный обломок среди человеческого хлама. Джейк сделал резкий, почти судорожный шаг вперед и накрыл своей огромной ладонью сломанное плечо лука, словно пытаясь защитить его или скрыть от чужих глаз. Его пальцы заметно дрогнули, когда он коснулся оборванной тетивы. В этой тишине, нарушаемой лишь плеском воды, голос Джейка прозвучал не как приказ, а как приглушенный, надорванный хрип, полный первобытного страха. — Не дай ей это увидеть, — выдохнул он, и Ло’ак увидел, как челюсти отца сжались до белых пятен на скулах. — Слышишь меня? Спрячь. Нейтири не должна видеть его... таким. Джейк поднял глаза на сына, и в этом взгляде Ло’ак впервые за день увидел не разочарование, а бездонную, общую на двоих мольбу. Отец понимал: если Нейтири увидит этот лук — сломанный, мертвый, поднятый из грязи — это станет тем последним ударом, который окончательно выжжет её душу. Джейк судорожно схватил один из пустых брезентовых мешков и, не глядя на Ло’ака, начал быстро оборачивать дерево, скрывая его от безжалостного солнечного света. Его движения были лихорадочными, почти паническими; Торук Макто, не боявшийся армий, сейчас выглядел как человек, пытающийся спрятать улику страшного преступления. Ло’ак молча помогал ему, чувствуя, как между ними, над этим свертком, пролегла новая, горькая тайна — еще один груз, который им предстояло нести вдвоем, чтобы уберечь ту, кто и так стояла на самом краю бездны. Этот хрупкий, болезненный момент единения отца и сына был грубо разрезан резким всплеском воды — в паре метров от каноэ вынырнул Паук. Он тяжело, с каким-то свистящим надрывом выдохнул через клапан маски, и этот звук в мертвой тишине прозвучал как стон раненого зверя. В руках он сжимал очередную человеческую винтовку, но держал её не как трофей, а как постыдную, грязную обузу, которую едва хватало сил дотащить до борта. Внешний вид Паука был пугающим. Его человеческая кожа, не защищенная от яростного солнца Пандоры и едкой соли, за эти часы превратилась в сплошной ожог: плечи и спина стали пунцово-красными, местами покрывшись мелкими белесыми волдырями. Полоски синей краски, которыми он так гордился, стремясь быть похожим на на’ви, теперь смешались с грязью, мазутом и запекшейся кровью из порезов от острых переборок корабля, превратившись в неопрятные серые разводы. Его волосы, обычно взлохмаченные и живые, слиплись в жесткие, пропитанные солью колтуны, а маска запотела изнутри от его прерывистого, горячего дыхания. Но страшнее всего был его взгляд. Глаза Паука, покрасневшие от лопнувших сосудов, смотрели в пространство перед собой абсолютно потухшим, остекленевшим взором. В них не осталось ни тени того дерзкого мальчишки, который лазил по лианам; это был взгляд человека, чей разум начал медленно разрушаться под тяжестью невыносимого абсурда. Когда он подплыл к каноэ и увидел, как Джейк и Ло’ак лихорадочно прячут что-то под брезентом, он замер, и его лицо исказила странная, конвульсивная гримаса. Его губы дрожали, а челюсть мелко заходила из стороны в сторону, словно он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в нечленораздельный хрип. Паук вцепился в борт лодки дрожащими пальцами, и костяшки его рук побелели. Было видно, что он находится на грани жесточайшей истерики: его грудная клетка ходила ходуном, а из-под маски начали вырываться прерывистые, похожие на всхлипы звуки, которые он безуспешно пытался подавить. Он смотрел на гору холодного черного железа в каноэ, на обрывки брезента, скрывающие реликвию Нейтири, и в его глазах отразилось полное, окончательное понимание того, что они не ищут жизнь — они лишь собирают осколки катастрофы. Казалось, еще секунда, и этот мальчик, лишенный корней и дома, просто сорвется в безумный крик, который эхом разнесется над безразличным океаном, окончательно разрушая ту призрачную стену самообладания, которую они так отчаянно пытались возвести вокруг своего горя. Джейк, заметив это пограничное состояние мальчишки, на мгновение отвлекся от брезентового свертка, в который прятал обломки лука. Он увидел, как Паук едва держится за реальность: его плечи сводило судорогой, а крупная дрожь сотрясала всё худое тело, несмотря на палящее, почти зенитное солнце, которое должно было согревать, но сейчас лишь мучило. В голосе Салли-старшего промелькнула редкая, почти забытая за эти часы поисков интонация — не командирская, не резкая, а сухая, надтреснутая отеческая тревога. — Эй... — Джейк подался вперед, сокращая дистанцию, вглядываясь в пунцовое, обожженное солью лицо Паука сквозь мутное, запотевшее стекло его маски. — Что случилось? Ты устал? Послушай, вылезай в лодку. Это приказ. Ты перегрелся, парень. Паук, казалось, даже не слышал слов. Он находился в каком-то вакууме, где существовал только он и то, что он сжимал в руке. Он медленно, с видимым механическим усилием, будто преодолевая сопротивление невидимых цепей, поднял правую руку и разжал кулак, который до этого сжимал так исступленно, что костяшки пальцев побелели и стали похожи на мелкие речные камни. Вид винтовки, которую он только что с глухим, кощунственным грохотом сбросил в общую кучу к остальному железу, больше его не заботил. Все его внимание, весь его остаток сознания были прикованы к тому, что лежало на его дрожащей ладони. Это был небольшой, потрёпанный блокнот в плотном кожаном переплете, насквозь пропитанный водой и пахнущий тяжелым корабельным мазутом. Сквозь размокшие, вздувшиеся страницы, которые едва держались на прогнившем переплете и грозили рассыпаться от любого движения, виднелись аккуратные, почти филигранные детальные чертежи. Там были сложные схемы аэродинамики, зарисовки самодельных креплений и расчеты балансировки её будущей летающей доски. Лили всегда таскала его с собой, словно талисман; она постоянно что-то дорисовывала, чиркала на полях, исправляла углы атаки крыла, мечтая покорить небо так, как это не удавалось никому другому на Пандоре. Этот блокнот был её душой, её единственной настоящей мечтой, запечатленной на бумаге в мире, который требовал от неё только выживания. Паук смотрел на эту вещь, и в его взгляде застыла такая немая, оглушительная скорбь, что даже Ло’ак замер на полудвижении, перестав прятать лук матери. Маленькая книжка, полная чертежей и надежд девочки, которой больше никогда не суждено было подняться в воздух и почувствовать ветер в волосах, выглядела в руках измученного, обгоревшего Паука страшнее и весомее, чем всё найденное ими оружие вместе взятое. Она казалась чудовищным упреком всей этой затее с металлоломом. Это было живое, пульсирующее доказательство того, что под толщей воды они находят не только сталь для мести, но и изуродованные обрывки жизней, которые уже никогда, ни при каких обстоятельствах не станут прежними. Блокнот медленно истекал водой, словно плакал по своей хозяйке прямо на глазах у онемевших мужчин семьи Салли. Паук затрясся всем телом, и этот мелкий, лихорадочный озноб, бьющий из самой глубины изможденного организма, было уже не скрыть ни за какой бравадой. Его тонкие пальцы, посиневшие от долгого пребывания в воде и бережно, до белых костяшек сжимавшие размокший блокнот, мелко подергивались, а из-под дыхательной маски вырвался первый, по-настоящему надрывный, захлебывающийся всхлип. Это был звук окончательного надлома, который он больше не мог и не хотел задавливать в себе. Он смотрел на расплывающиеся чертежи, на эти ровные, уверенные линии и мелкие пометки на полях, сделанные её рукой, и вся привычная реальность окончательно рухнула, погребая его под своими ржавыми, солеными обломками. — Она... она так мечтала об этом, — голос Паука сорвался на хриплый, болезненный шепот, который то и дело прерывался судорожными, рваными вдохами. — Она бредила этой чертовой доской, Джейк. Каждую свободную минуту, прячась от патрулей или забившись в угол ангара, она что-то чертила, пересчитывала векторы тяги, спорила сама с собой... Говорила, что заставит эту груду хлама летать быстрее и маневреннее любого икрана. Она хотела доказать, что небо принадлежит не только тем, у кого есть крылья. Он медленно поднял глаза на Джейка, и в этом взгляде не осталось ни капли былого страха или благоговения перед легендарным Торук Макто — там была лишь голая, пульсирующая, кровоточащая правда человека, потерявшего всё. — И какой теперь во всём этом толк? — Паук внезапно сорвался на крик, который тут же перешел в захлебывающееся рыдание. — Какая разница, сколько схем она нарисовала, сколько ночей не спала? Она сейчас там, на дне, зажатая между переборками вместе со всеми своими железками! Океан просто сожрал её мечту, Джейк! Понимаешь? Она так хотела взлететь сама, без никого... не быть обузой, не быть «человеческим детенышем», просто быть свободной. Слезы градом катились по его обожженным, пылающим щекам, оставляя чистые, светлые дорожки на перепачканной мазутом и серой солью коже. Память, словно издеваясь, подсовывала ему яркие, невыносимо детальные фрагменты: вот Лили, дерзко вскинув подбородок и сузив глаза, грубит самому Куоричу, ни на секунду не пасуя перед его ледяным, убийственным гневом. Вот она, словно бесплотная тень, пробирается вместе с Пауком на охраняемые склады «небесных людей», замирая при каждом шорохе, рискуя жизнью и свободой ради пары редких микросхем, медных жил или сервоприводов для своей доски. Она была единственной во всем мире, кто понимал его страсть к механизмам, кто не видел в нем «того самого» полковника или досадную ошибку природы — она видела в нем равного, соратника, брата по духу. Лили была готова перегрызть глотку любому, кто вставал на пути к её цели; в ней горело яростное, живое и невероятно талантливое пламя. — Она воровала эти детали прямо под носом у вооруженной охраны, — давясь солеными слезами, продолжал Паук, почти не осознавая, что и Ло’ак, и Джейк слушают его в тяжелом, гробовом молчании. — Она смеялась, когда мы убегали по вентиляционным шахтам, прижимая добычу к груди... говорила, что однажды покажет всем вам, на что способна девчонка с Пандоры, у которой в руках только отвертка и вера. Она верила, что даже холодное железо может иметь душу, если вложить в него достаточно горячее сердце. Он с неожиданной силой прижал промокший блокнот к своей груди, прямо к тому месту, где под кожей бешено колотилось его собственное сердце, совершенно игнорируя то, что соленая вода, стекающая с его волос, портит драгоценную бумагу еще сильнее. — Теперь её сердце не бьется. Его остановила вода и сталь. И эта доска... она ведь где-то там, — он махнул дрожащей рукой в сторону темного силуэта затонувшего «Дракона». — Погребена под тоннами искореженного металла. Разломленная, бесполезная, забитая илом. Как и всё, что она когда-либо любила. Паук бессильно уткнулся лбом в холодный, скользкий борт каноэ, и его худые плечи заходили ходуном в беззвучном, надрывном рыдании, от которого содрогалось всё его существо. В этой звенящей тишине, нависшей над лодкой, доверху заполненной смертоносным оружием, слова Паука о девочке и её сломанной мечте прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Они ныряли за винтовками, чтобы нести смерть, но Лили собирала свою доску, чтобы обрести жизнь и полет — и именно эта потеря, эта растоптанная надежда сейчас ощущалась как самая вопиющая несправедливость, как огромная черная дыра, засасывающая остатки их мира в этом сияющем, бесконечном и абсолютно безразличном океане. Паук резко вскинул голову, и его взгляд, мутный от едких слез и морской соли, на мгновение обрел пугающую, почти лихорадочную ясность, от которой становилось не по себе. В этот момент он не просто оплакивал погибшую подругу — он оплакивал свою единственную опору, свой единственный якорь в мире, где он, несмотря на все усилия, всегда оставался чужаком, «ничейным» ребенком двух враждующих рас. — Вы не понимаете... — прохрипел он, едва не захлебываясь горькими словами, которые рвались наружу вместе с болью. — Она была единственным человеком, который смотрел прямо на меня и не видел в моих глазах отражение «того самого» полковника. Она никогда не ждала от меня удара в спину или предательства. Она просто... принимала меня таким, какой я есть. Без условий. Он судорожно, дрожащими пальцами перевернул размокшую страницу блокнота. Там, на полях, среди строгих технических расчетов, были набросаны мелкие, едкие шутки и забавные, карикатурные рожицы — живой, неукротимый почерк Лили, её протест против серости и дисциплины. — Она жила среди них, — продолжал Паук, и его голос сорвался на надрывный шепот. — Среди этих «небесных людей», в самом эпицентре их холодного стального ада, на базе, где воздух пропитан только запахом смерти, жженого топлива и безразличия. И при этом она умудрилась остаться настоящим человеком. Гораздо больше, чем любой из нас. Паук горько усмехнулся, и эта гримаса чистой, неразбавленной боли исказила его пунцовое от ожогов лицо. — Лили была как... как дикий цветок, который чудом пророс сквозь бетонный плац. Вокруг неё были только сухие приказы, лязг оружия и ледяной расчет, а она ухитрялась выкраивать минуты, чтобы подкармливать мелких зверьков за периметром или рассказывать мне, что звезды — это не просто точки для навигации, а чьи-то забытые, нерассказанные истории. Она видела красоту там, где остальные видели только ресурсы. Ло’ак слушал это, затаив дыхание и не шевелясь. Он чувствовал, как каждое слово Паука, словно острый хирургический скальпель, вскрывает в его собственной душе новые, глубокие пласты скорби. Он привык знать Лили как колючую, дерзкую девчонку, но сейчас, через этот надломленный монолог, перед ним во весь рост вставал образ человека невероятной, почти сверхъестественной внутренней силы. — Она была замечательной в своей чертовой, абсолютной независимости, — продолжал Паук, и в его голосе на миг промелькнула искра былого, чистого восхищения. — Лили никогда и ни у кого не просила разрешения. Если ей нужна была деталь для доски — она просто шла и брала её, чего бы это ни стоило. Если ей хамил кто-то из наемников, она не бежала жаловаться — она отвечала так хлестко и метко, что у этого бритоголового верзилы челюсть отвисала на месте. В ней было столько жизни, столько этого чистого, первобытного упрямства... Она верила, что если мы сами себя не потеряем внутри, то никакая база, никакая железная дисциплина и никакие пули не смогут нас изменить. Он снова опустил взгляд на блокнот, теперь уже бережно, почти благоговейно поглаживая размокшую, скользкую обложку, словно это была кожа живого существа. — Она учила меня самому главному: что можно родиться «человеком» и при этом не стать врагом для Пандоры. Она была моим единственным доказательством того, что мы не прокляты по праву рождения, что у нас есть выбор. А теперь... теперь она там, в вечной тишине. И её смех... этот её дурацкий, звонкий, заразительный смех, когда она в очередной раз обводила патруль вокруг пальца... его больше никогда не будет. Океан забрал единственное, что давало мне слабую надежду на то, что я тоже могу быть... нормальным. Паук замолчал, окончательно обессилев, его голова поникла. Он сидел в лодке, буквально погребенный под горой смертоносного, тяжелого железа, с маленьким блокнотом в руках, который весил сейчас для него больше, чем всё поднятое со дна оружие. Джейк Салли смотрел на него сверху вниз, и его суровое, застывшее лицо наконец дрогнуло. В этом отчаянном крике Паука он услышал не просто частное горе мальчишки, а эхо той самой неуловимой красоты духа, которую они все так страшно и безвозвратно потеряли в огне вчерашнего боя. Лили, девчонка со сложными чертежами и несломленным сердцем, в этот момент стала для них общей, невыносимой потерей, которую невозможно было измерить ни глубиной океана, ни количеством собранных винтовок. Паук вцепился в борт каноэ с такой силой, что когти на’ви на его пальцах, казалось, готовы были пропороть дерево. Он заговорил не сразу — сначала из его груди вырывался лишь рваный, свистящий звук, похожий на шум прибоя в пустой раковине. Но когда он поднял голову, его взгляд, обычно ищущий одобрения, стал обжигающим. Это был не просто мальчик — это был свидетель чужой святости. — Она ведь отдала жизнь... второй раз, — Паук выдохнул эти слова прямо в лицо Джейку, и в его глазах блеснула такая древняя, недетская усталость, что Салли-старший невольно качнулся назад, словно от физического удара. — Ты помнишь её там, в Адских Вратах? Когда она была слабой, маленькой «небесной девчонкой» в хрупком скафандре? Она ведь тогда не просто устроила диверсию. Она знала, Джейк, она всё знала. Она понимала, что после взрывов на складах её не ждет трибунал — её ждет смерть. Она тогда перечеркнула всё своё будущее, всё, что знала о доме, чтобы дать вам этот шанс, эту чертову неделю тишины. И она сделала это снова... сейчас. Только на этот раз забирать её обратно уже некому. Паук горько усмехнулся, смахивая грязным предплечьем слезу, которая мгновенно смешалась с мазутом и солью на его щеке, превращаясь в темный шрам. — Знаете, что она мне всегда твердила, когда мы сидели в тех тесных отсеках базы? — Паук перевел взгляд на размокшие страницы блокнота, поглаживая их так, словно это была кожа живого человека. — Она говорила: «Будь рассудительным, Паук. Не лезь на рожон. Всегда просчитывай пути отхода. Думай о себе, потому что в этом мире больше никто о тебе не подумает». Она учила меня быть холодным, учила, что выживает только тот, кто умеет вовремя отступить... Но сама? Паук сорвался на хриплый, надрывный смех, больше похожий на кашель. — Сама она ни разу, ни на одну единственную секунду не поставила себя на первое место. Стоило ситуации стать критической, стоило всему полететь к черту — и Лили забывала все свои советы. Она просто... шла в самый эпицентр огня. Ло’ак слушал, забыв как дышать. В его сознании образ Лили — той колючей, дерзкой девчонки, которую он считал лишь попутчицей или старой подругой отца — начал стремительно деформироваться. Перед ним вставала фигура кого-то великого, почти мистического, чья преданность граничила с безумием. — RDA вернули её из мертвых не для того, чтобы дать ей жизнь, — продолжал Паук, и его голос сорвался на дрожащий, вибрирующий крик. — Они сделали из неё Рекома. Идеальное оружие. Бессмертную оболочку в синей коже. Но она обманула их всех! Она умудрилась остаться человеком внутри этого искусственного тела. Она снова выбрала нас, Джейк! Она выбрала тебя, хотя могла просто уйти в джунгли или вернуться на базу. Она отдала этот свой выстраданный «второй шанс», чтобы мы с Ло’аком успели выплыть из этого тонущего ада. Чтобы ты... — Паук на мгновение осекся, глядя Джейку прямо в зрачки, — чтобы ты мог вернуться на берег и увидеть Нейтири. Она знала, на что идет. Когда она выталкивала нас к свету, она понимала, что для неё света больше не будет. Она была самой разумной из всех нас, но при этом — самой безумной в своей готовности сгореть дотла, лишь бы другие продолжали жить. Джейк стоял неподвижно, его массивная, мощная тень ложилась на каноэ, накрывая собой и Паука, и груду ржавого оружия. Слова мальчика прошивали его насквозь, выжигая остатки военного хладнокровия. Перед внутренним взором Джейка отчетливо вспыхнул образ из прошлого: молодая Лили в коридорах Адских Врат, её вечный прищур, резкий запах табака и та самая зажигалка, которую она сжимала как якорь. Он вдруг осознал с ужасающей ясностью: за все эти десятилетия он так и не поблагодарил её. Он принимал её жертвы, её риск, её диверсии как нечто само собой разумеющееся — как работу солдата. И теперь, слушая захлебывающегося от боли Паука, он чувствовал, как эта истина, неподъемная и горькая, начинает менять сам фундамент его души. Лили умирала за него дважды — в двух разных телах, в двух разных жизнях — а он до сих пор даже не знал, о чем она мечтала, кроме этой чертовой летающей доски. Джейк стоял, не шевелясь, но внутри него происходил тектонический сдвиг, медленно и мучительно перемалывающий всё то, во что он заставлял себя верить последние годы. Он давно привык мыслить категориями войны, где потери на поле боя были неизбежной ценой, а каждая смерть — лишь сухой строчкой в ментальном отчете командира. Он научился отодвигать боль, превращая её в топливо для мести. Но Лили... Лили не вписывалась в его безупречную военную логику. Она была той самой переменной, которую он намеренно игнорировал, чтобы не сойти с ума от осознания долга, который никогда не сможет вернуть. В его памяти вспыхнул резкий образ из прошлого: Адские Врата, тусклое освещение ангаров и она — маленькая, почти потерявшаяся в мешковатой, засаленной форме техников, вечно пахнущая машинным маслом, дешевым табаком и каким-то упрямым, человеческим теплом. Джейк вспомнил, как она смотрела на него тогда — без фанатизма, без тени того преклонения перед «героем», которое он видел в глазах молодых на’ви. В её взгляде была тихая, почти ироничная преданность делу, которое он сам тогда только начинал осознавать. Она устроила ту диверсию, осознавая, что шансов выжить у неё практически нет. Она просто шагнула в пустоту, чтобы дать им неделю — бесценную неделю, за которую он успел поднять кланы и сплотить народ. Своей первой, человеческой смертью она купила Пандоре время. А теперь она купила им жизнь второй раз. Джейк медленно опустил взгляд на свои огромные синие ладони, которыми он только что с методичной холодностью пересчитывал трофейные человеческие винтовки. Ему стало физически тошно. Этот холодный, мертвый металл, который он еще минуту назад считал инструментом спасения своего народа, сейчас казался ему омерзительным мусором по сравнению с тем светом, который они потеряли в затопленных коридорах. Он чувствовал себя предателем. Не потому, что не успел схватить её за руку, а потому, что позволил себе забыть, кем она была на самом деле. В какой-то момент он совершил самое страшное преступление лидера: он расчеловечил её. Для него она стала «полезным рекомом», «своим агентом в тылу», стратегическим преимуществом, которое можно использовать и, в крайнем случае, списать. Он забыл, что под синей кожей рекома, под этой искусственно выращенной оболочкой, билось всё то же самое израненное, колючее, но невероятно благородное человеческое сердце, которое он знал десятилетия назад. Она не была ресурсом. Она была другом, который хранил ему верность сквозь смерть и воскрешение. — Я... — голос Джейка подвел его, сорвавшись на низкий, вибрирующий рокот, в котором слышалась надтреснутая боль. Он хотел сказать «мне жаль», но вовремя понял, насколько жалкими и пустыми будут эти слова на фоне блокнота в руках Паука. — Я никогда не спрашивал её, Паук. Ни о чем. Он поднял глаза на мальчика, и в них не осталось ни грамма стали великого воина. Там была глубокая, выжигающая нутро скорбь человека, который внезапно прозрел. — Я видел в ней солдата, потому что так было проще, — его голос звучал глухо, будто он говорил из глубины пещеры. — Я видел в ней то, что мне было удобно видеть, чтобы не чувствовать этот удушающий груз ответственности за её жизнь. Я обманывал себя, думая, что «реком» — это просто вторая попытка, технический шанс исправить ошибки прошлого. А она... она не исправляла ошибки. Она просто продолжала делать то, что делала всегда. Защищала нас, прикрывала наши спины, пока мы упивались своей ролью героев. Она была настоящим воином, Паук. Без песен и без славы. Джейк сделал тяжелый, неровный шаг к Пауку. Пренебрегая всеми правилами осторожности, он положил свою массивную ладонь ему на шею, почти силой, но при этом бесконечно бережно склоняясь ниже, к самому лицу мальчика. В этом жесте было молчаливое признание полного поражения — Торук Макто признавал, что проиграл в самом главном, самом священном сражении: в сохранении памяти о тех, кто жертвовал собой ради него в тени. Он чувствовал, как его собственное сердце тяжелеет, наливаясь тем же свинцом, что и лодка под весом поднятого оружия. Смерть Нетейама была его личной, кровоточащей трагедией как отца, но смерть Лили стала его приговором как лидера. Она отдала ему всё — две жизни, две попытки — а он даже не знал, о чем она мечтала по ночам, кроме этой чертовой летающей доски, чертежи которой сейчас медленно размокали в руках сироты. Наступила тишина, в которой слышался лишь плеск воды, навсегда забравшей ту, кого они так и не научились ценить вовремя. Ло’ак замер, и его пальцы, судорожно вцепившиеся в борт каноэ, медленно разжались, оставляя на дереве глубокие белесые отметины. До этой секунды он был замурован в собственном страдании, как в плотном, непроницаемом коконе. Ему казалось, что эта черная вода, этот липкий мазут и эта невыносимая тишина принадлежат только его семье, являются их личным, эксклюзивным адом. Он искренне верил, что только в доме Салли сегодня навсегда погас свет, и никто во всем океане не способен понять тяжесть его вины. Но голос Паука — этот ломкий, захлебывающийся хрип, больше похожий на звук разрываемой ткани — вдруг пробил брешь в его броне. Ло’ак посмотрел на Паука и впервые увидел не просто «человеческого пацана» или хорошего друга, а точно такого же калеку, как и он сам. Только у Ло’ака была семья, за которую можно было держаться, была мать, чей крик разделял его боль, и отец, чья рука лежала на плече. А у Паука не осталось ничего, кроме этого мокрого, разбухшего блокнота, пахнущего смертью и соляркой. В сознании Ло’ака вдруг выстроилась страшная, безупречная и холодная параллель. В этом внутреннем озарении он увидел две фигуры, оставшиеся там, внизу, в железном чреве «Дракона». Нетейам. И Лили. Они были такими разными: будущий вождь, гордость народа, и девчонка-реком, создание из стали и чужой памяти. Но сейчас, в этой оглушительной тишине над зеркалом океана, они стали близнецами, связанными одной судьбой. Оба они обладали той пугающей, почти божественной чистотой духа, которую Ло’ак в себе никак не мог найти. Оба они, не сговариваясь и не колеблясь, приняли одно и то же решение: добровольно шагнуть в сторону, в тень, чтобы кто-то другой мог пройти к свету. Нетейам закрыл собой младшего брата, искупая его безрассудство. Лили закрыла собой их всех, выкупая их жизни своей второй, едва начавшейся и так и не расцветшей судьбой. — Они ведь... одинаковые, — тихо, почти одними губами произнес Ло’ак. Его взгляд переместился с искаженного болью лица Паука на темную, безразличную гладь океана. Он вдруг отчетливо, до дрожи в костях, представил их там, под тоннами искореженной стали и холодного ила. Там, где нет песенных нитей, где не слышны ритуальные напевы и где невозможен последний, прощальный вздох в объятиях Эйвы. Нетейам — золотой принц, который должен был вести клан к победе. И Лили — «небесная девчонка», которая в своем самопожертвовании стала больше на’ви, чем любой из тех, кто носил это имя по праву рождения. Теперь они лежали там на равных, прижатые к дну одной и той же тяжестью. Океан не разбирал, чья кровь была «чистой», а чья — результатом лабораторного эксперимента. Он просто забрал двоих самых храбрых, самых цельных, оставив выживших мучиться бесконечным, выжигающим вопросом: «Почему они, а не я?». Ло’ак почувствовал, как к горлу подкатывает горький, соленый ком стыда. Он так долго и эгоистично упивался своей виной перед братом, что совершенно не заметил, как Лили дважды — в двух разных телах, сквозь годы и саму смерть — подставляла плечо под рушащийся мир его отца. Она была тихим, невидимым щитом, о который раз за разом разбивались пули, предназначенные Джейку, самой Пандоре. — Паук... — Ло’ак медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, протянул руку и коснулся плеча друга. Его пальцы дрожали, чувствуя лихорадочный жар чужой кожи. В этом жесте и в этих словах было всё его неумелое, нескладное, но предельно искреннее сострадание. Ло’ак больше не отделял себя от Паука. В его глазах Лили и Нетейам теперь стояли плечом к плечу — два воина, которые любили жизнь настолько сильно, что не побоялись её отдать ради тех, кто остался на поверхности. То, что у них даже не было права на достойное погребение, что их тела навсегда стали частью этого железного кладбища, жгло Ло’ака сильнее, чем соль на свежих ранах. Нетейам не получит своего последнего пути к предкам, а Лили останется безымянной тенью в глубине. Он придвинулся к Пауку еще ближе, разделяя с ним этот лихорадочный холод, почти физически пытаясь забрать часть его ноши. Ло’ак понял: его долг теперь — это не только вечная скорбь по брату. Это живая память о Лили. О девочке, которая больше всего на свете мечтала летать над облаками, но без колебаний выбрала вечную тьму глубины, чтобы он, Ло’ак, и его отец могли когда-нибудь снова найти в себе силы поднять глаза к небу. В этот миг в лодке, полной оружия, Ло’ак осознал, что их выживание — это не дар, а тяжелое, священное обязательство перед теми, кто остался на дне. *** Солнце уже стояло в зените, безжалостно выжигая тени на ослепительно белых плетеных настилах, которые паутиной соединяли хижины Ава’атлу. Тяжело нагруженное каноэ, осевшее в воде почти до самых бортов под весом поднятого железа, мягко ткнулось носом в край деревянных мостков. В деревне вовсю кипел обед: над рифами плыли дразнящие запахи жареной рыбы и пряных трав, смешиваясь с солеными брызгами прибоя. Этот мирный, домашний уют создавал почти пугающий контраст с горой смертоносного, пахнущего мазутом оружия, которое доставили мужчины. Первыми по упругим дорожкам, поднимая каскады брызг, бросились Цирея, Ротхо и маленькая Тук. Они провели всё утро на берегу, до боли в глазах вглядываясь в бирюзовый горизонт, и теперь их радость была густо замешана на тревожном любопытстве. Лица Джейка, Ло’ака и Паука на первый взгляд казались странно спокойными, почти нейтральными — та самая «маска воина», которую надевают, когда внутри не остается ничего, кроме выжженной пустыни. Но усталость предательски выдавала их: в том, как тяжело опустились плечи Джейка, когда он ступил на плетеные дорожки, в том, как Ло’ак едва переставлял затекшие ноги. Но страшнее всего был лихорадочный, неестественный блеск в глазах Паука. Они выглядели так, будто вернулись не из рейда за трофеями, а из другого, холодного и темного мира. Кири стояла чуть поодаль, на краю мостков. Она не бежала навстречу, как остальные. Её связь с сущим заставила её почувствовать их приближение еще до того, как лодка показалась в виду — она ощутила эту тяжелую, липкую ауру скорби, которую они притащили за собой. Когда Паук ступил на настил, Кири сделала шаг вперед. Она была искренне рада видеть их живыми, её сердце на мгновение пропустило удар от облегчения, но, всмотревшись в лицо Паука, она замерла. Она увидела в его глазах не просто горе, а ту самую «надломленность», о которой он пытался молчать. Это был взгляд человека, который только что похоронил свою последнюю надежду. Кири хотела подойти, коснуться его руки, но что-то в его осанке, в том, как он судорожно прижимал к боку какой-то сверток, заставило её повременить. Она поняла: сейчас его душа была слишком оголена для любых расспросов. Однако, как только Ло’ак поравнялся с Циреей, его лицо на миг просветлело. Весь тот могильный холод, мысли о брате и о Лили, оставшихся на дне, на мгновение отступили под теплом её взгляда. Он улыбнулся ей — слабо, едва заметно, но это была самая искренняя улыбка за последние дни. В её присутствии, в безмятежном сиянии её светлых глаз, Ло’ак всегда находил ту тихую гавань, которая была ему сейчас жизненно необходима. Цирея не задавала вопросов, она видела всё по его походке. Она просто подошла вплотную и осторожно положила ладонь ему на локоть. От этого простого касания Ло’ак наконец глубоко вздохнул, чувствуя, как к нему возвращается способность дышать. Паук, стараясь не смотреть на груду винтовок, к которым он еще час назад прикасался с такой яростью, бережно вытащил из-за пояса размокший блокнот Лили. Он держал его не как вещь, а как хрупкую, едва живую птицу, которую боялся раздавить. — Тук, — негромко позвал он девочку, которая уже вовсю тянула к нему руки, пытаясь обнять за пояс. — Пожалуйста... сделай для меня кое-что. Он присел перед ней прямо на плетеный пол, и Тук моментально притихла, видя его серьезное, осунувшееся лицо. — Отнеси это в нашу хижину. Найди самое сухое место, подальше от воды и сквозняков. Положи на полку Кири. Это... это очень важно. Это всё, что у меня осталось от неё. Туктирей, чувствуя торжественность и горечь момента, лишь серьезно кивнула. Она бережно приняла сверток, прижала его к своей маленькой груди, словно это был величайший дар, и быстро побежала вверх по дорожкам к жилым хижинам, ни разу не оглянувшись. На шум и плеск воды к настилам стали стягиваться и другие ребята из деревни. Слышались приветственные возгласы, кто-то помогал Ротхо удерживать лодку, которая норовила соскользнуть обратно в прибой, кто-то с опаской и любопытством разглядывал «железный улов» небесных людей. Несмотря на тяжесть потерь, жизнь в Ава’атлу продолжала течь своим привычным чередом. Смех детей, резкие крики илу и мерный плеск прибоя понемногу заполняли ту гулкую пустоту, которую мужчины привезли с собой с затонувшего «Дракона». Солнце палило нещадно, превращая плетеные настилы в раскаленные дорожки, когда началась разгрузка. Ротхо, по пояс в бирюзовой воде, крепко удерживал каноэ за борт, сопротивляясь мерным толчкам прибоя, которые пытались оттянуть тяжелую лодку обратно в океан. Он работал молча, но его взгляд то и дело соскальзывал на дно каноэ, где под слоями промокшей ткани тускло поблескивало вороненое железо. В его глазах читался не страх, а то самое жгучее любопытство подростка, который впервые видит нечто столь чуждое и запретное, что оно кажется почти магическим. Ло’ак и Паук работали в паре, вытаскивая тяжелые кейсы и винтовки на мостки. Цирея была рядом с Ло’аком, её движения были мягкими и текучими, как сама вода. Она подхватывала ремни оружия, помогая распределить вес, и каждый раз, когда их руки соприкасались, она задерживала на нем взгляд, словно проверяя, не разбился ли он окончательно там, внизу. Ло’ак принимал её помощь благодарно, почти безмолвно, находя в её спокойствии точку опоры. Вокруг них, привлеченные шумом и странным видом «добычи», стали собираться другие подростки Меткайины. Они спрыгивали с верхних ярусов настилов, обступая лодку плотным кольцом. Мальчишки и девчонки перешептывались, вытягивали шеи, чтобы разглядеть угловатые формы прикладов и холодный блеск стволов. Для них это не было смертью, это было экзотическим мусором из мира демонов, который их новые соплеменники вырвали из пасти океана. Но внезапно гомон затих. Толпа подростков расступилась, пропуская тех, чье присутствие мгновенно изменило атмосферу на берегу. По настилу, чеканя шаг, шел Тоновари, а за его плечом, подобно грозовой туче, следовала Ронал. Аонунг шел чуть позади родителей, и в его лице сквозило сложное сочетание высокомерия и плохо скрываемого интереса. Вождь остановился у самого края мостков, его мощная фигура заслонила солнце, отбрасывая длинную тень на лодку и Паука, который как раз выкладывал очередной автомат. Ронал не скрывала своего отвращения. Её ноздри хищно раздувались, ловя тяжелый, чужеродный запах оружейной смазки и горелого пластика, который теперь отравлял чистый воздух деревни. Она смотрела на гору винтовок так, словно это были ядовитые змеи, заползшие в колыбель её детей. Тоновари же хранил монументальное спокойствие, но его глаза, глубокие и мудрые, медленно скользили по груде оружия, оценивая не его мощь, а ту цену, которую Джейку Салли пришлось заплатить, чтобы привезти этот «улов» в их мир. Аонунг, переглянувшись с Ротхо, замер, глядя на Ло’ака, и в этой тяжелой, звенящей тишине стало ясно: время скорби закончилось, уступая место времени войны, которую они привезли с собой на эти мирные берега. Разгрузка шла в тяжелом, вязком молчании, которое нарушалось лишь резким лязгом металла о плетеный настил — звук, который в этом безмятежном раю казался кощунственным. Цирея, обычно такая аккуратная и чуткая к традициям, сейчас казалась одержимой каким-то тихим, упрямым мужеством. Она не обращала внимания на липкий, пахнущий химией мазут, который пачкал её кожу, и на холодную, бездушную сталь. Её тонкие, изящные пальцы, привыкшие плести тончайшие рыболовные сети и ласково касаться лепестков морских анемонов, уверенно и крепко обхватили приклад тяжелой штурмовой винтовки. Первым это заметил Аонунг. Его лицо вытянулось, а светлые глаза расширились от дикой смеси недоумения, брезгливости и нарастающей ярости. Он смотрел на сестру так, словно она на его глазах превращалась в одно из тех чудовищ, с которыми они сражались. Ты что творишь, дуреха? Ты вообще соображаешь? — этот немой вопрос застыл в его резком прищуре. Аонунг уже дернулся было вперед, намереваясь силой оттолкнуть сестру от «грязного» груза и вырвать из её рук проклятое железо, но внезапно замер, наткнувшись на выражение лица матери. Ронал застыла, превратившись в живое изваяние из ярости и скорби. Её лицо, обычно властное и суровое, сейчас стало маской первобытного, ледяного ужаса. Для неё, Цахик клана Меткайина, это не было просто нарушением дисциплины — это было духовное осквернение, святотатство в чистом виде. Видеть свою дочь, плоть от плоти, будущую духовную опору народа, касающейся «смертоносного металла» демонов, было для неё физически невыносимо, словно Цирея пила яд на глазах у всей деревни. — Цирея! — этот крик не был просто окриком. Он хлестнул по ушам присутствующих, как удар хвоста огромного хищника по водной глади, заставив птиц взмыть в небо. Девчонка вздрогнула так сильно, что её тело буквально свело судорогой. Штурмовая винтовка с глухим, костлявым стуком выпала из её рук, ударившись о плетеный настил. Цирея испуганно вскинула глаза на мать, и в её расширенных зрачках отразилось мгновенное, парализующее осознание вины. Она тут же отступила назад на несколько шагов, инстинктивно пряча руки за спину и лихорадочно вытирая пальцы о бедра, будто они были обожжены невидимым, черным огнем. Её грудь часто и рвано вздымалась, а щеки вспыхнули ярким, болезненным румянцем стыда под суровым, выжигающим насквозь взором Ронал. Ло’ак замер на месте, наполовину подняв следующий тяжелый кейс. Время для него словно замедлилось. Он смотрел на Цирею, которая теперь стояла перед матерью, понурив голову и втянув плечи, и внутри у него всё перевернулось от странной, щемящей смеси нежности, благодарности и жгучей горечи. Он, как никто другой, понимал, чего ей стоил этот жест. Цирея — идеальная дочь, хранительница устоев — пошла против воли матери, против незыблемых законов своего народа и, возможно, против самой Эйвы. И Ло’ак знал, абсолютно точно знал: она сделала это не из любопытства к оружию. Она сделала это только ради него. Чтобы он не тащил эту проклятую тяжесть в одиночку. Чтобы показать ему — не словами, а этим запретным касанием — что она рядом, даже если его мир превратился в пепел и мазут. Ради меня... — эта мысль прошила сознание Ло’ака, оставляя после себя след, похожий на ожог. — Она осквернила себя этим дерьмом только ради меня. Он чувствовал себя последним ничтожеством за то, что позволил ей, такой чистой и светлой, ввязаться в эту грязь. Но в то же время этот поступок Циреи стал для него самым сильным, самым неоспоримым доказательством её верности, перед которым бледнели любые клятвы. Тишина на мостках стала почти осязаемой, тяжелой, как свинец, и только мерный, равнодушный плеск прибоя под ногами напоминал о том, что океан по-прежнему дышит, не обращая внимания на трагедии тех, кто ходит по его поверхности. Пока напряжение между Ронал и Циреей натягивалось, как тетива перед выстрелом, Паук, казалось, окончательно выпал из реальности. Он перестал слышать шум прибоя и гневное дыхание Цахик. Его внимание было полностью поглощено группой подростков-меткайна, которые обступили его плотным кольцом, завороженно глядя на вороненый, пахнущий едким порохом металл. В их глазах он читал не священный ужас перед «греховным железом», а жадный, первобытный интерес к силе, способной изменить правила игры на этой планете. Паук почувствовал странный, горький укол азарта. Эта импровизированная лекция о смерти стала для него неожиданной передышкой — единственным способом заглушить пульсирующую в висках, раздирающую сознание мысль: Куорич убил её. Мой собственный отец вогнал нож в того единственного человека, который по-настоящему меня понимал. Сухие технические детали стали его броней, его щитом от невыносимой реальности. — Смотрите сюда, — голос Паука зазвучал неожиданно сухо и уверенно, резонируя в притихшем кругу. Он перехватил штурмовую винтовку за цевье, ощущая её привычную, грубую тяжесть. Его движения были отточены до пугающего автоматизма — годы, проведенные в лабораториях и казармах RDA среди ученых и наемников, не прошли даром. Для него это было не «демоническое устройство», а хорошо знакомый механизм. — Это автомат. Ясно? — он обвел жестким взглядом окруживших его парней, на секунду задержавшись на Ротхо. — Небесные люди называют его просто «инструментом», частью своей формы, но для нас это единственный реальный шанс. Он поднял пустой магазин — изогнутую пластиковую коробку с характерным рельефом. Паук намеренно, с демонстративной легкостью нажал на фиксатор, показывая, как послушно деталь покидает пазы. — Это магазин. Он для патронов. Сейчас он пустой, видите? — он поднес его ближе к лицам подростков, показывая стальную пружину подавателя и пустые «губки», где должен был сидеть свинец. — Но когда он заряжен, это становится самой опасной вещью на всей Пандоре. С отчетливым, коротким и хищным щелчком, который эхом разнесся по замершим плетеным мосткам, Паук одним резким движением вогнал магазин обратно в приемник. Звук был лязгающим, металлическим, абсолютно чужеродным для этого мира мягких волн и пения птиц. Затем он резко, с характерным скрежетом, рванул рукоятку затвора на себя до упора и резко отпустил её. Тяжелая затворная рама с металлическим лязгом ударилась о ствол, досылая воображаемый патрон. — Закрепил, передернул и — бум! — Паук вскинул приклад к плечу, вжимаясь щекой в холодный приклад и целясь в пустой, залитый солнцем горизонт. Его палец привычно и плотно лег на спусковой крючок. — Можно поливать. Очередями. Он уложит целую кучу небесных людей раньше, чем они успеют хотя бы осознать, что произошло, или поднять свои щиты. На мгновение он замер в этой боевой стойке, превратившись в маленькое подобие того солдата, которым он никогда не хотел быть, но которым его заставил стать этот день. В эту секунду он перестал быть «человеческим пацаном» или вечным изгоем. Он стал инструктором, носителем темного, запретного знания. Ощущение холодного веса оружия в руках давало ему хрупкую иллюзию контроля — контроля над миром, который только что безжалостно отнял у него Лили и Нетейама. Если бы он мог просто превратить свою невыплаканную боль в эти ритмичные щелчки затвора, он бы делал это вечно, лишь бы не чувствовать пустоту внутри. Подростки Меткайна, подавшись вперед, завороженно следили за каждым его движением, будто Паук демонстрировал им магический артефакт. Даже Аонунг на секунду забыл о сестре и гневе матери, застыв и глядя на то, как ловко и уверенно этот маленький «человек» управляется с громоздкой и смертоносной игрушкой демонов. Но за этим показным профессионализмом скрывался глубокий, кровоточащий надлом: Паук говорил об убийстве людей так обыденно и буднично только потому, что внутри него всё уже выгорело дотла. Ему жизненно необходимо было верить, что это проклятое железо поможет ему отомстить — или хотя бы сделает так, чтобы чья-то еще жизнь не оборвалась так же внезапно и несправедливо, как жизнь Лили, чьи мечты о полетах теперь покоились в промокшем блокноте на полке в хижине. Напряжение на плетеных мостках достигло своего апогея, становясь почти осязаемым, густым и душным, как воздух перед тропическим штормом. Джейк Салли, казалось, намеренно отгородился от всего мира. Игнорируя тяжелые, осуждающие взгляды вождей, он медленно наклонился и поднял из груды мокрого снаряжения штурмовую винтовку. Его широкие синие пальцы легли на корпус оружия с пугающей привычностью — так старый мастер касается своего инструмента. Он оценивал состояние металла, изъеденного солью и покрытого липким налетом мазута, но всё еще сохранившего свою смертоносную мощь. — Керамическое покрытие... — голос Джейка прозвучал низко и хрипло, в нем прорезались интонации капрала морской пехоты, который привык доверять стали больше, чем судьбе. Для него это не было «проклятым железом», это был единственный логичный ответ на угрозу. — Почистить, смазать — и будет как новый. Он не поднимал глаз на Тоновари, его взгляд был прикован к затворной раме. — Это не просто железо, — отчеканил он, и в его голосе звякнула сталь. — Это то, что уравнивает шансы. Без этого мы для них — просто мишени в тире. Тоновари сделал тяжелый шаг вперед по пружинящему настилу. Его массивная, татуированная фигура заслонила собой полуденное солнце, накрыв Джейка густой, холодной тенью. Вождь Меткаина возвышался над Салли, олицетворяя собой древний покой этих вод, который сейчас безжалостно нарушался. — У На’ви иной путь, Джейк Сулли, — произнес Тоновари. Его голос был полон монументального спокойствия, но в самой глубине этого рокота вибрировала жесткая предупреждающая нота. Это не было советом — это была черта на песке, граница, за которую он не позволит переступить даже герою войны. Ронал, стоявшая по правую руку от мужа, не стала прятать свой гнев за спокойствием. Её лицо исказилось от священного негодования, ноздри хищно раздувались, ловя запах оружейной смазки, который она ощущала как зловоние разложения. — Оружие из металла запрещено! Ты это знаешь! — Её крик, высокий и резкий, разрезал тишину мостков, заставляя подростков инстинктивно втянуть головы в плечи. Она указала длинным, дрожащим от ярости пальцем на гору трофеев. — Тронуть его — значит отравить собственное сердце. Впустить в свою кровь яд демонов. Эйва позаботится о нас, пока мы верны её песне, но ты... ты привез сюда заразу. И именно в этот момент, когда спор грозил перерасти в открытый конфликт, на центральный настил медленно ступила Нейтири. Гомон мгновенно стих. Толпа подростков-меткайина испуганно попятилась, образуя живой коридор. Нейтири шла медленно, и её походка была странной — лишенной той привычной, кошачьей грации, которая всегда делала её похожей на натянутую струну. Сейчас она казалась механической куклой, каждое движение которой дается с нечеловеческим трудом. Но страшнее всего были её глаза. Огромные, золотистые, обычно полные огня и страсти, они казались абсолютно выгоревшими. В них не осталось ни ярости Ронал, ни упрямой решимости Джейка — только бесконечная, ледяная пустота, за которой скрывалось горе такой глубины, что к нему было опасно приближаться. Она остановилась у самой груды оружия и медленно опустила взгляд. Нейтири смотрела на одну из винтовок, лежавшую сверху — на ту самую грубую, угловатую черную вещь, ставшую инструментом, который разорвал её жизнь в клочья. В этой оглушительной тишине все присутствующие будто физически услышали то, что сейчас гремело в её голове: хаотичный грохот выстрелов в железных коридорах «Дракона», свист рикошетов и тот страшный, последний хрип Нетейама, когда его жизнь превратилась в алую лужу. Для неё это не было «керамическим покрытием». Это не был «шанс на спасение». Это был предмет, который убил её первенца. Который украл у неё будущее. Нейтири не произнесла ни слова. Она просто стояла, глядя на металл, и в этом неподвижном молчании было столько немого крика, что он перекрывал все доводы Джейка. Салли перехватил её пустой взгляд и на мгновение замер, словно его ударили под дых. Его пальцы правой руки невольно разжались. Винтовка, которую он так бережно осматривал, с глухим, кощунственным лязгом ударилась о дерево настила. В этот секундный звук удара металла о дерево разбилась вся его «военная логика». Глядя на жену, Джейк внезапно осознал всю тщетность своих попыток защитить их с помощью того, что уже их разрушило. Даже Паук, который мгновение назад с азартом объяснял устройство автомата, поник и отвел глаза, раздавленный этой тенью. Огромная гора оружия на мостках больше не казалась трофеем — она выглядела как надгробие над всем, что они потеряли в ту ночь. Джейк горько усмехнулся, и этот звук, сухой и рваный, больше походил на лающий кашель курильщика, чем на человеческий смех. Он медленно опустил голову, глядя на свои широкие синие ладони. Кожа под ногтями была забита черной смазкой, а от пальцев всё еще исходил едкий, въедливый запах пороховой гари и тяжелой океанской соли. Каждое слово Тоновари било в цель, обнажая его старую рану — конфликт между солдатом и отцом. — Ну да... конечно, — едва слышно прошептал он. В этой короткой, брошенной в пустоту фразе уместилось всё: и душащее бессилие перед вековыми традициями, которые казались ему сейчас наивными, и глухая ярость на самого себя за то, что его единственный способ защиты — это смерть, завернутая в керамику и сталь. Ронал сделала тяжелый, властный шаг в его сторону. Её гнев, ещё мгновение назад полыхавший как неуправляемый лесной пожар, внезапно трансформировался во что-то иное — глубокое, инстинктивное, чисто женское. Она перевела свой пронзительный взгляд с поникшего Джейка на Нейтири, которая замерла в нескольких шагах, словно изваяние из темного камня. Ронал, чье собственное тело сейчас бережно хранило новую жизнь, остро почувствовала ледяной холод, исходящий от матери, потерявшей первенца. Вид этой «пустой куклы», в которую превратилась легендарная воительница Оматикайя, ужаснул Цахик сильнее, чем любое нарушение священных запретов. — Время скорби ещё даже не прошло, — голос Ронал вибрировал, обретая новую, пугающую глубину. Резкость правительницы никуда не исчезла, но теперь в ней отчетливо слышалась глухая, первобытная боль. — Ты должен быть со своей семьёй, а не собирать эту грязь. Она резко, почти по-военному, вскинула руку, указывая на Нейтири. Этот жест не был обвинением — это был приговор совести мужчины, который забыл, ради чего сражается. — Твоя женщина нуждается в тебе, Джейк Салли, — каждое слово Ронал отчеканивала, словно вбивала сваи в основание моста. — Ей не нужны эти мертвые железные палки. Ей не нужны твои стратегии и победы. Ей нужен её муж, способный разделить её тьму. В это мгновение над плетеными настилами Ава’атлу, между двумя женщинами, разделенными морями и обычаями, натянулась невидимая, раскаленная нить. Ронал видела Нейтири насквозь. Она понимала, что эта женщина способна выстоять под градом пуль, выйти против великого зверя или целой армии, но ни одно живое существо на Пандоре не способно пережить смерть своего ребенка и остаться прежним. Ронал видела в остекленевших золотистых глазах Нейтири ту самую бездну, которой боялась больше смерти — момент, когда Великая Мать перестает существовать для тебя, потому что твоя главная, кровная связь с жизнью была разорвана на куски. Это была суровая, почти пугающая в своей искренности женская солидарность. Ронал защищала не просто законы Меткайина — она защищала право матери на разрушительное, тотальное горе. Она требовала, чтобы мужчина стоял рядом, когда внутри его женщины всё выжжено дотла, а не пытался заполнить эту пустоту холодным железом. Нейтири даже не вздрогнула, когда прозвучало её имя. Она продолжала стоять в эпицентре своего личного безмолвия, отгороженная от мира невидимой стеной. Её тишина была оглушительной, она давила на присутствующих сильнее, чем самый яростный крик. Джейк медленно поднял взгляд на жену, и его лицо судорожно дрогнуло, словно с него сорвали маску. Он наконец увидел её так, как заставила его увидеть Ронал — не как верного союзника, не как воина своего отряда, а как смертельно раненое существо, которое он, в своей лихорадочной попытке «спасти всех», оставил умирать в одиночестве. Джейк медленно поднял голову, и в этом движении чувствовался вес каждого прожитого года и каждой потери. В его взгляде, устремленном на Тоновари, не было ни вызова, ни злости — только сухая, выжженная правда солдата, который слишком хорошо знает истинную цену «удаче». Он крепче сжал в руках тяжелый корпус гранатомета; пальцы ощущали холодную, бездушную основательность вороненой стали, которая казалась инородным телом в этом мире ярких красок. — Мой сын лежит в этом рифе, — голос Джейка дрогнул, обнажив на мгновение сырую, незажившую рану, но он тут же взял его под контроль. Каждое последующее слово звучало твердо и тяжело, как удары молота по наковальне. — Здесь наш дом. Я сказал, что буду сражаться за него до последнего вздоха. Но я не безумец, Тоновари. Мне не одолеть их железные крепости и летучие корабли одними лишь костяными копьями, какими бы острыми они ни были. Где-то глубоко внутри, за этой выстроенной броней из слов, перед глазами Джейка тошнотворными вспышками пронеслись кадры недавнего ада на тонущем «Драконе». В ушах всё еще стоял скрежет разрываемого металла и рев пламени. Он отчетливо вспомнил тот момент, когда кислород уже подходил к концу, а выход казался невозможным. Они выбрались только потому, что там, в удушливом дыму и наступающей воде, осталась Лили. Она сознательно выбрала этот путь, даря им те драгоценные секунды форы, которые отделили жизнь от смерти. Он знал, чья это заслуга, и эта немая память жгла его изнутри сильнее, чем соленая вода разъедала ссадины на коже. Тоновари выпрямился, его мощная татуированная грудь вздымалась от праведного, почти торжественного пыла. Он обвел широким жестом горизонт, где небо еще хранило призрачные следы гари, искренне считая произошедшее великим триумфом духа На'ви и победой их исконного образа жизни. — Мы потопили корабль демонов! — пророкотал он, и его глубокий голос эхом разнесся над притихшими мостками, заставляя молодых воинов Меткаины невольно расправить плечи и гордо вскинуть подбородки. — Теперь розовокожие знают нашу истинную ярость. Теперь они боятся нас, Джейк Салли! Они знают, что океан принадлежит нам! Джейк посмотрел на вождя с бесконечной, вековой усталостью человека, который видел сотни таких «побед», неизбежно оборачивающихся еще более страшными потерями. Он медленно приподнял гранатомет, выставляя его перед собой, демонстрируя его вождю как единственное веское и честное доказательство их слабости перед лицом технологий RDA. — Да, нам повезло, — отрезал Джейк, и в его голосе послышался хруст ломающегося под ногами тонкого льда. — В этот раз — повезло. Но у них ещё полно таких кораблей. Сотни, тысячи. И в следующий раз нам может не встретиться тот, кто решит отдать всё, до последней капли, чтобы мы просто могли дышать. Он встряхнул тяжелое оружие, и резкий, лязгающий звук затвора прозвучал как окончательная точка в этом затянувшемся споре. Этот звук был чужим здесь, он резал слух, как скрежет ножа по стеклу. — Это хоть что-то, — он указал на гранатомет, и в этом простом жесте было горькое признание их абсолютной уязвимости. — Это единственный способ сделать так, чтобы завтра или через месяц следующему отцу в этой деревне не пришлось искать место для могилы своего сына в глубинах этого прекрасного рифа. Мы победили вчера не только благодаря копьям и храбрости, Тоновари. И ты, в глубине души, это знаешь. На мостках снова воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Гордость вождя, его вера в незыблемость традиций столкнулись с суровым, беспощадным реализмом Салли. Джейк стоял неподвижно, сжимая в руках инструмент смерти, а в его мыслях всё еще стоял образ Лили, оставшейся в железном чреве корабля. Она обеспечила им это призрачное, хрупкое право стоять сейчас на этом солнце и называть это «победой». Он не произнес её имени вслух — это было слишком личным и слишком болезненным, — но его взгляд, полный тяжелой, невыносимой благодарности и вины, говорил за него яснее любых слов. Он смотрел на море, зная, что океан хранит не только его сына, но и ту, кто подарил им этот шанс. Тоновари медленно, с достоинством истинного правителя подошел к Джейку, и его монументальное присутствие, казалось, подавило даже лязг металла. Он полностью проигнорировал тяжелый гранатомет в руках Салли, глядя прямо в его измученные, лихорадочно блестящие глаза. В этом взгляде вождя рифов не было враждебности или упрека — только глубокое, почти мистическое ожидание чуда, которого требовал гибнущий, объятый пламенем мир. — Мы благодарны за твою помощь, Джейк Салли, — голос вождя смягчился, обретая обволакивающую глубину океанского прилива. Он положил свою тяжелую, широкую ладонь на плечо Джейка, пытаясь нащупать в нем ту искру вождя, который когда-то поднял на крыло тысячи и объединил кланы. — Но нам нужно не их оружие. Нам не нужны эти мертвые, пахнущие гарью железки. Нам нужен Всадник Последней Тени. Оседлай великого Торука, как делал это прежде. Стань тем знаменем, за которым пойдут все кланы Пандоры — от лесов до самых далеких островов. Джейк резко, почти конвульсивно дернул плечом, сбрасывая руку Тоновари. Его лицо исказилось в болезненной, мучительной гримасе, словно само упоминание о «Последней Тени» причиняло ему острую физическую боль. В его памяти мгновенно всплыли не триумф и величие Макто, а удушливое красное марево ярости, всепоглощающий запах гари и то ледяное, пугающее безразличие к собственной и чужой жизни, которое охватывало его там, в облаках. — Оседлав монстра, сам превращаешься в монстра, — выплюнул Джейк, и его голос сорвался на хриплый, надтреснутый полушепот. Он навис над Тоновари, его зрачки расширились от подступающего ужаса. — В тот миг ты перестаешь видеть людей, Тоновари. Ты перестаешь видеть души. Ты видишь только цели. Только врага, которого нужно испепелить. И однажды ты понимаешь, что не можешь утолить эту жажду крови. Это затягивает, как водоворот. Это выжигает дотла всё человеческое, что в тебе осталось. Он сделал широкий шаг назад, поближе к горе трофейного оружия, которое теперь казалось ему меньшим, более понятным злом, чем огромная тень великого зверя. — Я больше никогда не стану Торук Макто, ясно?! — отрезал он, почти сорвавшись на крик, который эхом отскочил от хижин и затих в прибое. Этот крик был направлен скорее внутрь себя, чем к вождю. — Я не хочу снова ослепнуть от ярости! Я хочу видеть свою жену! Хочу видеть своих детей живыми, а не превращать их жизнь в бесконечное поле битвы! Тоновари долго молчал, не отводя взгляда и всматриваясь в саму суть этого надломленного, израненного воина. Он видел страх Джейка — и это не был страх перед врагом или смертью. Это был ужас перед тем, кем Салли мог стать ради победы, и какую цену он боялся заплатить за спасение. Вождь Меткаины медленно вздохнул, и в этом тяжелом вздохе чувствовалось разочарование, густо замешанное на горьком, сочувственном уважении. — Джейк Салли, — тихо, но с какой-то пугающей, непоколебимой уверенностью произнес Тоновари, уже начиная отворачиваться. — Ты можешь сбросить его тень со своих плеч. Можешь выбросить его когти в бездну. Но для этой земли и для самой Эйвы ты навеки Торук Макто. Ты помечен этим духом, ты им клеймён. И от этого предназначения тебе не сбежать даже в самые глубокие пещеры рифа. Он коротко, по-военному кивнул своим воинам, давая безмолвный знак прекратить разгрузку и разойтись. — Идем, Ротхо. Оставьте их, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Ротхо, в последний раз бросив долгий, полный жгучего любопытства взгляд на винтовки, послушно последовал за своим вождем по пружинящим плетеным настилам. Подростки Меткаины, еще минуту назад завороженные рассказом Паука, начали неохотно расходиться, оставляя семью Салли и одинокую фигуру человеческого парня одних на берегу. Джейк остался стоять посреди груды холодного железа, его грудь часто и рвано вздымалась от тяжелого дыхания. Солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая спокойный океан в густой, тревожный цвет крови — тот самый цвет, от которого он так отчаянно пытался убежать, но который преследовал его по пятам даже здесь, на краю света. Нейтири всё так же стояла рядом — неподвижная, пустая, окутанная своим горем. И её тень на плетеных дорожках казалась неестественно длинной и острой, в точности напоминая очертания крыла великого Торука, всё еще парящего над их судьбами. *** Закат на Пандоре не приносил успокоения — он лишь менял декорации для непрекращающейся боли. Солнце, огромный золотой диск, медленно опускалось за край океана, окрашивая небеса в невероятные, почти болезненные оттенки. Бирюзовое небо Ава’атлу на глазах наливалось густым пурпуром и глубоким индиго, а перистые облака подсвечивались снизу расплавленным золотом, словно следы от пожаров в небе. Поверхность воды из лазурной превращалась в зеркало, отражающее этот небесный хаос: багряные блики плясали на гребнях волн, делая океан похожим на бесконечное поле застывающей лавы. Но стоило свету начать угасать, как Пандора зажигала свои собственные огни. Под плетеными настилами, в толще воды, просыпалась биолюминесценция. Рифы начинали пульсировать мягким неоновым светом — фосфоресцирующие кораллы, стайки мелких рыб, оставляющих за собой светящиеся нити, и глубоководные актинии, сияющие призрачным бирюзовым пламенем. Это была дикая, первобытная красота, которая в другое время заставила бы сердце замереть от восторга. Однако сейчас, на фоне этого сияющего величия, фигура Джейка Салли на дальнем выступе настила выглядела темным, надломленным силуэтом. Тень от него, длинная и изломанная, тянулась по мокрым дорожкам, словно пытаясь дотянуться до самой деревни. Вокруг него были разложены части разобранных винтовок, блестели в последних лучах солнца гильзы и банки с маслом. Джейк сидел на самом краю настила, свесив ноги к воде, которая уже начала пульсировать мягким биолюминесцентным светом. Перед ним на куске грубой ткани лежали внутренности разобранного гранатомета — пружины, бойки, затворы. Он протирал их ветошью с такой яростью, будто пытался стереть саму суть этого металла, его предназначение, его историю. В голове у него было тесно от мыслей, которые он не мог высказать вслух ни Нейтири, ни вождям Меткайина. Запах ружейного масла смешивался с соленым бризом, и этот тяжелый, технический аромат был для Джейка запахом его тотального провала. Он въелся в поры синей кожи, застрял в легких, напоминая о мире, от которого он бежал через всю Пандору, но который в итоге притащил за собой на хвосте, как проклятие. Я притащил их сюда, чтобы спасти, — думал он, методично полируя стальной ствол. Каждое движение было резким, выверенным до автоматизма. — Я сказал Нейтири, что это единственный путь. Спрятаться. Исчезнуть. Стать никем. Оставить лес, оставить предков, оставить всё, что она любила и знала. Я убедил её, что безопасность семьи выше гордости. И что в итоге? Он закрыл глаза, и на внутренней стороне век тут же, с безжалостной четкостью, отпечатался силуэт Нетейама на фоне полыхающего неба и кренящегося «Дракона». Самый лучший. Самый послушный. Его гордость, его «золотой мальчик», его идеальный солдат, в которого он сам его и превратил. Сын, который погиб, выполняя долг и защищая младших. Тот, кто всегда говорил: «Я слышу тебя, отец», и кто даже не услышал его в последний раз, медленно уходя в бездну Эйвы. Я чищу это дерьмо, — Джейк с силой вогнал шомпол в ствол винтовки, и звук был похож на сухой хруст кости в абсолютной тишине вечера. — Смазываю, проверяю прицелы, готовлюсь к новой бойне. Но ни одна из этих железных штук не вернет его. Ни один выстрел не залечит дыру в сердце Нейтири. Она теперь смотрит сквозь меня, словно я — просто еще один призрак в её окончательно разрушенном мире. А я... я просто продолжаю делать то, что умею лучше всего — готовиться к смерти, втайне надеясь, что в следующий раз она выберет меня вместо них. Его мысли внезапно обожгла ярость, направленная не на людей, а на ту силу, в которую здесь верили с таким фанатичным спокойствием. В ушах всё еще звенел убежденный голос Ронал: «Эйва о нас позаботится... Оружие из металла отравит ваше сердце...» — О нас позаботится? — прошептал Джейк одними губами, и в его голосе, обычно твердом, послышался горький яд. Он поднял воспаленные глаза на сияющие рифы. Красиво. Потрясающе красиво, как в первый день. Но для него эта красота была мертвой, декорацией к трагедии. Где была Великая Мать, когда мой сын захлебывался собственной кровью на этом проклятом, скользком настиле? — думал он, и эта мысль казалась ему кощунственной, почти безумной, но он не мог и не хотел её останавливать. — Где была её пресловутая милость, когда пули 50-го калибра рвали легкие Нетейама? Она смотрит на всё, она хранит баланс... Но какой это, к черту, баланс, когда мой сын лежит в холодной пещере под тоннами воды, а его убийцы всё еще дышат, перезаряжая свои пушки? Эйва дает и Эйва забирает... Но сегодня она забрала слишком много. Она забрала его будущее, а оставила мне это холодное, вонючее железо. Он чувствовал себя абсолютным предателем. Предателем народа На’ви, потому что осквернил их чистый мир этим техническим ядом. Предателем Нейтири, потому что не сдержал главного обещания — защитить. Он видел, как Кири уходит в себя, теряясь в пугающем шепоте духов, как Тук испуганно вздрагивает каждый раз, когда он просто повышает голос, и как Ло’ак... При мысли о младшем сыне пальцы Джейка судорожно сжались на рукоятке затвора так, что суставы побелели и заныли. В Ло’аке он видел зеркало самого себя — того безрассудного, вечно ищущего приключений и чужого одобрения морпеха, который постоянно совершает ошибки, считая себя неуязвимым. И это отражение пугало его до тошноты, до ледяного пота, потому что он знал по опыту: ошибки таких, как они, всегда оплачиваются чужими жизнями. В этот раз — жизнью брата. Я подвел их всех, — эта мысль пульсировала в его висках в такт с неумолимым приливом. — Я — Торук Макто, легендарный воин, я — вождь, за которым шли тысячи под разрывы снарядов. Но я — никудышный отец. Я не смог сделать самого простого, что делает любая тварь в этом лесу. Я не смог удержать свою семью в целости. Металл в его руках был холодным, скользким от масла и абсолютно равнодушным к его человеческой скорби. Джейк понимал, что эта методичная работа — лишь жалкая попытка занять руки, чтобы не сойти с ума от тишины, в которой голос собственной вины становился оглушительным, как рев турбин. Он был готов воевать со всей Армадой, готов был в одиночку, с ножом в зубах штурмовать мостик Куорича, но он понятия не имел, как воевать с пустотой внутри собственной хижины. В этот момент за его спиной послышались тихие, осторожные шаги. Плетеный настил едва заметно прогнулся, передавая едва уловимую вибрацию. Джейк не обернулся. Он по звуку, по тяжелому, сбивчивому ритму дыхания знал, кто это. Только Ло’ак ходил так — с этой вечной, колючей смесью вины, скрытого вызова и отчаянного, почти детского страха в походке. Страха быть окончательно отвергнутым тем единственным человеком, на которого он больше всего на свете хотел быть похож. Ло’ак замер в нескольких шагах, боясь даже вздохнуть. Он смотрел на широкую спину отца, которая сейчас казалась каменной стеной, отделяющей его от остального мира. Плечи Джейка были неестественно напряжены, а каждое движение — яростное втирание масла в вороненый ствол — отзывалось в теле парня фантомной болью. От Салли веяло не просто холодом, а мертвенной, удушающей скорбью, которая заполняла собой всё пространство настила. Ло’ак видел, как методично Джейк перебирает детали, и понимал: отец не слышит прибоя, не видит заката. Он всё ещё там, в железном чреве «Дракона», в том аду, где время замерло на моменте выстрела. Он пытался смыть с оружия кровь, которой там давно не было, но которая жгла его ладони. Ло’ак судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле встает горький ком. Его собственная вина была не тише — она грызла его изнутри, как хищный зверь, заставляя искать хоть какую-то зацепку, хоть самый крохотный шанс на искупление, чтобы просто иметь право дышать дальше. — Папа? — его голос прозвучал так тонко и надтреснуто, что сам парень едва узнал его. Джейк не шелохнулся. Единственным ответом стал резкий, сухой лязг затвора, прозвучавший в тишине как смертный приговор. Ло’ак сделал еще один осторожный шаг, и его длинная тень накрыла разобранные части гранатомета, лежащие на настиле. — Мы... мы не проверили северные гроты у внешнего рифа, — быстро заговорил он, слова толкали друг друга, он боялся, что отец оборвет его на полуслове. — Течение сильное, оно могло отнести его вещи туда. Или... или что-то еще. Я видел там глубокие расщелины, папа. Если завтра на самом рассвете мы возьмем илу и... — Хватит, Ло’ак, — голос Джейка был тихим, лишенным эмоций, как шелест сухого песка, но в этой тишине слышалась такая пугающая, запредельная усталость, что парень вздрогнул. — Нет, послушай! — Ло’ак подался вперед, в его глазах вспыхнула отчаянная, почти безумная надежда. — Мы могли что-то упустить в той неразберихе. Мы искали в спешке, там было слишком много дыма и огня, но если вернуться сейчас, пока море спокойно... Мы должны найти его нож, папа. Или хотя бы его перевязь. Мы не можем просто бросить всё как есть! Мы можем поискать еще, я знаю, что... — Я сказал: хватит, — Джейк медленно, словно через силу, повернул голову. Его глаза, обведенные глубокими темными тенями, казались абсолютно пустыми, выгоревшими. — Его там нет. Ничего нет. Океан забрал всё, Ло’ак. Смирись с этим. — Я не могу! — сорвался парень, и его голос перешел в крик, полный боли. — Ты просто сидишь здесь и чистишь это дерьмо! Ты готовишься убивать дальше, но тебе плевать на то, что осталось от него! Мы можем найти... мы обязаны найти хоть что-то! Давай завтра, на рассвете, только ты и я... Джейк резко, порывисто выпрямился. Стальной шомпол с тяжелым грохотом ударился о дерево настила. Он медленно встал во весь рост, нависая над сыном, и Ло’ак инстинктивно отшатнулся, увидев, как на лице отца проступает та самая ярость, которую он боялся больше смерти. Но это не был обычный гнев командира — это была чистая, нефильтрованная агония, которую Ло’ак своим отчаянным нытьем вытащил из самых глубин его души. — Ты хочешь искать? — прорычал Джейк, делая тяжелый шаг к сыну. — Ты хочешь вернуться туда? На то самое место, где всё рухнуло? — Папа, я просто хотел... — Твой брат мертв! — рявкнул Джейк так мощно, что стаи птиц с криком взмыли в небо с мангровых зарослей. — Его нет! И никакие поиски в расщелинах его не вернут! Я сижу здесь и чищу это оружие, потому что это — единственное, что у нас осталось, чтобы защитить тех, кто еще дышит! Пока ты витаешь в своих жалких фантазиях о «поисках», враг перезаряжает пушки, чтобы прийти за остальными! — Ты не понимаешь... — слезы градом брызнули из глаз Ло’ака, он задыхался от несправедливости и обиды. — Ты просто хочешь забыть! Ты хочешь вычеркнуть его из жизни, как будто его никогда и не было! Джейк замер. Его лицо потемнело, жилы на шее вздулись, пульсируя. Внутри него что-то окончательно, с хрустом надломилось. Весь тот яд, всё самобичевание, всё горе, которое он сжимал в себе, требуя от сына невозможного — «быть солдатом», — вырвалось наружу одним сокрушительным, безжалостным ударом. — Забыть?! — голос Джейка стал пугающе, утробно низким. — Я вижу его каждую секунду, когда закрываю глаза. Я вижу, как он падает. И знаешь, что я вижу еще? Он мертвой хваткой вцепился Ло’аку в плечи, встряхивая его с такой силой, что у парня клацнули зубы. — Я вижу тебя! Твое проклятое безрассудство! Твое вечное, эгоистичное желание доказать, что ты герой! Если бы ты хоть раз... хоть один чертов раз послушал мой приказ! Если бы ты не потащил его за собой в этот капкан... Нетейам был бы сейчас здесь! Твой брат был бы жив, если бы не ты! Это был момент, когда мир для Ло’ака окончательно раскололся. Когда Джейк выкрикнул эти страшные слова, парень не просто вздрогнул — он словно уменьшился в размерах, сжался под весом этой невыносимой правды, которую он и сам шептал себе по ночам, но которую услышать от отца было равносильно смерти. В ту секунду, когда пальцы Джейка еще сжимали его плечи, лицо Ло’ака изменилось до неузнаваемости. Его черты, обычно подвижные, полные жизни и подросткового упрямства, внезапно застыли, превращаясь в восковую маску. Уши, которые обычно нервно подергивались, безжизненно прижались к голове. Но страшнее всего были его глаза. В них больше не было ни вызова, ни желания оправдаться. Тот яркий, лихорадочный огонь надежды и любви к отцу, который горел в нем вопреки всему, погас в одно мгновение, словно его задуло ледяным ветром. В золотистых зрачках отразилась пустота — такая же глубокая и темная, как Марианская впадина. Это было выражение лица человека, который только что потерял последнюю причину бороться за понимание. Слова Джейка — «Твой брат был бы жив, если бы не ты!» — стали тем самым выстрелом, который пробил Ло'аку сердце. Слова вылетели прежде, чем Джейк успел их осознать. Они повисли между ними — тяжелые, ядовитые, абсолютно непоправимые. В наступившей тишине был слышен только шелест волн, который теперь казался Ло'аку шумом осыпающейся земли на гроб. Джейк тут же разжал пальцы, словно обжегся о раскаленный металл. Его лицо исказилось от внезапного ужаса перед самим собой, перед тем монстром, который только что заговорил его голосом. Он увидел, как из глаз Ло’ака исчез последний проблеск жизни, сменившись такой мертвенной, нечеловеческой болью, какую не должен знать ни один ребенок от своего отца. Ло'ак не плакал. Он стоял, пошатываясь, будто от сильного удара в грудь. Его дыхание стало поверхностным и прерывистым. Он смотрел на Джейка так, словно видел перед собой совершенно незнакомого, опасного чужака. В этом взгляде было не просто горе — в нем было окончательное, бесповоротное отчуждение. С этой секунды он перестал быть сыном, который ищет одобрения; он стал призраком, обвиненным в убийстве собственного брата тем, кого любил больше жизни. — Ло’ак... — выдохнул Джейк, и этот выдох был похож на предсмертный хрип. Его рука, тяжелая и мозолистая, дернулась вперед в безнадежной, бессильной попытке дотянуться до сына, поймать его за плечо, вернуть назад. Но воздух между ними уже стал холодным и твердым, как стена. — Ло’ак, я не... я не это хотел сказать... Слова застревали в горле, казались жалкими и фальшивыми на фоне того оглушительного обвинения, которое всё еще вибрировало в воздухе. — Нет... — Ло’ак отшатнулся, словно от физического удара. Его лицо мелко и часто дрожало, мышцы под кожей ходили ходуном, а губы обескровели. В его взгляде, устремленном на отца, больше не было мольбы об одобрении — там была страшная, кристально чистая уверенность человека, который только что узнал свою истинную цену. — Ты именно это и хотел сказать. Ты всегда так думал. С самого начала. С того самого момента, как он упал. — Сын, послушай меня... — Джейк сделал шаг, но Ло’ак дернулся назад, почти к самому краю настила, предпочитая бездну океана близости отца. — Это не моя вина! — истошно, на пределе связок крикнул Ло’ак. Этот крик не был человеческим — это был вой раненого зверя, лишенного последнего убежища. В этом крике было столько первобытного, голого отчаяния, что сердце Джейка пропустило удар, а затем болезненно сжалось, обливаясь виной. — Слышишь?! Я не хотел этого! Я никогда не хотел, чтобы он... Это не моя вина! Он выкрикнул это прямо в лицо Джейку, вкладывая в эти слова всю свою любовь, которая в секунду превратилась в ненависть к самому себе. Ло'ак резко развернулся, едва не поскользнувшись на мокром дереве, и бросился бежать по настилу. Он бежал прочь от этого голоса, от этих глаз, спотыкаясь, едва не падая, захлебываясь рыданиями, которые больше походили на судорожные вдохи тонущего человека. Звук его босых ног по плетеному настилу — быстрый, рваный ритм — быстро затих в наступающих густых сумерках, оставляя после себя лишь дрожащее, ядовитое эхо последнего крика. Джейк остался стоять один на выступе, обдуваемый резким соленым ветром, который теперь казался ледяным. Весь мир вокруг него сузился до размеров этого клочка дерева. Он медленно, словно во сне, поднял свои ладони к лицу. Он смотрел на свои пальцы — те самые руки, которые когда-то качали Нетейама, которые учили Ло’ака натягивать тетиву, и которые только что выпустили в младшего сына пулю, оказавшуюся страшнее и смертоноснее любой пули RDA. Эти руки не просто обвинили — они вырвали Ло'ака из семьи. Его ноги, которые держали его в сотнях сражений, вдруг стали ватными. Силы разом покинули его тело, и Джейк тяжело, мешком опустился на настил. Он упал прямо рядом с разобранным гранатометом — холодными, маслянистыми кусками железа, ради которых он только что пожертвовал сыном. Закат окончательно погас, стирая последние багровые мазки с горизонта и погружая риф в густую, непроглядную тьму. И в этой черноте только биолюминесценция воды продолжала равнодушно, насмешливо и ослепительно ярко сиять под его ногами. Призрачные огни океана пульсировали в такт его участившемуся пульсу, отражая ту мертвую тишину, которую он только что сотворил своими руками — тишину, которую он разрушил навсегда, оставив на месте своей семьи выжженную землю. *** Ло’ак влетел в маруи подобно сбитому штормом икрану, едва не сорвав плетеную завесу. Внутри царил полумрак, прорезанный лишь слабыми, призрачными лучами биолюминесценции снаружи. Хижина была пуста. Нейтири всё еще бродила безмолвной тенью по берегу, а младшие, вероятно, искали утешения у Циреи. Эта тишина, обычно уютная, пахнущая сушеными травами и дымом очага, сейчас ударила его в грудь с силой раскаленного свинца. Он рухнул на колени прямо посреди жилого пространства. Первый приступ паники накрыл его не постепенно, а мгновенным, удушающим обвалом. Ло’ак широко открыл рот, пытаясь вдохнуть, но воздух Пандоры внезапно стал слишком густым, липким, словно он пытался дышать жидким стеклом. Грудь сдавило стальным обручем, и каждый вдох отдавался резкой болью под ребрами. — Не моя вина... не моя... — шептал он, и его голос больше походил на скулеж раненого животного. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна, но темнота не принесла спасения. Напротив, в этой темноте лицо отца вспыхнуло с пугающей отчетливостью. Джейк стоял перед ним, огромный, искаженный яростью, и его слова — «Твой брат был бы жив, если бы не ты!» — продолжали греметь в ушах, становясь всё громче, превращаясь в бесконечный, сводящий с ума гул. Ло’ака начало трясти. Крупная, неуправляемая дрожь колотила всё тело, зубы выбивали дробь, а пальцы судорожно скребли по плетеному настилу, ломая ногти о жесткие волокна. Мир вокруг начал вращаться. Стены маруи то сужались, грозя раздавить его, то улетали в бесконечную даль. Паника накатывала волнами: холодный пот заливал глаза, сердце билось о ребра так неистово, что казалось, оно вот-вот разорвется, не выдержав этого ритма. Он чувствовал, как сознание ускользает, как он тонет в этом черном океане собственной ненужности. Ло’ак заставил себя открыть глаза, надеясь зацепиться за реальность, но реальность оказалась еще страшнее. В углу, на аккуратно расправленных циновках, лежали вещи Нетейама. Взгляд парня замер на кожаном поясе, который брат всегда подгонял с такой тщательностью. Рядом лежала запасная тетива, скрученная ровным кольцом, и костяной нож — тот самый, который Нетейам любил точить по вечерам, негромко напевая песни леса. Эти вещи были здесь. Они были осязаемыми, теплыми на вид, настоящими. А Нетейама — нет. И никогда больше не будет. В этот момент паника достигла своего пика и вдруг... перегорела. Оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Слова Джейка Салли теперь окончательно обрели плоть и кровь, они заполнили маруи, вытесняя из него жизнь. Этот пояс пуст, потому что Ло’ак решил стать «героем». Эта тетива никогда больше не запоет под пальцами брата, потому что Ло’ак не послушал приказа. Каждый предмет в этой хижине теперь был немым укором, свидетельством его преступления. В голове что-то щелкнуло. Страшный, сухой звук, как будто переломилась последняя ветка, за которую он держался над пропастью. Боль, которая только что рвала его на части, достигла предела и внезапно перестала быть чувством. Она превратилась в холодное, кристально чистое решение. Паника ушла, оставив на своем месте странную, мертвенную сосредоточенность. Он больше не дрожал. Он просто смотрел на вещи брата и понимал: единственный способ вернуть мир в этот дом — это убрать из него того, кто этот мир разрушил. Тень Ло'ака больше не должна падать на эти вещи. Его голос больше не должен осквернять слух отца. Баланс, о котором говорила Эйва, требовал платы, и Ло'ак наконец понял, что он — и есть эта плата. — Ты прав, папа, — произнес он в пустоту маруи. Его голос, еще минуту назад дрожавший от рыданий, теперь звучал пугающе спокойно, ровно и совершенно безжизненно. — Я — яд. Я — ошибка в этой семье. Лишний элемент. Он медленно, почти торжественно поднялся с колен. Его взгляд, теперь холодный и пустой, как у хищника, переместился в темный, дальний угол хижины. Там, наполовину скрытый плетеными корзинами, стоял массивный военный ящик — один из тех тяжелых пластиковых контейнеров RDA, которые они привезли из леса. Ло’ак прекрасно знал, что внутри. Он видел, как отец часами просиживал над ним, методично укладывая туда уже почищенное, пахнущее маслом и смертью оружие. Ло’ак подошел к ящику. Его пальцы, всё еще сохранившие мелкую, едва заметную дрожь, коснулись холодных защелок. Металл отозвался коротким, сухим щелчком, который в тишине дома прозвучал как гром. Под крышкой, аккуратно покоясь на серой ветоши, лежала штурмовая винтовка. Матовая, черная, она хищно и равнодушно блестела в призрачном свете биолюминесценции, пробивающейся сквозь вход в маруи. Джейк почистил её на совесть — каждая деталь была идеальна, она выглядела «как новая», готовая выполнить свое единственное предназначение. Ло’ак вытащил её, ощущая ладонями непривычную, давящую тяжесть. Оружие небесных людей. Вещь, которая, по словам матери, «отравляет сердце». Но он не боялся яда. Его сердце и так уже было мертво, выжжено дотла словами самого близкого человека. — Если меня не будет... — он медленно провел ладонью по холодному, гладкому стволу, почти лаская его. — Если я просто исчезну, как сон... Мама снова начнет улыбаться. Её глаза больше не будут наполняться слезами каждый раз, когда она видит мои пять пальцев. Она не будет видеть во мне его убийцу. Он на мгновение зажмурился, представляя лицо матери — спокойное, лишенное этой вечной маски скорби, которую он сам на неё надел. — Папе не придется больше кричать, — продолжал он свой монолог, и горькая полуулыбка коснулась его губ. — Ему не нужно будет больше разрываться между долгом и ненавистью ко мне. Он сможет просто защищать тех, кто остался. Тех, кто не подводит. Тех, кто достоин его любви. Я — брешь в его обороне. Я — причина его слабости. Он взял магазин и с четким, механическим звуком вогнал его в приемник. Этот лязг металла о металл прозвучал в тишине хижины как последний аккорд долгой и печальной погребальной песни. Ло’ак прижал приклад к груди, чувствуя его твердость. Он не чувствовал к этой винтовке ненависти или отвращения. Напротив, сейчас это железное чудовище казалось ему единственным честным существом во всем мире — оно не обещало спасения, не требовало верности и не лгало о «смысле жизни». Оно обещало только тишину. Окончательную и вечную. — Я избавлю вас от этого груза, — прошептал он, глядя на пустую, аккуратно заправленную лежанку брата. — Это честный обмен, Нетейам. Твоя жизнь стоила всего мира. Моя... моя не стоит даже этого патрона. Но я исправлю эту ошибку. Я просто сотру себя из кадра. Он поднял глаза к потолку, туда, где за пределами маруи шумел великий лес и вздыхала Эйва. — Эйва, забери меня... если я тебе вообще нужен такой неправильный, — его шепот сорвался. — Просто сделай так, чтобы им стало легче. Смой меня, как мазут с камней. Он не собирался делать это здесь. Он не мог позволить себе осквернить их общий дом, оставить в нем еще одно пятно крови, которое матери пришлось бы смывать. Нет, он должен был уйти туда, где море глубже всего, где скалы острее, а его тень не будет больше падать на тех, кого он так отчаянно и неумело любил. Ло’ак крепче сжал винтовку, чувствуя, как её тяжесть придает ему последнюю, страшную уверенность. Не оборачиваясь, не бросив последнего взгляда на семейный очаг, он бесшумно выскользнул из маруи в глубокую синюю тьму ночи. Его фигура на мгновение мелькнула на фоне светящегося прибоя и растворилась в шелесте волн, как призрак, решивший окончательно и бесповоротно исчезнуть из мира живых.