Часть 25 - Когда море возвращает долги

Ночь на Пандоре не просто наступала — она расцветала, превращая мир в живой, пульсирующий гобелен из индиго, бирюзы и фосфоресцирующего неона. Океан под плетеными мостками Ава’атлу перестал быть просто водой; он превратился в бездонное зеркало, в котором отражались мириады звезд и мягкое, призрачное сияние газового гиганта Полифема, висящего в зените подобно огромному, всевидящему оку. Каждая волна, лениво разбивающаяся о коралловые опоры, оставляла за собой шлейф магического изумрудного света, а глубоководные актинии пульсировали в такт дыханию самой планеты, выбрасывая в темную толщу облака светящихся спор. Воздух был густым, влажным, напоенным сладковатым ароматом ночных цветов и острой соленой свежестью. В этой одухотворенной тишине, прерываемой лишь далеким рокотом прибоя, слышался едва уловимый гул — низкочастотный шепот самой Эйвы, проходящий сквозь нервные окончания каждого живого существа. Это была первозданная, дикая красота, от которой должно было перехватывать дыхание, но посреди этого торжества вечной жизни, на самом краю дальнего, заброшенного настила, сидел тот, кто казался здесь болезненным, траурным изъяном. Паук сидел, ссутулившись так сильно, что его позвонки отчетливо проступали под бледной, покрытой шрамами и следами синей краски кожей. На фоне сияющего великолепия океана он выглядел чужеродным, почти призрачным обломком старого, мертвого мира. Его дыхание внутри маски было тяжелым, с натужным пластиковым свистом, а на стекле застыли крупные капли — то ли конденсат, то ли слезы, которые он больше не пытался скрывать от пустоты горизонта. В его руках, испачканных технической грязью и мазутом, которые въелись в кожу так глубоко, что их не смывала даже едкая соленая вода, лежал потертый, местами обгоревший по краям блокнот. Это была вещь Лили — всё, что осталось от неё после того, как её звонкий смех навсегда поглотило ледяное железо тонущего корабля. Блокнот успел просохнуть лишь наполовину. Его обложка, некогда гладкая, теперь шла волнами, став жесткой и шершавой, как старая кора. Страницы, когда-то ровные и белые, теперь стали тяжелыми, пожелтевшими и безнадежно покоробленными от агрессивной морской воды. Когда Паук осторожно переворачивал очередной лист, бумага издавала сухой, мучительный хруст, будто ломались кости. В самом корешке всё еще таилась коварная сырость, пахнущая солью, йодом и старой ржавчиной — запахом той самой бездны, что забрала её. Некоторые страницы намертво склеились между собой, превратившись в монолитные пласты застывшей истории, и он разделял их с замиранием сердца, затаив дыхание, боясь случайным движением уничтожить последнюю осязаемую память о ней. На просохших участках чернила местами выцвели до прозрачности, превратившись в бледные, едва различимые призраки слов. Но там, где бумага еще хранила пагубную влагу, технические наброски расплылись причудливыми чернильными пятнами, бесформенными кляксами, удивительно похожими на следы от слез, которые невозможно вытереть. Паук медленно перелистывал эти хрупкие, хрустящие страницы, едва касаясь самыми кончиками дрожащих пальцев сложных чертежей, быстрых набросков клапанов, шестеренок и поршней. Его взгляд цеплялся за мелкие пометки на полях, сделанные её аккуратным, чуть размашистым почерком — пометки, полные жизни и решимости. Здесь была филигранная схема двигателя, который она так страстно мечтала починить, а рядом — крошечный, почти незаметный, сделанный явно в минуту задумчивости рисунок цветка Пандоры. Лили пыталась изучить этот мир с чисто человеческим, искренним любопытством, не замутненным фанатизмом или страхом. Каждая линия, каждая точка на этой истерзанной бумаге теперь казалась Пауку священным текстом, который он один во всей Вселенной был способен прочесть и оплакать. Каждая линия на этой истерзанной бумаге была для него болезненным уколом, напоминанием о том, что он потерял не просто подругу, а единственного человека, который по-настоящему понимал, каково это — быть «небесным человеком» среди лесных духов. Лили была его зеркалом, его якорем. Она знала, что значит чувствовать себя вечным чужаком, мечтающим о доме, которого никогда не существовало в реальности. Паук моргнул, и бирюзовое сияние Ава’атлу внезапно сменилось тусклым, раздражающим желтым светом переносной лампы. Синий мир исчез. База, технический отсек. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным едким запахом озона от искрящей проводки и горьким привкусом дешевого табака. Лили сидела на перевернутом ящике, ссутулившись так сильно, что её синие позвонки отчетливо проступали под тонкой, местами порванной майкой-алкоголичкой, которая смотрелась на её мощном теле рекома почти нелепо. Она зажала сигарету в углу рта, и дым, поднимаясь вверх, заставлял её щурить один огромный янтарный глаз, пока другой был прикован к листу бумаги. Она не просто рисовала — она сражалась с этим чертежом. Лили создавала схему для своей доски, и в каждом движении её руки чувствовался бешеный, почти пугающий азарт. Паук замер в дверях, боясь пошевелиться. Его всегда поражало это зрелище: рекомбинант, созданный для войны и охоты, с такой фанатичной преданностью делу зарывается в расчеты аэродинамики. В её глазах горел тот самый огонь, который Паук никогда не видел у На'ви — это была не вера в судьбу или Эйву, а чистая, человеческая страсть творца, жажда подчинить себе физику и металл. — Снова не сходится, Паучок! — хрипло, почти торжествующе бросила она, не оборачиваясь. Её хвост нервно дернулся, выбивая дробь по металлическому полу. — Сопротивление воздуха на этой высоте сожрет всю тягу, если я не изменю угол атаки крыла. Но я её добью. Я заставлю эту доску летать быстрее, чем Икран на стероидах! Она яростно чиркнула карандашом, оставляя жирный, волевой след, едва не прорывая бумагу. Её длинные синие пальцы были дочерна испачканы в мазуте, а под когтями въелась техническая пыль. Лили выдохнула облако сизого дыма прямо в чертеж и наконец обернулась. На её скуле красовался черный мазок от масла, а в глазах полыхало такое безумное, прекрасное упрямство, что у Паука перехватило дыхание. Он не мог поверить, что в теле солдата может жить душа такого фанатичного инженера. — Ну чего застыл, любуешься? — она коротко усмехнулась, и этот сухой, прокуренный смех был для него самым родным звуком во всей Вселенной. — Подавай ключ на двенадцать. Мы сделаем из этой груды лома мечту, даже если Эйва решит, что небо принадлежит только птицам. Паук резко выдохнул, и наваждение рассыпалось. Его плечи мелко дрожали, и в этой сияющей бирюзовой тишине ночного рифа его горе казалось черной дырой, жадно поглощающей весь биолюминесцентный свет вокруг. Паук сидел, не поднимая глаз, и крупная капля конденсата с его маски упала прямо на чертеж, смешиваясь с остатками морской воды на бумаге. В этот миг весь райский сад Ава’атлу перестал для него существовать, превратившись в безмолвное, холодное кладбище, где среди кораллов покоились не только корабли, но и всё его будущее. Паук смотрел на расплывающиеся чернила, и в его груди разрасталось нечто более тяжелое, чем просто печаль. Это была глухая, обжигающая обида — та самая тихая ярость брошенного ребенка, который осознал, что его величайшее сокровище для остальных — лишь мусор, досадная помеха в их собственной великой скорби. Он видел, как синие пятна на влажной бумаге поглощают последние четкие контуры почерка Лили, словно сама Пандора стремилась стереть следы её существования даже здесь, в этом единственном уцелевшем блокноте. Его ранило не только то, что Лили ушла, оставив его одного в этом бесконечном синем океане. Его убивало то, как безжалостно и быстро мир На’ви сомкнул над ней свои воды, не оставив на поверхности даже крошечной ряби. Он понимал Джейка — у того в груди была рваная, незаживающая дыра размером с первенца, пустота, которую не заполнить всеми победами мира. Он понимал Нейтири, чья скорбь была подобна лесному пожару, неистовому и беспощадному, выжигающему всё живое вокруг в радиусе мили. Паук знал, что Джейк не был жестоким. Напротив, в те редкие моменты, когда их взгляды встречались, он видел в глазах Салли искреннее, тяжелое сочувствие. Джейк понимал масштаб подвига Лили, понимал, что без неё всё закончилось бы еще на корабле. Он даже пытался найти слова, пытался по-мужски разделить этот груз, но его собственная агония была слишком оглушительной. Для Джейка смерть Нетейама была не просто потерей — это был крах его мира, гибель его продолжения. И Паук не мог его осуждать. Разве можно винить человека в том, что его собственная кровь, его первенец, болит сильнее, чем «полезный специалист», ставшая другом для его приемного сына? Это была естественная, жестокая правда жизни: своя боль всегда громче. Но именно от этого понимания Пауку становилось еще холоднее. Но для Паука она была героиней, чье мужество не уступало мужеству вождей. Она была той, кто, не имея связи с предками и веры в Эйву, нашла в себе силы нажать на нужные рычаги, когда раскаленный металл стонал и лопался под чудовищными ударами волн. Она отдала свою жизнь — единственное, что у неё было в этом чужом мире, — за то, чтобы семья Салли могла сейчас стоять на этом настиле, дышать этим воздухом и оплакивать Нетейама. И всё же... для неё не было спето ни одной песни. Ни одного упоминания её имени не прозвучало в молитве Эйве. Её даже не помянули, — думал Паук, и эта мысль царапала его легкие сильнее, чем сухой, отдающий пластиком воздух в маске. — Она для них просто исчезла. Выпала из уравнения. Списанный инвентарь, как разбитый датчик или пустая гильза. Джейк посмотрел на меня с мимолетной жалостью, когда я вскользь упомянул о ней, но через секунду его взгляд уже остекленел, он забыл. Он забыл человека, без которого его оставшиеся дети сейчас гнили бы в железном гробу на дне, зажатые между переборками. Он осознал это сейчас со страшной, ледяной отчетливостью: на этой планете, в этом райском уголке Вселенной, никто и никогда не поймет глубины его боли. Для На’ви смерть — это возвращение в колыбель Матери, великий и гармоничный круговорот энергии. Но для Паука, как и для Лили, смерть была окончательным, холодным концом в бездонной пустоте, где нет ни предков, ни священных деревьев, ни песен. Никто не придет к нему, чтобы сказать: «Я вижу её свет в тебе». Никто не положит ладонь на его человеческое плечо, признавая её жертву равной жертве величайшего воина клана. Слез больше не было. Глаза горели от соли, едкого конденсата и запредельной усталости, но плакать было просто нечем — колодец его горя высох до самого дна, оставив там лишь горький, скрипящий на зубах песок. Он сидел неподвижно, застыв подобно изваянию, и смотрел, как стайки светящихся рыб равнодушно проплывают под настилом. Они танцевали свой вечный танец, совершенно не замечая, что в этом мире стало на одну светлую, отважную душу меньше. Он был один. Единственный, последний хранитель памяти о той, кто купила им всем право на это утро ценой своего последнего вздоха. Он медленно, с каким-то торжественным оцепенением закрыл блокнот. Сухой хруст полусухой бумаги прозвучал в абсолютной тишине ночи как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. В этом мире, залитом неоновым сиянием и наполненном божественным шепотом листвы, Паук чувствовал себя единственным лишним существом, чья правда не имела веса, а скорбь не имела голоса. Он был тенью в мире света, хранящей память о другой тени, которую все остальные предпочли забыть. Паук долго сидел неподвижно, глядя на свои человеческие пальцы, которые на фоне синей кожи На'ви казались бледными и слабыми. Он всё еще чувствовал на губах фантомный привкус табачного дыма с базы, а в ушах стоял хриплый смех Лили, но реальность Ава’атлу неумолимо затягивала его обратно в свой безупречный, холодный покой. Океан продолжал мерно биться о сваи, напоминая о том, что время идет, а те, кто ушел под воду, никогда не заговорят снова. Это одиночество было настолько абсолютным, что, казалось, даже Эйва не слышала его мыслей — для неё он был лишь тихим шумом в великой песне, случайным сбоем, который не стоил внимания. В сияющей синей тишине, где каждый вдох отдавался в ушах шумом собственного рваного дыхания, Паук почувствовал едва уловимое изменение в самом ритме ночи. Воздух вокруг него вдруг стал плотнее и мягче, а биолюминесцентное свечение рифа, казавшееся до этого холодным и безразличным, внезапно потеплело, словно сама Пандора решила подойти ближе, чтобы укрыть его от одиночества. Он не оборачивался — в этом не было нужды. По тому, как почти невесомо прогнулся плетеный настил под знакомой поступью, и по тонкому, едва различимому аромату лесного озона и сырой земли, который всегда сопровождал её, он понял — это Кири. Она не стала окликать его, не нарушила тишину его траура дежурными словами утешения, которые сейчас ощущались бы как соль на открытую рану. Кири просто подошла и бесшумно села рядом, опустив босые ноги к воде, где мелкие светящиеся рыбешки тут же закружились вокруг её щиколоток. Её присутствие не было навязчивым или давящим; она не пыталась заполнить собой его личное пространство, а лишь мягко, почти на молекулярном уровне вплелась в него, становясь той самой безмолвной опорой, которой ему так не хватало среди всеобщего хаоса скорби. Паук почувствовал, как многодневное, окаменевшее напряжение в его плечах начинает медленно, мучительно и почти болезненно отпускать. Рядом с ней он снова перестал чувствовать себя чужеродным объектом, «демоном» в пластиковой маске — в её глазах, лишенных предрассудков и страха, он всегда был просто Пауком. В этом и заключалась его главная пытка — быть любимым двумя настолько разными существами. Кири принимала его как часть природы, как странный, но полноправный элемент этого мира; для неё он был душой, случайно запертой в хрупком теле, и она всегда смотрела вглубь, игнорируя пластик маски. Лили же была его отражением. Она не пыталась «возвысить» его до уровня На’ви — она любила в нем именно человека. Лили принимала его ярость, его технический склад ума, его инаковость, потому что сама была такой же. Она была его связью с земным прошлым, в то время как Кири была его билетом в будущее на Пандоре. Паук искоса взглянул на профиль Кири, озаренный призрачным светом рифа, и его пронзила мысль о том, насколько они обе — дочери Грейс — были не похожи друг на друга. Одна родилась от самого сердца Эйвы, вторая — из амбиций и технологий программы рекомбинантов, но обе они стали для него спасательными кругами. Кири была тихой молитвой в лесу, а Лили — яростным грохотом мотора в техническом отсеке. И сейчас, когда одна из них навсегда замолчала, присутствие Кири ощущалось особенно остро, словно она пыталась восполнить собой ту пустоту, которую Лили оставила в его душе. Две сестры, два полюса, две разные любви, которые удерживали его на краю пропасти, не давая окончательно сойти с ума от осознания собственной ненужности. Кири сидела молча, завороженно глядя на то, как призрачные медузы медленно пульсируют в глубине, и её собственная биолюминесценция на скулах и плечах мерцала в идеальный такт их движениям. Она чувствовала его боль не так, как остальные члены семьи Салли. Для неё его горе не было набором логических выводов или понятных эмоций — оно было физическим ощущением, тяжелым, ледяным камнем, который лежал на его груди и неумолимо тянул Паука на самое дно этого прекрасного океана. Она слышала его тишину, и эта тишина кричала громче любого вопля. Её взгляд, обычно устремленный в невидимые глубины Эйвы, медленно, с бесконечным состраданием переместился на его руки. Паук всё еще судорожно сжимал блокнот, прижимая его к согнутым коленям, словно пытаясь согреть своим телом эту истерзанную, полуживую бумагу, защитить её от соленого ветра. Кири заметила, как бережно и безнадежно его пальцы, дочерна испачканные в мазуте и технической смазке, обхватывают покоробленную обложку, и как крупные капли конденсата, соскальзывая с пластика его маски, падают прямо на кожаную обложку, расплываясь по ним прозрачными пятнами. Она протянула свою синюю ладонь — медленно, давая ему бесконечное количество секунд на то, чтобы отстраниться или закрыться, если он того захочет. Но он не шелохнулся. Её тонкие, изящные пальцы едва коснулись самого края блокнота — там, где бумага еще хранила зловещую сырость и резкий запах ржавого, мертвого железа. — Ты держишь его так, будто в нем заключено всё дыхание мира, — тихо произнесла Кири. Её голос был похож на шелест листвы в абсолютно безветренную ночь, он обволакивал и успокаивал. Она подняла на него свои огромные, светящиеся глаза, в которых сейчас отражалась вся мудрость, вся непостижимая печаль её связи с планетой. — Что это, Паук? Что ты так отчаянно пытаешься спасти от воды, когда море уже успокоилось? На этом вопросе Паук окончательно замер. Весь мир сузился до этого прикосновения и этого взгляда. Хруст обложки под его пальцами, ставший вдруг оглушительным, был единственным звуком, нарушившим величественную тишину рифа. Он медленно повернул голову и посмотрел на Кири сквозь запотевшее стекло маски, и в этом долгом, полном невысказанных слов взгляде она увидела пугающую готовность — готовность окончательно разрушить ту плотину, которую он с таким трудом строил все эти дни, скрывая свою правду от всего мира. На этом вопросе Паук окончательно замер. Весь мир сузился до этого прикосновения и этого взгляда. Хруст обложки под его пальцами, ставший вдруг оглушительным, был единственным звуком, нарушившим величественную тишину рифа. Он медленно повернул голову и посмотрел на Кири сквозь запотевшее стекло маски, и в этом долгом, полном невысказанных слов взгляде она увидела пугающую готовность — готовность окончательно разрушить ту плотину, которую он с таким трудом строил все эти дни, скрывая свою правду от всего мира. — Это её блокнот, Кири, — произнес он. Голос прозвучал пугающе спокойно, но в этой ровной интонации было столько выжженной боли, что Кири невольно вздрогнула. Ей не нужно было уточнять имя. Воздух между ними мгновенно наэлектризовался, став тяжелым и плотным, словно перед мощной грозой в горах Аллилуйя. На мгновение бирюзовое сияние рифа померкло, вытесненное фантомным запахом озона, жженой проводки и старого, изъеденного коррозией железа — запахами, которые не имели права существовать здесь, среди соленого океанского бриза. Кири закрыла глаза, и её тонкие синие пальцы на краю блокнота едва заметно дрогнули, чувствуя исходящую от бумаги вибрацию. Она чувствовала Лили. Но это не было человеческим воспоминанием; Кири не могла вызвать в памяти тепло её кожи, не знала вибрации её хриплого смеха и никогда не вдыхала едкий, земной запах её табака. Для неё Лили была чем-то более фундаментальным и пугающим. Она ощущала её как вторую половину собственной души — ту темную, яростную и яркую сторону, которой ей всегда не хватало для целостности. Лили была для неё отголоском в самом сердце Эйвы, коротким замыканием в идеальной цепи планеты. Кири слышала её в надрывном шепоте листвы, видела её рваный ритм в пульсации светящихся жил деревьев и чувствовала её присутствие в собственной крови, которая, казалось, текла по венам с тем же упрямым напором, что и у той, другой дочери Грейс. Это была сестра, которую у неё отняли дважды: сначала — перед рождением, разделив их мирами, а затем — в этой жизни, оборвав их общую нить еще до того, как они успели снова коснуться друг друга. Кири чувствовала это как фантомную боль в ампутированной конечности. Лили была частью её кода, её нерассказанной историей, её зеркалом, которое разбилось вдребезги, так и не дав Кири возможности увидеть в нем собственное отражение. В этой тишине Кири ощущала присутствие сестры как тихий, надломленный звук, который внезапно затих на самой высокой ноте, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту. Она была здесь, в каждом атоме воздуха, и в то же время её не было нигде — и эта двойственность жгла Кири изнутри сильнее любого огня. — Я знаю, — прошептала она, и по её щеке скользнула первая светящаяся слезинка. — Я чувствую её здесь, Паук. Словно она стоит у меня за спиной, но стоит мне обернуться — там только ветер. Кири замолчала, и это молчание было наполнено горьким осознанием собственного бессилия. То, что скребло ей душу, было хуже простого траура — это была пугающая, гулкая пустота от отсутствия живого, осязаемого образа. Она чувствовала пульсацию Лили в Великом Древе, видела её золотистые искры в биолюминесцентных вихрях волн, слышала её надломленный ритм в мерном дыхании океана. Но всё это было слишком величественным, слишком чистым и... невыносимо холодным. Это была Лили, растворенная в вечности, ставшая частью божественного шепота Пандоры, но Кири отчаянно не хватало той Лили, которая была просто упрямой земной девушкой с вечно грязными руками. Её мучило то, что она не могла разделить с Пауком его «земную» боль. Она не знала, как Лили смешно морщила переносицу, когда злилась на тугой, заржавевший болт, не знала тяжелого, уверенного звука её шагов, отбивающих чечетку по металлическому настилу базы. Кири не могла представить, как именно Лили ворчала на изношенную технику, называя её «упрямой грудой лома», и с какой интонацией она выплевывала эти слова сквозь сигаретный дым. Кири понимала: сколько бы она ни вглядывалась в священные глубины Эйвы, сколько бы ни медитировала, пытаясь выудить из памяти предков хоть каплю тепла, она никогда не сможет восполнить этот пробел. Великая Мать хранит дух, но она не хранит привычки. В её душе, прямо рядом с теплым, сияющим и бесконечно живым образом Нетейама, зияла огромная дыра, отведенная для сестры. Но, в отличие от образа брата, эта дыра была стерильно, пугающе чистой. Там не было едкого запаха мазута, не было эха тихих ночных секретов, не было даже следа тех мелких, колючих детских ссор, из которых, как из кирпичиков, строится настоящая, нерушимая близость. У неё не было «своей» Лили — только та, что принадлежала памяти планеты. В этом внутреннем святилище образ Нетейама был прорисован до мельчайших деталей — до шрама на плече и звука его смеха, — а место Лили напоминало набросок, сделанный на воде: едва заметный контур, который расплывается, стоит только к нему прикоснуться. Эта невозможность прочувствовать потерю «вживую» ранила её не меньше, чем сама весть о смерти. Она оплакивала несбывшееся будущее, оплакивала сам потенциал сестринской любви, которая так и не успела воплотиться в простое прикосновение или общий взгляд. Паук же оплакивал живую плоть и кровь, осязаемое тепло рук и характерную резкость голоса, которая всё еще звенела в его ушах. И это осознание — что то самое место в её сердце так и останется гулкой, пустой комнатой, которую уже никогда не обставят вещами, не наполнят запахами и не согреют общим смехом — заставляло её сердце сжиматься от почти физического, арктического холода. Она была дочерью Грейс, проводником между мирами, способным слышать шепот предков, но сейчас она чувствовала себя нищей, лишенной самого простого и священного права — права на личную, приземленную, человеческую память. У неё была её связь с Эйвой, но не было связи с сестрой. — Это как смотреть на отражение в воде, когда ты так отчаянно хочешь коснуться живого лица, — голос Кири дрогнул, став почти неразличимым за мерным, тяжелым шумом прибоя. Она крепче, до побелевших костяшек, сжала край блокнота, словно через прикосновение к этой бумаге и через пальцы Паука пыталась украсть, впитать в себя хотя бы каплю его живых воспоминаний. Она хотела почувствовать ту искру, ту ярость и ту жизнь, которая была в Лили, но которую Эйва стерла, превратив в безликое сияние. — Я чувствую её дух, Паук. Она в каждом порыве ветра, в каждой светящейся споре... она везде. Но я не знаю её саму. Она — прекрасная, бесконечная музыка, которую я слышу отовсюду, но я не знаю ни единого слова этой песни. Я знаю её суть, но не знаю её сердца. Кири подняла на него глаза, и в них отразилась вся соль океана. — И эта пустота внутри меня... она никогда не заполнится. Это не рана, которая заживет, это место, которое всегда будет молчать. Мне нечего вспомнить, чтобы заглушить эту тишину, Паук. У меня нет ни одного её слова, сказанного лично мне. Только тишина. Кири медленно перевела взгляд со светящейся воды на Паука. В её глазах, обычно отражавших отстраненное спокойствие самой природы, сейчас плескалось нечто очень человеческое, почти болезненное — искреннее, глубокое сострадание, которое не нуждалось в словах, но требовало выхода. — Я представляю, как тебе тяжело, Паук, — тихо произнесла она. Её голос дрогнул от невысказанной нежности, едва не сорвавшись на шепот, который был громче любого крика в этой тишине. — Тебе досталась самая тяжелая ноша изо всех возможных. Ты хранишь её не как символ, не как отголосок в памяти предков и не как священный дух, вернувшийся к Матери. Ты несешь её в себе как живую, пульсирующую часть собственного тела. Каждую её глупую шутку, каждый мимолетный взгляд, каждый случайный миг, когда она просто была рядом и дышала тем же спертым воздухом базы. Она осторожно, почти невесомо коснулась его плеча. Под её ладонью мышцы Паука были твердыми как камень, натянутыми, словно стальной трос над пропастью, готовый вот-вот лопнуть от запредельного напряжения. — Мы все здесь оплакиваем героев, — продолжала она, и в её тоне проскользнула едва заметная горечь за несправедливость этого мира. — Мы поем песни о тех, кто стал частью великого круга, о тех, чьи имена будут помнить кланы. Но ты... ты в одиночку оплакиваешь ту, кого остальные даже не успели по-настоящему увидеть. Для них она — лишь еще одна тень «небесных людей», но для тебя она была всем миром. Ты единственный, кто несет в себе её живой, настоящий голос. И я вижу, Паук... вижу сквозь эту маску, как этот голос буквально разрывает тебя изнутри, потому что тебе не с кем им поделиться. Твоя правда здесь никому не понятна, и это делает твою боль невыносимой. Она склонила голову, и её волосы, мягко светящиеся в темноте фосфоресцирующим синим, коснулись его руки, смешиваясь с грязью и мазутом на его коже. — Тебе тяжелее всех, потому что твой траур — одиночный. Весь этот мир, каждый лист и каждая волна сейчас поют торжественную песню о Нетейаме, вознося его к звездам. Но ты один, в абсолютной тишине, поешь свою песню о Лили. И я боюсь, Паук... правда боюсь, что если ты не позволишь мне хотя бы немного помочь тебе нести этот блокнот, если не разделишь со мной хотя бы крупицу этой ноши, ты просто исчезнешь. Эта тишина поглотит тебя, и от тебя не останется ничего, кроме этой скорби. Паук почувствовал, как от её слов внутри него что-то с оглушительным треском надломилось. Это не была просто жалость — Кири сделала то, чего не смог сделать никто другой: она официально признала его право на эту исключительную, «неправильную» и почти запретную для этого места скорбь. В мире На’ви, где смерть считалась лишь возвращением в лоно Матери, где слезы были лишь данью уважения великому кругу жизни, Кири была единственной, кто понимал: для Паука смерть Лили не была возвращением. Она была окончательным, физическим концом света, после которого не остается ни надежды, ни Эйвы — только холодный пепел сожженного будущего. Паук сглотнул, чувствуя, как в горле встал колючий ком. Он долго смотрел на свои дрожащие руки, прежде чем заговорить. Его голос, поначалу хриплый и слабый, постепенно окреп, наполняясь той правдой, которую он так долго прятал в самых темных углах своего сознания. — Я пытался, Кири... правда пытался поговорить с Джейком. И с Ло’аком тоже, — он горько усмехнулся, не поднимая глаз. — Но каждый раз, когда я открывал рот, я видел их глаза. В них столько горя по Нетейаму, что моя боль за Лили кажется... неуместной. Оскорбительной. Я не виню их, клянусь. Нетейам был их кровью, их гордостью, их золотым сыном. Моя потеря на фоне их трагедии — как тихая искра рядом с лесным пожаром. Я понимаю, почему им больнее за него, и я не в обиде. Но это понимание не делает мою пустоту меньше. Оно просто делает её невидимой для всех, кроме тебя. Он покрепче перехватил блокнот, и на его губах появилась слабая, болезненная улыбка — первая за долгое время. — Знаешь, я постоянно сравниваю вас. Вы ведь обе — её дочери, и в то же время вы как день и ночь. Если ты — это покой этого рифа, то Лили была штормом, который ломает мачты. Если ты слышишь шепот Эйвы в каждом листке, то она слышала музыку в скрежете ржавого металла и вое турбин. Она была такой... настоящей. Такой земной. Паук поднял взгляд на Кири, и в его глазах сквозь маску блеснул лихорадочный, почти болезненный огонь воспоминаний. — Она не искала гармонии с миром, Кири. Она не умела «вплетаться» в ритм планеты. Вместо этого она заставляла этот мир работать на себя, подчиняла его своей воле, своим расчетам. В ней было столько того неистового, грубого упрямства, которого нет и никогда не будет ни у одного На’ви. Если ты принимаешь каждый новый день как дар Великой Матери, то она вырывала каждый шанс у судьбы зубами, с боем отвоевывая право на жизнь и на полет. Вы — как два полюса одной планеты, два разных способа быть живыми. И мне так не хватало этого здесь... этого чистого человеческого безумия, этой фанатичной страсти к железкам, чертежам и запаху паленого пластика. Она была единственной, кто не смотрел на меня с жалостью, не видела во мне «спасенного сиротку», которого нужно приютить из милости. Для неё я был напарником. Равным. Просто человеком. Он замолчал на секунду, жадно вглядываясь в лицо Кири, освещенное призрачным светом. Он искал в её мягких чертах, в её спокойном взгляде хоть что-то от той яростной, стихийной энергии, что жила в Лили — ту самую искру Грейс, которая в Кири превратилась в магию, а в Лили — в технологический гений. — Она была моим якорем в том мире, единственной нитью, которая связывала меня с тем, кем я являюсь по рождению, а не по воспитанию. И теперь, когда этот якорь оборван, меня просто уносит течением в открытый океан, где нет берегов. Я благодарен этой планете, благодарен Джейку и Нейтири за то, что не дали мне умереть... но Лили была моей правдой. Моим домом в теле чужака. Паук судорожно выдохнул, и стекло его маски на мгновение запотело. — Говорить об этом тебе, вслух, не пряча глаз — это как наконец-то сделать первый, хриплый вдох после того, как тебя целую вечность держали под водой. Словно я снова стал целым, хотя бы на эти несколько минут. Паук на мгновение замолчал, вглядываясь в бесконечную синеву океана, которая теперь, под холодным светом Пандоры, казалась ему не колыбелью жизни, а огромным, колышущимся саваном, скрывающим под собой слишком много тайн. Он снова перевел взгляд на Кири, и в его глазах, полных горькой, изматывающей нежности, отразилось осознание, которое он месяцами боялся произнести вслух даже в пустоту собственной маски. — Я безумно рад снова быть с вами, Кири. Правда, — его голос надломился, в нем зазвучало почти детское, обнаженное отчаяние. — Я так долго ждал этого момента. В те ночи на корабле, когда железо вокруг давило на меня, я закрывал глаза и видел только твое лицо, Ло’ака, даже Тук... Я грезил этим воссоединением. Я был уверен: стоит мне вернуться в семью, стоит почувствовать тепло вашего костра, и всё снова станет на свои места. Что этот ледяной ком внутри наконец-то растает. Он судорожно сжал кулаки, и костяшки его человеческих пальцев побелели до синевы, резко выделяясь на фоне его смуглой, испачканной в мазуте кожи. — Но теперь, когда я здесь... всё не то. Это как пытаться собрать разбитое зеркало: ты можешь склеить осколки, их вроде бы много, и они все те же, но картинка уже никогда не будет целой. Она вся в трещинах, Кири. Без Лили и без Нетейама это место кажется мне... декорацией. Словно из фундамента вырвали самые тяжелые, краеугольные камни, и теперь всё здание семьи качается, стоит только ветру воспоминаний подуть чуть сильнее. Нетейам был тем, на кого мы все негласно равнялись, нашей силой, нашим идеальным старшим братом, который знал путь. А Лили... Лили была моим собственным отражением в мире, где все остальные — тени великих предков. Без них двоих всё это — это празднование, этот новый рай на рифе, эти песни — ощущается как фальшивка. Красивая, яркая, светящаяся, но совершенно безжизненная. Он горько, почти зло усмехнулся, глядя на Кири сквозь стекло маски, которое снова начало запотевать от его горячего, прерывистого дыхания. В этом тумане на стекле его взгляд казался еще более далеким. — Мы вернулись, Кири, но мы вернулись другими людьми. Теми, кто уже никогда не сможет смотреть на мир без этой тени в углу глаза. И я чувствую себя последним предателем из-за того, что не могу просто радоваться нашей встрече, не могу просто смеяться с Ло’аком у костра. Я смотрю на него и вижу только тень Нетейама, вижу всё то, что он пытается компенсировать. Смотрю на эти чертежи в своих руках — и чувствую присутствие Лили так остро, будто она стоит за плечом и вот-вот хрипло попросит подать ей ключ. И эта двойная потеря... она как стеклянная стена, Кири. Я стою по одну сторону, а вы все — по другую. И мне до жути страшно, что я так и останусь в этом оцепенении, в этом абсолютном одиночестве, сколько бы рук меня ни обнимало. Без них двоих семья — это уже не круг, защищающий каждого внутри. Это просто ломаная, кровоточащая линия, которая ведет в никуда. Кири смотрела на него с такой пронзительной, обнаженной нежностью, что Пауку на мгновение стало трудно дышать; воздух в его маске застоялся, пропитавшись тяжестью невыплаканных слез. В её взгляде не было жалости — той дешевой, пустой и снисходительной жалости, которую он так часто видел у других, и которая всегда заставляла его щетиниться. В её огромных янтарных глазах, светящихся мягким внутренним огнем, отражалось глубокое, почти материнское понимание. Она не пыталась спорить, не пыталась убедить его в том, что «время лечит» или что «всё наладится». Она видела те же острые, рваные трещины на зеркале реальности, о которых он говорил, и не собиралась их маскировать. — Я знаю, Паук, — тихо ответила она. Её голос прозвучал как эхо прибоя в глубокой пещере — мягкий, вибрирующий и пугающе честный. — Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Каждым нервом, вплетенным в этот мир. Она медленно перевела взгляд на горизонт, где небо сливалось с океаном в бесконечной чернильной синеве, усеянной искрами звезд. Там, в этой пустоте, затаились их общие призраки. — Наша семья... она больше не цельная. И она никогда не будет прежней. Никогда. После потерь такого масштаба старый мир не просто ломается — он рассыпается в прах, в мельчайшую звездную пыль. Мы все пытаемся притворяться, что склеиваем осколки, что всё еще можно вернуть на круги своя, но правда в том, что мы строим нечто совершенно новое на руинах того, что было. И это новое — оно всегда будет со шрамами. На каждом слове, на каждом объятии будет видна эта спайка, этот след от того, чего не вернуть. Кири снова посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень той самой «стерильной» боли, о которой она думала раньше — боли от того, что Лили была частью её духа, но так и не стала частью её памяти. — Мы все изменились. Ло’ак стал тише, его ярость сменилась глухим, тяжелым ожиданием нового удара. Он больше не бунтует, он просто... ждет. Отец... он словно стал каменным изнутри. Он заковал себя в броню из ответственности, боясь, что если он проявит хоть каплю слабости, мы все рухнем в бездну вслед за ним. А я... — она горько улыбнулась. — Я слышу их голоса в Эйве, я вижу их лица в танце лесных духов, но это не заменяет мне их присутствия здесь. Это не заменяет тепла руки на плече. Ты не один в этом «предательстве», Паук. Мы все чувствуем себя чужими в этом празднике жизни, потому что огромный кусок нашей собственной жизни ушел под воду вместе с ними. Она протянула свою синюю руку и на этот раз уверенно накрыла его ладонь своей. Её кожа была прохладной и невероятно гладкой, как мокрый речной камень, отполированный вечностью. Этот физический контакт, такой простой и такой реальный, подействовал на Паука как заземление — он почувствовал, как бешеная дрожь в его теле начинает затихать. — Семья — это не идеальный круг, который должен оставаться безупречным, — прошептала она, склонив голову к нему так близко, что он мог видеть мелкие точки биолюминесценции на её лице. — Это сплетение душ. Сложное, неровное, живое. И даже если две нити вырваны с корнем, узоры, которые они оставили в ткани наших жизней, навсегда вплетены в нас. Лили и Нетейам не стоят «по ту сторону» стены, Паук. Они не призраки, преграждающие нам путь. Они — та самая стена, которая удерживает нас сейчас от того, чтобы окончательно сорваться в пропасть. Они — наша общая, священная тишина. И тебе не нужно нести её в одиночку. Я здесь. Я держу тебя. Кири почувствовала, как по телу Паука прошла последняя, затухающая волна дрожи — так уходит разрушительный тропический шторм, оставляя после себя лишь изломанный, мокрый берег и оглушительную, прозрачную тишину. Она медленно, почти неохотно убрала руку с его ладони, но не разорвала ту невидимую, тончайшую нить доверия, что сплелась между ними в этот час на краю океана. — Пошли обратно, Паук, — негромко проговорила она. В её голосе теперь звучала мягкая, непреклонная настойчивость, какая бывает только у старших сестер, знающих, когда битва должна быть окончена. — Уже слишком поздно. Ночь забирает последние силы, которые ты так яростно тратил на свою печаль. Завтра тебе понадобится каждый грамм твоей воли. Она поднялась на ноги — грациозно, бесшумно, словно сама была частью этого мерцающего прибоя, — и протянула ему свою ладонь. Паук ухватился за неё, как за спасательный трос. Когда он встал с плетеного настила, его тело пронзила странная, свинцовая тяжесть. Казалось, все те слова, что он вытолкнул из себя, действительно обладали физическим весом, весили целые тонны, и теперь, покинув его губы, оставили после себя лишь звенящую, вакуумную пустоту в груди. — Я сделаю тебе настой, — добавила Кири, когда они медленно побрели по скрипучим мосткам в сторону спящих маруи. — Я соберу те травы, что прячутся в тени глубоких ущелий, вдали от солнечного света. Они пахнут сырой землей, сном и сладким забвением. Она говорила ритмично, словно убаюкивая его саму дорогу. — Ты выпьешь его, и наконец-то сможешь поспать. По-настоящему. Без этих лихорадочных видений, без преследующих тебя теней и шепота призраков. За все эти бесконечные, черные два дня, что ты не позволял себе сомкнуть глаз, боясь упустить память о них. Она на мгновение остановилась и взглянула на него сбоку. При свете звезд было видно, как пугающе глубоко запали его глаза, какими резкими и острыми стали скулы под пластиковым ободком маски. — Твоё тело — это твой единственный дом на Пандоре, Паук. Другого у тебя нет. И если ты позволишь этому дому сгореть дотла от истощения, Лили этого не простит. Она никогда не любила слабость. Она любила твою ярость, твою силу, твой вечный огонь, а не эту выжженную скорбь, которой ты себя пытаешь. Идём. Эйва заберет твои мысли в свой великий поток, а я... я позабочусь о твоем покое здесь, на земле. Паук лишь молча кивнул. Его пальцы всё еще сжимали блокнот, прижимая его к груди, но в этом жесте больше не было той судорожной, предсмертной хватки. Впервые за долгое время сама мысль о сне, о временном небытии, не вызывала у него панического страха. Теперь он знал: если он закроет глаза, мир Лили не исчезнет. Потому что в этой синей, бездонной ночи он больше не был единственным, кто несет в себе её имя. Они медленно двинулись по узким, пружинящим мосткам, которые тянулись над спящей водой рифа. Кири не пошла впереди, указывая путь, и не осталась позади — она просто переплела свои тонкие, длинные пальцы с его ладонью, уверенно ведя его за собой. Паук шел на полшага позади, и это положение ведомого впервые не вызывало в нем протеста. Он наблюдал за ней с болезненным вниманием, фиксируя каждую деталь её образа, которая раньше ускользала от него за пеленой собственной боли. Он смотрел на её ровную, прямую спину, на то, как её светящиеся косы мягко покачиваются в такт шагам, рассыпая вокруг призрачные синие искры. В этом движении не было суеты — только текучесть самой Пандоры. Он смотрел на её затылок, на гибкую, изящную линию плеч, и чувствовал, как внутри него что-то разжимается. Впервые за долгое время его не терзало жгучее чувство вины за то, что он здесь, в этом сияющем покое, а Лили — нет. Словно Кири своим присутствием легализовала его право просто дышать. Это касание — теплое, живое, лишенное всякого подтекста или осуждения — принесло ему странное, почти пугающее спокойствие. Оно ощущалось как заземление. Впервые его «тараканы», те самые кричащие, нестройные голоса в голове, твердившие о его никчемности, о его статусе «дефектного На’ви» и вечного чужака, внезапно замолкли, оглушенные этой тихой уверенностью Кири. Его изменения были почти физическими: дыхание в маске стало глубже и ровнее, узел в солнечном сплетении начал медленно распускаться. Рука Кири в его руке была не просто жестом поддержки; она была осязаемым доказательством того, что он не один на один со своим безумием. Она приняла его без остатка: вместе со всей его черной меланхолией, мазутом на коже и «неправильной», неудобной для семьи Салли скорбью. Она не пыталась его «починить» или переделать под стандарты клана — она просто шла рядом. Паук поймал себя на мысли, что в его жизни всегда было два солнца, два света, которые удерживали его сознание от окончательного ослепления во тьме. Кири была светом веры — тихим, вечным, почти мистическим. Она была тем мягким сиянием, которое пробивается сквозь толщу океанской воды или через густую листву джунглей, напоминая, что за пределами боли есть нечто бесконечное, есть высший смысл и абсолютный покой. Она верила в его душу даже в те моменты, когда он сам считал её дешевой пластиковой подделкой, бракованным человеческим продуктом. Её свет был вертикальным — он тянул его вверх, к Эйве, к небу. А Лили... Лили была светом маяка в шторм. Яростным, ослепляющим, бьющим прямо в зрачки сквозь ледяные брызги и соленую взвесь. Её свет никогда не обещал покоя — он указывал единственный верный путь через хаос. Он заставлял его бороться, сдирать кожу на руках, грести изо всех сил и не сметь сдаваться, когда всё вокруг рушится и идет ко дну. Она была той короткой, ослепительной вспышкой, которая освещала острые, смертоносные скалы лишь для того, чтобы он успел повернуть руль и не разбился о них в щепки. Её свет был горизонтальным — он удерживал его на плаву в реальности. Сейчас, идя вслед за Кири по пружинящим доскам, Паук чувствовал, как эти два света — два фундамента его личности — наконец-то перестали конфликтовать внутри него. Они больше не разрывали его душу в разные стороны. Один свет медленно погас, оставив после себя лишь глубокое, теплое тление в памяти, подобно углям костра, который согревал его всю жизнь. А другой — тот, что вел его сейчас к жилым маруи — становился всё отчетливее, оберегая его от длинных ночных теней. Он крепче, почти неосознанно, сжал ладонь Кири, пробуя эту новую реальность на ощупь. Она не обернулась, не нарушила тишину лишним словом, но он почувствовал, как её длинные пальцы в ответ едва заметно дрогнули, сжимая его руку в ответном импульсе. Это было короче вздоха, но значило больше тысячи молитв. Она знала. Она слышала его внутреннюю тишину и не боялась её. Этого короткого подтверждения было достаточно, чтобы Паук наконец-то перестал оглядываться назад. Он сделал следующий шаг, чувствуя, как тяжесть блокнота в другой руке становится не бременем, а частью его самого — спокойной и принятой. Однако это новообретенное спокойствие оказалось хрупким, словно первый тонкий лед на поверхности пресного озера. Чем дальше они шли по пружинящим мосткам, тем сильнее в него вплеталось другое чувство — неописуемое, липкое волнение, которое начало вступать в резкий, почти физически болезненный конфликт с той тишиной, что только что воцарилась в душе Паука. Это не было похоже на его привычные «тараканы», не было внутренним голосом вины или эхом старых травм. Это было нечто внешнее, первобытное и злое — тяжелый взгляд из темноты, заставляющий волоски на его затылке встать дыбом, а кожу покрыться мурашками под тонким слоем синей краски. Чем ближе они подходили к жилым маруи клана, тем острее, почти осязаемо становилось это ощущение. Воздух вокруг них словно сгустился, превращаясь в невидимый, давящий кисель, через который становилось всё труднее продираться. Пульсация рифа, обычно мерная, глубокая и убаюкивающая, теперь казалась сбивчивой, тревожной, как паническое сердцебиение загнанного зверя, чувствующего приближение хищника. Биолюминесценция воды под ногами начала нервно мигать, сменяя мягкий лазурный цвет на резкие, рваные вспышки. Кири и Паук почувствовали это одновременно, словно между ними прошел электрический разряд. Их переплетенные пальцы судорожно сжались, костяшки побелели, передавая друг другу этот немой, кричащий импульс тревоги. Она больше не вела его за собой той уверенной, почти божественной походкой — её шаг стал тяжелым, спотыкающимся, неуверенным. Они невольно замедлили ход, пока и вовсе не остановились в нескольких десятках метров от входа в свою хижину, застыв как вкопанные посреди открытого пространства мостков. Паук почувствовал, как в груди, выжигая едва затянувшиеся раны, снова начал разгораться холодный пожар. Это волнение не имело имени, у него не было лица, но оно было настолько интенсивным и плотным, что перекрывало собой всё: и соленый запах ночного моря, и успокаивающий аромат лесных трав, исходивший от Кири. Оно шло оттуда, из вязкой темноты маруи, где за тонкими плетеными стенами скрывалось что-то — или кто-то, — что навсегда должно было изменить этот вечер, расколов его жизнь на «до» и «после» еще раз. — Паук... — едва слышно, на самом пределе слышимости выдохнула Кири. Её зрачки расширились до предела, практически полностью поглощая золото янтарных глаз, а точки биолюминесценции на скулах и лбу замерцали в унисон с её прерывистым, коротким дыханием. Она чувствовала через саму почву Пандоры, через вибрации воздуха, что великое равновесие, к которому они так стремились, снова грубо нарушено. Тот хрупкий покой, который она только что подарила ему у воды, был лишь кратким затишьем перед штормом, перед чем-то неотвратимым и неизбежным. Паук и Кири замерли перед самым входом, разделенные с внутренним пространством маруи лишь тонким плетением тяжелого, грубого полога. Паук чувствовал, как его сердце сходит с ума, колотясь о ребра, словно пойманная в силки лесная птица, а ладонь, судорожно сжимающая руку Кири, стала холодной и влажной. Это необъяснимое, густое волнение теперь не просто вибрировало в воздухе — оно превратилось в физический груз, давящий на грудную клетку так сильно, что каждый вдох давался с хрипом. Он медленно, почти через силу, преодолевая сопротивление собственного инстинкта самосохранения, протянул свободную руку к краю полога. Пальцы коснулись сухих, жестких волокон, и по телу мгновенно пробежал очередной электрический разряд ледяной тревоги. Посмотрев на Кири, он увидел в её глазах то же самое: застывший, кристально чистый, почти первобытный страх перед неизвестным. Резким, но осторожным движением, словно срывая пластырь с раны, Паук отодвинул тяжелую завесу. Они оба застыли на пороге, напряженные, как взведенные курки, готовые к чему угодно — к яростному нападению, к страшному окровавленному известию, к присутствию незримого врага. Но внутри их не ждало ничего из того, что рисовало их воспаленное, измученное горем воображение. Маруи встретила их привычным, обманчиво мирным домашним покоем. В центре очага негромко, уютно потрескивали дрова, его рыжие, теплые отсветы лениво и размеренно плясали по плетеным стенам и аккуратно расстеленным циновкам. На низком деревянном столике стояла обычная, забытая кем-то чаша с фруктами, а в углу, как и всегда, ровными рулонами лежали их спальные сетки. Пахло сушеной рыбой, терпкой солью и древесным дымом — родные, въевшиеся в кожу запахи их повседневной жизни на рифе. Ни чужаков, ни следов борьбы, ни зловещих фигур в углах. Тишина была глубокой, неподвижной и на первый взгляд — совершенно безвредной. Но это видимое, стерильное благополучие не принесло облегчения. Напротив, оно лишь до предела усилило то липкое, тошнотворное чувство «неправильности», которое гнало их сюда от самого берега. Паук сделал первый неуверенный шаг внутрь, не выпуская пальцев Кири, и его взгляд, острый и лихорадочный, заметался по углам. Всё было на своих привычных местах, до последней мелочи, но само пространство маруи казалось... мутировавшим. Словно из комнаты неведомым насосом выкачали весь смысл и жизнь, оставив лишь пустую, бездушную оболочку привычных вещей. Чувство внешнего присутствия — того самого «тяжелого, сверлящего взгляда» — не исчезло; оно просто затаилось, растворилось в танцующих тенях очага, став от этого еще более зловещим и осязаемым. — Здесь никого нет, — едва слышно прошептал Паук. В этой вакуумной тишине его голос прозвучал неестественно громко, как треск сухого дерева под тяжелым сапогом. — Но почему тогда... Он не закончил фразу, горло перехватил спазм. Кири стояла рядом, её плечи были приподняты и напряжены до предела, а взгляд застыл, прикованный к пустому пространству у самого огня. Она не видела никакой физической угрозы глазами, но её связь с Эйвой, её обостренное восприятие мира вибрировало на самой высокой, болезненной ноте, какую только можно выдержать. — Оно не ушло, Паук, — так же тихо, почти одними губами отозвалась она. Её пальцы в его руке теперь дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью. — Оно здесь. Прямо здесь, в этом воздухе, вместе с нами. Просто... мы не там ищем. Мы смотрим глазами, а нужно — сердцем. Это было в сотни раз хуже, чем явная, открытая угроза. Это ощущалось как невидимая удавка, которая продолжала медленно и неумолимо затягиваться на их шеях в этой пустой, залитой теплым светом комнате. Предчувствие, что этот вечер — и вся их прежняя жизнь — уже никогда не будут прежними, превратилось в гранитную уверенность: что-то фундаментальное, какой-то невидимый стержень их реальности безвозвратно сломался, даже если внешне всё выглядело нетронутым и мирным. Они стояли неподвижно, пытаясь расшифровать эту тишину, как зашифрованное послание. Паук, действуя на автомате, медленно подошел к своему спальному месту и бережно, словно святыню, положил блокнот на циновку. Но как только он выпрямился, его взгляд зацепился за то, чего здесь быть не должно — по крайней мере, не в таком виде. Когда он снова, уже второй раз за последние несколько минут, медленно обвел помещение глазами, его внутренний радар, отточенный годами выживания на базе, буквально взвыл. В глубокой тени у дальней стены маруи, куда почти не доходил ласковый свет очага, стоял массивный стальной кофр — личный военный ящик Джейка Салли. Его тяжелая, бронированная крышка была откинута под неестественным, хищным углом, обнажая нутро из темного ударопрочного пластика. От этого ящика исходила почти физическая, пульсирующая угроза. Он казался инородным телом в органическом, уютном полумраке хижины — куском холодного, мертвого железа, вырванным из чрева боевого вертолета и брошенным здесь как напоминание о войне. От него веяло порохом, старой оружейной смазкой и чем-то еще — специфическим, липким предчувствием близкого насилия, которое Паук узнал бы из тысячи других запахов. Они подошли к нему синхронно, плечом к плечу, завороженные этим металлическим оскалом. Кири нахмурилась, вглядываясь в содержимое: там в строгом, почти стерильном порядке, как на параде, лежали запасные обоймы, какие-то датчики, нож в потертых ножнах и старый планшет Грейс с исцарапанным экраном. Для неё всё выглядело обыденно — просто сложные и непонятные инструменты отца, «небесные» артефакты его прошлого, которые она видела сотни раз. Она не заметила ничего предосудительного, кроме того, что ящик оставили открытым, словно в спешке. Но Паук... Паук смотрел совсем иначе. Его взгляд, обученный различать типы боеприпасов по цвету маркировки, мгновенно просканировал ряды снаряжения и замер. Он не просто смотрел на то, что лежит внутри. Он увидел то, чего там не хватало. Пустота в самом центре кофра — там, где поролон повторял изгибы опасного металла — ударила его сильнее, чем если бы там лежала граната с выдернутой чекой. В его памяти мгновенно всплыла схема идеально подогнанного, анатомически точного углубления, которое сейчас зияло черной, бездонной дырой, крича об исчезновении самого важного элемента этой стальной экосистемы. Его сердце пропустило удар, а ладони мгновенно стали ледяными. Кири склонилась над ящиком, и неровный, оранжевый свет очага позолотил её озадаченное лицо, выхватывая тонкие черты и мерцающие точки биолюминесценции на скулах. Она медленно, почти осторожно вела кончиками пальцев вдоль пустых пазов, в которых раньше покоилось снаряжение. Шершавый поролон казался ей просто странной подстилкой, но для Паука это был четкий оттиск надвигающейся беды. — Здесь... как будто чего-то не хватает, — прошептала она, недоуменно хмурясь и всматриваясь в тени на дне кофра. — Какое-то пустое место в самом центре. Паук? Может, отец просто взял какой-то прибор? Навигатор или... Паук не шевелился. Он вглядывался в черный поролон, который, словно посмертная маска, сохранил четкий, хищный контур приклада, затвора и длинного, безжалостного ствола. Эта пустота в его глазах не была просто «местом» — она была зияющей раной на теле их хрупкого мира, предвестником катастрофы, которую На'ви не могли даже вообразить. — Винтовки, — выдохнул он. Голос прозвучал надломленно, едва слышно, словно он боялся, что произнесенное вслух слово окончательно сделает этот кошмар реальностью. — Одной из новых М4. Её нет. Кири недоуменно моргнула, переводя взгляд с ящика на Паука. Она всё еще не чувствовала той ледяной дрожи, что сковала его тело, не слышала того оглушительного звона в ушах, который сопровождал его озарение. — Ну и что? — она слегка пожала плечами, и в её жесте было столько невинности, что Пауку захотелось закричать. — Ты же сам видел, он днем их все доставал. Наверное, просто решил почистить или смазать... Ты же знаешь, как отец помешан на порядке. Может он проверяет прицел. Тем более, старая винтовка отца ведь давно на дне океана, еще с той битвы... она замолчала навеки. А эти... он сам сказал, что они полностью исправны и заряжены. Зачем ему чистить то, что и так готово к использованию? Эти слова — «полностью исправны» и «готовы к использованию» — ударили Паука в самое сердце, выбивая остатки воздуха из легких. В его голове, приученной к холодной и жестокой логике выживания среди солдат, мгновенно начали прокручиваться сценарии, один страшнее другого. Он «видел» эту сцену так ярко, будто сам стоял в углу маруи, скрытый тенями, за спиной того, кто это сделал: ночь, густые, вязкие тени, и чья-то рука — не огромная синяя ладонь воина, а более тонкая, со сбитыми костяшками и следами недавней боли, дрожащая не от тяжести металла, а от удушающей, черной ярости — тянется к ящику. Пальцы касаются холодного вороненого ствола. Тихий, почти интимный, металлический щелчок затвора, загоняющего патрон в патронник. Это не звук чистки оружия. Это звук того, как кто-то взводит курок своей собственной судьбы, подписывая себе смертный приговор. — Зачем она ему сейчас, ночью? — продолжала Кири, отчаянно цепляясь за здравый смысл и пытаясь найти оправдание отцу. — Может, он боится нападения? Но в деревне тихо, Меткайина спокойны... Паук не слышал её. Перед его глазами, как проклятая кинопленка, всплыл другой кадр, случившийся всего пятнадцатьц минут назад. Он вспомнил, как Ло’ак прошел мимо него по мосткам. Ло’ак даже не повернул головы, не зацепился взглядом за друга, который всегда был рядом. Он шел «в тупую», глядя сквозь пространство, сквозь людей, сквозь саму жизнь. А под мышкой у него был длинный, неуклюжий сверток, обмотанный куском старой, грубой мешковины. Тогда Паук подумал, что это просто очередная вещь Нетейама — его плащ или памятная безделушка, которую Ло’ак хочет спрятать от глаз, чтобы не бередить общую рану. Но теперь эта деталь впилась в его сознание раскаленной иглой. Тяжесть того свертка. То, как Ло’ак прижимал его к себе — не как память, а как единственный аргумент в споре со смертью. Дыхание Паука стало свистящим и редким, его экзомаска едва справлялась с лихорадочным ритмом. Зрачки сузились, превратив глаза в два черных колодца, в которых отражался только ужас. Он резко застыл, чувствуя, как внутри него с грохотом рушатся стены того призрачного дома, который они пытались построить здесь. Догадка прошила его насквозь ледяным током, парализуя конечности. Если бы винтовку взял Джейк, он бы взял её открыто, с тем тяжелым достоинством, которое носит в себе Торук Макто. Но если винтовка «готова к использованию» исчезла тайком, под покровом темноты и мешковины... И если Ло’ак ушел во тьму, не сказав ни слова даже тем, кого любил... — Это не отец, — прошептал Паук. Голос его надломился, стал хриплым и чужим, словно он выталкивал слова через силу, преодолевая сковавшую челюсть судорогу. — Кири... винтовка нужна была не Джейку. Он замер, уставившись в пустой ложемент, и в этот момент окружающий мир перестал для него существовать. Перед его глазами, словно в калейдоскопе чистого, незамутненного ужаса, начали складываться детали пазла, который он до этого мгновения подсознательно боялся собирать. Паук видел его — прямо сейчас, в этот самый миг. Одинокая, сгорбленная фигура в густых тенях прибрежных скал. Подросток, ослепленный не жаждой искупления или мести, а единственным желанием — прекратить эту невыносимую, разрывающую на части внутреннюю боль. В руках Ло’ака это «гремящее железо» было не защитой и не оружием воина. Оно было его кратчайшим путем к брату. Его пропуском в один конец. — Паук? — Кири испуганно отпрянула. Она почувствовала, как под её ладонью его предплечье превратилось в холодный, мертвый гранит, а кожа покрылась липким потом. — Что ты понял? Почему ты так на меня смотришь?! Твой взгляд... он пугает меня больше, чем этот пустой ящик! Паук молчал, не в силах вытолкнуть из перехваченного горла этот колючий, удушающий ком правды. Он понял, что обманчивая тишина этого вечера была лишь кратким затишьем перед взрывом, который окончательно разнесет их семью на куски. И этот взрыв уже начался, там, в темноте за пределами рифа, где Ло’ак в эту самую секунду сжимает в ладонях холодную, готовую к бою сталь. — Он не пошел воевать, Кири, — наконец выдохнул Паук, и его голос сорвался на свистящий хрип. — Он не пошел искать мести «небесным людям». Он резко обернулся к ней, и в его расширенных зрачках Кири увидела такое беспросветное отчаяние, от которого у неё физически перехватило дыхание. Паук мертвой хваткой вцепился в её руки, его пальцы, холодные и влажные, дрожали мелкой, лихорадочной дрожью, передавая ей этот первобытный ужас. — Ло’ак... он на пределе. Ты же видела его лицо, Кири? Он не просто плакал. Он словно выгорел дотла, — голос Паука стал свистящим, почти сорванным. — Он винит себя в том, что Нетейама больше нет. Каждой гребаной клеткой своего тела он верит, что это его вина. И теперь он просто... он не хочет больше нести этот груз. Понимаешь? Он взял винтовку не для того, чтобы сражаться. Он взял её, чтобы заставить эту тишину в своей голове замолчать навсегда. Слова повисли в тяжелом, неподвижном воздухе маруи, как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Кири пошатнулась, её лицо приобрело землистый оттенок, а зрачки расширились так сильно, что радужка почти исчезла. Мир вокруг неё качнулся — уютная хижина внезапно превратилась в холодный склеп. — Нет... нет, Ло’ак не мог... — зашептала она, отчаянно качая головой. Её голос был едва слышен за шумом крови в ушах. — Он бы не стал... Эйва бы не допустила такой тьмы в его сердце... — Мог! — почти вскрикнул Паук, срываясь с места. — Ты не понимаешь человеческое оружие, Кири! Оно не для охоты, оно для смерти. И Ло’ак это знает. Он в смертельной опасности, и самый страшный его враг сейчас — не Куоритч, а он сам. Он прошел мимо меня, понимаешь? Шел, не видя ничего перед собой, прижимая этот проклятый сверток к боку так, будто в нем была спрятана его единственная надежда на покой. Я видел его взгляд — в нем не было ярости, в нем не было жизни. Там была только пустота. Бездонная, черная пустота, которая засасывает всё живое. Паук вылетел на настил маруи, лихорадочно озираясь по сторонам. Ночной океан, обычно такой мирный и ласковый, теперь казался ему вязким, чудовищным болотом, скрывающим в себе беду. Биолюминесценция воды мерцала холодным, безразличным светом. В его голове пульсировала одна-единственная, сводящая с ума мысль: Ло’ак там, в этом призрачном сумраке, один на один с холодным, заряженным железом, которое не прощает ошибок. И у него остались считанные минуты, прежде чем его отчаяние станет окончательным и бесповоротным. — Скорее! — крикнул он застывшей в оцепенении Кири, чей взгляд был прикован к пустому месту в ящике. — Если мы не успеем в ближайшие минуты, Джейк Салли потеряет второго сына сегодня ночью. Но на этот раз он потеряет его не в бою... он потеряет его в темноте собственного горя. И мы будем теми, кто стоял рядом и ничего не сделал! Он не ждал ответа и не оглядывался. Паук сорвался с места, перепрыгивая через препятствия, чувствуя, как драгоценное время утекает сквозь пальцы, словно песок. В тишине рифа, за шумом прибоя, ему уже мерещился этот роковой, сухой щелчок взводимого курка — звук, который навсегда разделит их жизнь на «до» и «после». *** Ло’ак шел по самой кромке прибоя, там, где фосфоресцирующая пена лизала его щиколотки короткими, холодными всполохами. Вода казалась ему жидким свинцом — густым, липким и безразличным. Каждый шаг давался с трудом: мокрый песок под ногами был тяжелым и вязким, он словно засасывал его, пытаясь удержать, замедлить, отговорить от каждого последующего движения. Но Ло’ак не чувствовал этого сопротивления. Он вообще больше ничего не чувствовал, кроме глухой, пульсирующей пустоты там, где раньше было сердце. Винтовка в его руках, обмотанная в несколько слоев грубой, вонючей мешковины, пахла солью и оружейным маслом. Этот запах «небесных людей» — резкий, химический, мертвый — был сейчас единственным, что связывало его с реальностью. Холодный металл проступал сквозь тонкую ткань, обжигая кожу ладоней, но этот ожог был Ло’аку почти приятен. Он шел, глядя прямо перед собой остекленелым, неживым взглядом. Огромный, дышащий мир вокруг него — с его мерцающими лесами, шепотом листвы и далеким блеском звезд — превратился в выцветший, серый эскиз. Биолюминесценция рифа, обычно такая яркая, теперь казалась ему лишь дешевым неоновым светом, который раздражал глаза. Он отошел опасно далеко от поселения Меткайина, туда, где мягкие песчаные отмели сменялись острыми зубами скал, круто обрывавшихся в просторный, безмолвный океан. Здесь, на этой границе миров, не было слышно ни смеха детей, ни перекличек воинов, ни уютного треска домашних очагов. Только мерный, равнодушный рокот прибоя, разбивающегося о камни где-то далеко внизу. Природа Пандоры, которую он всегда считал живой и чуткой, сегодня обернулась к нему холодной спиной. Великая Мать не шептала ему через шелест волн, не направляла его ласковым дуновением ветра в спину. Она была безразлична. Миллиарды связей Эйвы пульсировали вокруг, передавая сигналы радости, охоты и жизни, но для одного изломанного, тонущего в вине сердца в этой сети не нашлось места. Океан дышал, лес рос, планета жила — и всё это происходило так, словно Ло’ака Салли никогда не существовало. Ло’ак остановился на самом краю утеса, там, где выступ скалы нависал над бездной, как занесенный нож. Он медленно, с какой-то старческой усталостью в коленях, опустился на камни. Грязная мешковина с тихим, сухим шорохом соскользнула вниз, обнажая то, что он так старательно прятал. В призрачном лунном свете Полифема карабин М4 блеснул своим хищным, матовым боком. Оружие «небесных людей» выглядело здесь, среди древних камней и соленых брызг, как оскал чудовища. Оно было анатомически точным, эффективным и абсолютно мертвым. Ло’ак провел ладонью по вороненой стали, чувствуя её безупречную, механическую гладкость. В этой тишине, нарушаемой лишь гулом воды, он видел только одно: зияющую пустоту впереди. Он знал, что Паук и Кири где-то там, в тепле маруи, но они казались ему бесконечно далекими, существами из другой, уже прожитой жизни. Здесь, на краю, был только он и это «гремящее железо» — его последний, единственный способ исправить всё то, что он разрушил. Ло’ак сидел на самом краю, там, где острые камни впивались в кожу, но эта физическая боль была лишь жалким отзвуком того пожара, что бушевал у него в груди. Он смотрел на винтовку, и в его глазах отражалось холодное мерцание стали. — Ты всегда говорил, что я приношу только беду, отец, — прошептал он в пустоту. Голос был сухим, надтреснутым, лишенным всякой надежды. Ветер тут же подхватил эти слова, унося их в безбрежную темноту океана, словно Пандора торопилась стереть само его существование. — Ты говорил, что я должен быть как он. Идеальным. Послушным. Сильным... Ло’ак внезапно замолчал. В этой паузе мир вокруг словно схлопнулся, оставив его наедине с пульсирующей в висках тишиной. Он вспомнил взгляд Джейка — взгляд, в котором застыло не сочувствие, а бесконечное, выжигающее разочарование. Воздух застрял в легких, превратившись в колючий комок. Тяжелая, обжигающая слеза медленно скатилась по его щеке, оставляя влажный след на синей коже, и сорвалась вниз, в бездну, где её тут же поглотила соленая пена. — Мертвым. Ты ведь это имел в виду, да? — его губы искривились в горькой, болезненной усмешке, больше похожей на оскал раненого зверя. — Нетейам стал для тебя идеальным только тогда, когда перестал дышать. Только тогда он перестал совершать ошибки. Только тогда он стал тем сыном, которого ты всегда хотел видеть. Он опустил взгляд на свои руки — на лишний палец, который всегда напоминал ему, что он «чужой», что в нем течет кровь демонов. Пальцы судорожно сжали холодный приклад, и это прикосновение было окончательным. — Я просто освобождаю место, отец, — его голос упал до едва различимого шелеста, заглушаемого рокотом волн. — Теперь в твоей маруи будет идеальная тишина. Больше никаких «разочарований». Больше никакой беды. Он коснулся пальцами затвора. Холодное железо послушно и хищно щелкнуло под его рукой, загоняя патрон в патронник. Этот звук — механический, окончательный — отозвался в его костях. Ло’ак посмотрел вниз, туда, где за горизонтом, в толще священных вод, покоилось тело брата. — Он там совсем один, — всхлипнул он, и плечи его задрожали. — Ему там одиноко, я знаю. Он всегда присматривал за мной, всегда подставлял плечо, вытаскивал меня из каждой грязи, в которую я влипал... А теперь он там, а я здесь. И это неправильно. Я сам приду к нему, брат. Так будет честно. Без меня в маруи наконец-то станет тихо. Тебе больше не придется кричать на меня, отец. Тебе не придется краснеть за сына, который вечно всё портит. Его мысли коснулись матери, и Ло’ак зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кроваво-красные пятна. От этого воспоминания в груди вспыхнула резкая, невыносимая боль, по сравнению с которой раны от пуль казались лишь легким зудом. Он отчетливо, до мельчайших деталей, представил её лицо в тот момент на скале: искаженное судорогой отчаяния, лишенное всякой надежды, и тот надрывный, нечеловеческий крик, который, казалось, расколол само небо над океаном. Крик матери, у которой вырвали сердце. — Прости, мама... — его голос превратился в едва различимый, сухой шелест, который тут же тонул в рокоте прибоя. Он представил, как Нейтири заходит в маруи и видит его пустое место. Ло’ак до боли в пальцах сжал холодную сталь винтовки. В его истерзанном сознании забилась мысль, что его существование — это лишь бесконечная череда шрамов на её душе. — Ты потеряла одного сына из-за моей глупости, из-за моей вечной жажды что-то доказать... — он всхлипнул, и плечи его мелко задрожали. — Второй... второй просто освободит тебя от вечного страха. От этого ожидания новой беды, которую я обязательно принесу, если останусь. Он вспомнил, как она смотрела на него раньше — с любовью, в которой всегда сквозила тревога. Теперь он видел себя её глазами: не ребенком, а неисправным механизмом, который ломает всё, к чему прикасается. — Я — черная дыра, мама. Я просто пустота, которая высасывает из тебя свет, — Ло’ак прижал лоб к холодному, пахнущему маслом стволу. — Без меня ты сможешь наконец оплакать Нетейама. Без меня ты сможешь просто... дышать. Спи спокойно. Я больше не причиню тебе боли. В этот момент он чувствовал себя абсолютно правым. Его искаженное горем сознание рисовало картину мира, где его отсутствие — это величайший дар для матери, единственный способ вернуть ей покой, который он сам же и разрушил. Затем перед глазами всплыла Тук. Маленькая, вечно смеющаяся Туктирей, чьи огромные, полные искреннего восторга глаза всегда искали его в толпе. Он вспомнил, как она тянула к нему свои крошечные руки, доверчиво хватаясь за его хвост или пальцы, ища защиты от ночных шорохов или ожидая очередной глупой шутки, которая заставит её заливисто хохотать на всю деревню. Для неё он был не «разочарованием» и не «неудачником». Для неё он был просто старшим братом. И это воспоминание ударило по нему больнее, чем отцовский гнев. — Прости, маленькая... — Ло’ак сжал зубы так, что они заскрежетали, а челюсть свело от невыносимого напряжения. Он представил, как Тук будет искать его утром. Как она будет заглядывать в углы маруи, ожидая, что он выпрыгнет и напугает её, как делал это сотни раз. Но внутри него всё выгорело. Он чувствовал себя пустым сосудом, в котором не осталось ничего, что он мог бы ей дать. — Я не смогу стать для тебя тем, кем был Нетейам, — выдохнул он, и его голос сорвался на мучительный шепот. — Я никогда не дам тебе того тепла, той нерушимой уверенности в том, что завтрашний день будет безопасным. Я не он, Тук... Я никогда не стану твоей опорой, на которую можно опереться и не упасть. В его сознании образ сестры померк, накрытый тяжелой, черной пеленой его собственного отчаяния. Ему казалось, что его присутствие в её жизни — это яд, который медленно отравляет её детство. — Я лишь тень, — Ло’ак зажмурился, чувствуя, как по лицу бегут новые, жгучие слезы. — Тень, которая накрывает твою радость и гасит твой свет. Ты забудешь меня, Тук... ты еще слишком маленькая. Рана затянется, и ты даже не вспомнишь мое имя. Ты будешь помнить только Нетейама — сильного, смелого, настоящего. А я просто исчезну, как ночной туман над океаном. Так будет лучше. Всем... всем вам будет намного лучше без этой черноты внутри семьи. Он верил в это. В эту секунду он был абсолютно убежден, что его исчезновение — это последний акт любви, который он может совершить для своей маленькой сестры. Чтобы она росла в мире, где больше нет его ошибок, его вечного чувства вины и его боли. Мысли о Кири возникли в его сознании внезапно, словно тихий, мерцающий свет глубоко под водой. Ло’ак замер, и на мгновение его палец перестал давить на холодный металл спускового крючка. Кири. Его странная, мудрая и такая ранимая сестра, которая всегда слышала то, чего не слышали другие. — Кири... — сорвалось с его губ вместе с облачком пара. — Ты ведь услышишь, да? Ты почувствуешь это раньше всех. Он представил её лицо — вечно обращенное к лесу или к звездам. Она всегда знала, когда ему плохо, даже если он огрызался и прятался за маской безразличия. Она видела его насквозь. — Ты всегда говорила, что я особенный, — Ло’ак горько усмехнулся, и эта усмешка больше походила на судорогу. — Ты пыталась найти во мне свет, которого здесь никогда не было. Ты шептала мне, что Эйва любит всех своих детей... Но посмотри на меня теперь, Кири. Какая мать полюбит того, кто разрушает всё, к чему прикасается? Он представил, как она вскрикнет, когда «услышит» его уход через связи Эйвы. Как её хрупкое, и без того надломленное сердце содрогнется от этого резкого, неестественного обрыва его нити. — Прости, что оставляю тебя одну с этим миром, — прошептал он, и слезы снова застелили ему глаза, размывая контуры океана. — Ты всегда была слишком тонкой для этой жизни, слишком близкой к духам. Тебе нужен был Нетейам, чтобы он держал тебя за руку, когда голоса в твоей голове становились слишком громкими. А я... я только тянул тебя на дно своего гнева. Я заставлял тебя беспокоиться, заставлял тебя тратить свои силы на то, чтобы спасти того, кто не хочет быть спасенным. Ло’ак плотнее прижал приклад к плечу. Чужеродная сталь винтовки казалась ему теперь единственным честным предметом в этом мире — она не обещала исцеления, она обещала финал. — Ты сильнее, чем думаешь, Кири, — его голос дрогнул. — Без меня ты не будешь разрываться между любовью и страхом за мою шкуру. Ты сможешь наконец услышать песню планеты, не отвлекаясь на мой шум. Не ищи меня в лесу, не ищи меня в океане... Я просто хочу стать тишиной. Для тебя. Для всех. Он верил, что её связь с Эйвой со временем залечит эту рану, что природа Пандоры заполнит пустоту, которую он оставит. В его искаженном сознании смерть была единственным способом перестать быть для Кири вечной тревогой и стать просто печальным воспоминанием, которое не мешает ей дышать. Но как только образ сестры начал растворяться в ночном тумане, на смену ему пришла иная сила. Мысли о Пауке отозвались в груди Ло’ака тупой, изматывающей болью — совсем не такой, как огненный, сжигающий гнев отца. Паук. Его брат во всём, кроме крови. Единственный, кто по-настоящему понимал, каково это — быть «не таким», вечно виноватым, вечно вторым, вечно ищущим своё место под чужим небом, которое, кажется, только и ждет момента, чтобы тебя раздавить. — Паук... — Ло’ак зажмурился, и перед глазами вспыхнули моменты их общего, теперь кажущегося невозможным детства. Он видел, как они вместе лазили по исполинским корням деревьев Аллилуйя, соревнуясь, кто первым коснется облака. Помнил, как Паук, задыхаясь в своей маске, с покрасневшим лицом и хриплым дыханием, всё равно пытался не отставать от На'ви, разбивая колени в кровь, но никогда не жалуясь. Они делили одну на двоих дерзость, одни на двоих секреты и одну общую, немую обиду на мир, который требовал от них быть кем-то другим. — Ты единственный, кто никогда не смотрел на меня сверху вниз, — прошептал он, и его пальцы судорожно, до белых костяшек, вцепились в приклад винтовки. — Единственный, кто не ждал от меня подвигов. Ты просто... просто был рядом. Всегда. Он вспомнил, как часто Паук молча принимал на себя удары, как выгораживал его перед Джейком, придумывая нелепые оправдания их общим выходкам. Как Паук ловил его взгляд в моменты самого глубокого одиночества, когда даже родная семья казалась набором судей в масках. Мысль о том, что он оставляет Паука одного среди тех, кто всегда будет видеть в нем лишь «сына демона», жгла его внутренности сильнее, чем морская соль в открытых ранах. — Прости, бро... — Ло’ак с трудом сглотнул горькую, вязкую слюну. — Я знаю, каково это — когда тебя бросают. Я обещал, что мы будем вместе до конца, что мы — одна стая... Но я больше не могу дышать этим воздухом. Мой конец наступил раньше. В его сознании Паук стоял на зыбком настиле маруи — маленький, хрупкий человек с львиным сердцем, который теперь останется совсем один в семье Салли. Без Нетейама, который всегда был справедлив и мудр, и теперь без Ло’ака, который был его отражением в зеркале бунта. Паук превращался в последнего из их «отверженной» троицы. — Ты сильнее меня, Паук, — Ло’ак прижал холодный, пахнущий смертью ствол к своей груди, и металл отозвался ледяным, вибрирующим холодом прямо в ребра. — У тебя нет связи с Эйвой, у тебя нет четырех пальцев... но у тебя есть тот стержень, которого во мне никогда не было. Ты выживешь. Ты найдешь свой путь, даже если этот путь будет проложен через пепел и боль. Он представил, как на рассвете Паук найдет его брошенную винтовку на этих скалах. Как он, знающий истинную цену каждой жизни, посмотрит на этот пустой, омытый волнами берег. — Не вини себя, слышишь? — шепот Ло’ака сорвался на свистящий хрип. — Это не твоя вина, что ты не смог меня удержать. Никто бы не смог. Я просто... я просто хочу домой, Паук. К нему. Туда, где нет масок, нет невыполнимых ожиданий, нет вечного разочарования в глазах отца. Там просто тихо. Ло’ак искренне верил, что Паук, прошедший через пытки и плен, поймет его. Что Паук не станет его судить. В его искаженном горем мире уход был единственным способом перестать быть для друга обузой, вечной проблемой, которую нужно спасать, рискуя собой. Он надеялся, что без него Пауку будет проще наконец стать «своим» среди народа рифа — без тени «проблемного брата», тянущей его на дно. А затем в его сознании, словно тихий блик на воде, возник образ Циреи. Она была воплощением всего того, чего он — дикий, порывистый «лесной мальчик» — так отчаянно боялся коснуться своим хаосом. Она была тишиной рифа, светом, который пробивается сквозь толщу океана, и единственным существом, которое увидело в нем не проблему, а душу. — Цирея... — её имя отозвалось в его горле горечью и нежностью одновременно. Он вспомнил её взгляд — внимательный, теплый, лишенный того осуждения, которое он привык видеть в глазах собственного народа. Она учила его дышать. Она верила, что он может «слышать» океан так же, как она. Но Ло’ак чувствовал, что внутри него вместо дыхания поселился свинец. Каждое её слово поддержки, каждая улыбка только сильнее жгли его совесть. Он ощущал себя хищником, который принес тьму в её чистый, прозрачный мир. — Ты заслуживаешь того, кто принесет тебе покой, а не вечный страх за чужую жизнь, — прошептал он, и его пальцы судорожно сжали холодный приклад. — Я только тяну тебя за собой в эту пучину. Каждый раз, когда ты спасаешь меня, ты теряешь часть себя. Ты не должна быть щитом для того, кто сам ищет своей погибели. Он представил, как Цирея будет смотреть на этот берег завтра. Как она, дочь вождя, чья душа неразрывно связана с миром и гармонией, столкнется с этим уродливым, механическим финалом, который он для себя выбрал. — Прости, что не смог стать тем, в кого ты верила, — его голос надломился. — Без меня твои воды снова станут чистыми. Тебе не придется больше оправдываться перед своим отцом за «глупого чужака». Тебе не придется оплакивать мои ошибки. Ло’ак искренне, всем своим истерзанным сердцем верил, что его исчезновение — это подарок для неё. В его искаженном мире он был лишь грязным пятном на её безупречной жизни. Он надеялся, что океан быстро смоет память о нем, и Цирея сможет снова дышать полной грудью, не боясь, что очередная выходка «сына Салли» обернется трагедией. Он хотел, чтобы она осталась светом, и верил, что только его тьма мешает ей сиять по-настоящему. Он поднял винтовку. Её мертвый, чужеродный вес казался ему сейчас самым логичным завершением его жизни. Она не была частью леса, не знала милосердия Эйвы. Она была создана для одного — обрывать нити. И сейчас это было именно то, что ему требовалось. — Я просто хочу, чтобы в голове наконец стало тихо, — его губы задрожали, а к горлу подкатил горький, удушающий ком. — Всего один короткий звук. Один удар сердца. И я больше не буду твоим вечным разочарованием, отец. Всего один щелчок — и вина перестанет выжигать мои внутренности. Ло’ак закрыл глаза, и мир вокруг — рев прибоя, холодный ветер, запах оружейного масла — мгновенно перестал существовать. В этой абсолютной, спасительной темноте, прямо перед его внутренним взором, вспыхнуло лицо Нетейама. Оно было пугающе живым, лишенным той посмертной бледности, которую Ло’ак видел в день похорон. В этом видении Нетейам смотрел на него со своей характерной, чуть лукавой улыбкой — той самой, которая всегда появлялась у него, когда Ло’ак в очередной раз ввязывался в авантюру или пытался доказать отцу невозможное. Это была улыбка старшего брата, который уже всё понял, всё простил и заранее готов подставить плечо. Ло’ак почти физически ощутил тепло его ладони на своем плече. В ушах, заглушая шум океана, раздалось его неизменное, мягкое, сказанное с тем самым неповторимым спокойствием: — «Эй, бро, полегче... Слышишь? Я с тобой». Эти слова ударили Ло’ака под дых сильнее, чем любой упрек. Он вспомнил каждую ситуацию, когда слышал эту фразу. Когда он падал с икрана, когда получал выговор от Джейка, когда просто не знал, что делать дальше. Нетейам всегда был этой невидимой страховкой, тем самым голосом разума, который не давал ему окончательно сорваться в бездну. — Ты со мной? — Ло’ак всхлипнул, и его плечи затряслись в конвульсии. — Тебя нет здесь, Нетейам! Тебя нет из-за меня! Образ брата не исчезал. Он стоял там, в темноте за закрытыми веками, спокойный и незыблемый, как сами горы Аллилуйя. В этой его фразе — «Я с тобой» — теперь слышалось не просто утешение, а жуткое, манящее приглашение. Ло’ак почувствовал, как его палец на спусковом крючке перестал дрожать. Ужас сменился странным, смертельным умиротворением. Ему казалось, что стоит только сделать этот последний шаг, нажать на сталь — и голос брата перестанет быть воспоминанием. Он снова станет реальностью. — Я иду, бро... — прошептал он, и его лицо разгладилось, приняв то самое остекленелое выражение, которое так напугало Паука полчаса назад. — Пожалуйста, просто будь там. Не уходи. В этой оглушительной тишине между мирами Ло’ак плотнее прижал дуло к груди. Теперь это железо не казалось ему чужим. Оно было ключом от двери, за которой его ждал тот единственный человек, который никогда его не судил. В этой оглушительной, безразличной тишине океана Ло’ак плотнее прижал к себе холодный ствол, чувствуя, как его указательный палец, уже не принадлежащий ему, медленно ложится на стальной крючок. Мир вокруг замер, прекрасный в своем равнодушии, готовый поглотить еще одну искру жизни, даже не заметив её исчезновения. Ло’ак медленно вдохнул холодный, пропитанный солью воздух, и этот вдох был таким глубоким, надсадным, словно он пытался вобрать в себя всю оставшуюся в легких жизнь, прежде чем выпустить её навсегда. Палец, лежащий на спусковом крючке, внезапно перестал дрожать. Наступила пугающая, абсолютная ясность — то состояние, о котором отец говорил перед боем, когда мир сужается до одной точки. Время замедлилось, растянулось в бесконечную, прозрачную нить, на которой застыли капли ночной росы. В этой оглушительной тишине перед его глазами начали проноситься кадры — не просто картинки из прошлого, а осязаемые вспышки чувств, которые он уже считал выжженными дотла. Вот он совсем маленький, в полумраке старой маруи в лесах. Тук только родилась, она кажется крошечным свертком, и он, затаив дыхание и боясь даже дышать, осторожно касается её теплого, нежного пальчика. Это ощущение чистой, беззащитной жизни под его рукой обожгло его сейчас сильнее, чем холод стали. Вот Нетейам учит его натягивать тетиву первого лука. Ло’ак чувствует запах его кожи — смесь хвои и пота. Рука брата, широкая, сильная и уже уверенная, ложится поверх дрожащей ладони Ло’ака, мягко направляя стрелу к цели. «Дыши, Ло’ак, просто дыши», — слышит он его шепот. Вот Кири смеется, её глаза сияют в темноте пещеры, когда они находят редкий светящийся мох. Она хватает его за руку, и это прикосновение — живое, связующее его с самой душой Пандоры — кажется теперь невыносимым даром. Вот Паук. Без маски, в стерильном, холодном свете лаборатории, он с заговорщицким видом разламывает плитку странного человеческого шоколада. Они оба морщатся от приторного, незнакомого вкуса, и этот момент их общего, мальчишеского братства вспыхивает в сознании Ло’ака золотым светом. А потом пришло другое. Пронзительный, гордый взгляд матери, когда его икран впервые расправил крылья. И глаза Джейка — не те, что сегодня смотрели на него с ледяным разочарованием, а другие. Из того далекого, почти стертого детства, когда отец подбросил его высоко в воздух и поймал, и Ло’ак, смеясь, чувствовал, что пока эти руки держат его, он — самое защищенное существо на всей Пандоре. Каждый кадр был пропитан невыносимым светом и теплом. Эти моменты тянули его назад, к жизни, впиваясь в его израненное сознание невидимыми, отчаянными когтями. Еще секунда... всего одна секунда... — билось в его висках, как набат. Ло’ак плотнее прижал дуло к груди. Холод вороненой стали больше не пугал — он казался единственным честным, родным предметом в этом мире. Его мышцы напряглись, подготавливаясь к последнему усилию. Указательный палец начал медленное, осознанное движение назад. Спусковой механизм отозвался едва заметным, сухим сопротивлением — тем самым последним, крошечным миллиметром металла, который отделяет пульсирующее бытие от бесконечного небытия. В голове, как прощальный выдох, пронеслось: Прости, отец. Я не смог быть тем, кем ты хотел... Он зажмурился так сильно, что задрожали веки, а перед глазами поплыли багровые пятна. Мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни океана, ни скал, ни ветра. Остался только он сам, тяжесть винтовки в руках и этот роковой, неотвратимый щелчок, который должен был в следующее мгновение разорвать тишину ночи и саму его жизнь. Но в последний, самый крайний миг, когда незримая черта уже была почти пройдена и смерть коснулась его лба своим ледяным, стерильным дыханием, что-то внутри него восстало. Это была не логика и не страх — это была первобытная, яростная искра самой жизни, оставленная Эйвой в каждом существе, или, быть может, далекий, почти неразличимый зов Кири, эхом отозвавшийся в его костях. Это была сила, которая мощнее любого отчаяния. Палец застыл. Время, до этого растянутое в струну, с хлопком вернулось в свой привычный ритм. Ло’ак резко, судорожно выдохнул, и этот звук — надсадный, рвущий горло — больше походил на крик смертельно раненого зверя, который в последний момент вырвался из капкана. Он не нажал. Он не смог. И причиной была не внезапная трусость перед лицом физической боли. В эту секунду ослепительного прозрения он вдруг отчетливо, с пугающей ясностью понял: если он нажмет на спуск сейчас, он не просто прекратит свои страдания. Он украдет у своей семьи последние крупицы тепла, которые еще удерживали их над пропастью. Его уход не стал бы «избавлением» для них — он стал бы контрольным выстрелом в сердце матери, он окончательно сломал бы Кири, лишив её опоры, и он стал бы самым подлым предательством Паука, который верил ему больше, чем самому себе. Его рука, еще секунду назад каменная от напряжения, внезапно обмякла. Пальцы разжались, теряя связь с холодным металлом. Винтовка с глухим, тяжелым и каким-то позорным стуком повалилась на острые камни, звякнув прикладом о гранит. Он уткнулся лицом в ладони, пытаясь спрятаться от самого себя, и его тело — худое, синее, исхлестанное ледяным ветром и соленой пылью — сотряслось в первых за всё это бесконечное время настоящих, очищающих рыданиях. Это не были тихие, послушные слезы разочарования, которые он привык прятать от отца. Он выл. Это был первобытный, утробный плач существа, которое только что было вырвано из когтей небытия и заново родилось в невыносимых муках осознания. Он выл навзрыд, широко открывая рот и захлебываясь солеными слезами, которые мгновенно смешивались с холодными брызгами океана на его губах. Каждое судорожное содрогание грудной клетки, каждый надрывный всхлип физически выталкивали из него ту черную, ядовитую вину, что по капле копилась в нем днями, отравляя кровь. Он плакал по Нетейаму — по его несбывшемуся будущему; по отцу — по той пропасти, что пролегла между ними; по самому себе — по тому сломленному Ло’аку, который всего секунду назад готов был нажать на курок. Воздух, который он заглатывал жадными рывками, обжигал легкие, словно раскаленный песок. А океан вокруг продолжал свой мерный, величественный и абсолютно безразличный бег. Могучие волны, не знающие ни жалости, ни скорби, всё так же с грохотом разбивались о подножие утеса, превращаясь в призрачную пену. Звезды над головой мерцали всё так же холодно и отстраненно, вплетаясь в бесконечные узоры созвездий, которым не было дела до крошечной тени на краю обрыва. Пандоре было всё равно, что за трагедия только что едва не завершилась на этом клочке скалы. Мир не замер, не содрогнулся — он просто продолжал быть. Но для Ло’ака изменилось всё. Сама ткань реальности стала другой. Он был жив. Теперь это знание пульсировало в висках вместе с кровью. Каждый вдох казался невыносимо острым, почти болезненным; запахи гниющей тины и йода стали слишком резкими, бьющими в нос; а тяжесть собственного тела, навалившаяся на него свинцовым грузом, казалась почти неподъемной. Эта жизнь в данную секунду ощущалась как самое суровое наказание, которое только можно вообразить — ведь теперь ему придется нести бремя своих поступков до конца. Но одновременно она была самым великим, незаслуженным даром Эйвы. Он остался. Он выбрал боль вместо пустоты. И теперь, пока его плечи еще вздрагивали от рыданий, он понимал: впереди его ждет испытание похлеще смерти. Ему предстояло встать, подобрать брошенное оружие, вытереть слезы и вернуться в свет маруи, чтобы смотреть в глаза Кири, Пауку и родителям — тем, кого он едва не обрек на вечную тьму. Тишина ночи была разорвана не выстрелом, а лихорадочным топотом босых ног по острым камням и сдавленным, полным первобытного ужаса хрипом. Паук, Кири и Цирея вылетели на открытый уступ скал почти одновременно, их грудные клетки ходили ходуном от рваного дыхания, а зрачки были расширены до предела от адреналина и того ледяного, парализующего страха, который гнал их сюда через весь риф. Каждый из них за те доли секунды, что отделяли их от края обрыва, уже успел в своем воображении похоронить Ло’ака. В их ушах заранее гремел фантомный выстрел, а перед глазами стояло неподвижное тело и та самая винтовка, которая должна была стать жирной, кровавой точкой в истории семьи Салли. Паук, бежавший первым на чистом инстинкте, резко затормозил. Его ступни с противным скрежетом проехались по мокрому песку и мелкой гальке, он едва не рухнул ниц, когда его взгляд наткнулся на сгорбленный, почти сломанный силуэт у самого края бездны. Сердце Паука, которое до этого колотилось о ребра, как пойманная в силки птица, на мгновение просто перестало биться, обдав внутренности холодом. Он увидел Ло’ака — живого. Но это был не тот дерзкий парень, которого он знал. Перед ним был человек, вернее На'ви, вывернутый наизнанку. Ло’ак сотрясался в таких жутких конвульсиях плача, что казалось, его позвоночник вот-вот не выдержит. В паре футов от него, в лунном свете, хищно и отчужденно поблескивал матовый металл брошенного карабина М4 — брошенного, как ненужный хлам, как символ несостоявшейся трагедии. Паук почувствовал такую дикую, ошеломляющую волну облегчения, что у него буквально подкосились колени. Его «бро», его отражение, его единственный настоящий друг, с которым они делили всё — от секретов до пуль — не переступил ту черту, откуда нет возврата. Кири, стоявшая чуть позади, мертвой хваткой вцепилась тонкими пальцами в плечо Паука. Её когти почти вошли в его кожу, но он даже не поморщился. Её лицо, ставшее в призрачном свете Полифема землисто-бледным, выражало невыносимую, почти физическую муку. Она видела не просто брата — через свои связи с Эйвой она видела саму тьму, ту вязкую, липкую субстанцию, которая только что отступила от него, оставив после себя лишь выжженную пустыню и пепел. Для неё этот утробный плач Ло’ака был оглушительнее любого взрыва. Она чувствовала его боль как серию ударов под дых, и её собственное тело мелко дрожало в такт его судорожным рыданиям. Кири боялась даже шелохнуться или издать звук, парализованная страхом, что это лишь милосердная галлюцинация, и если она моргнет, на месте живого, страдающего брата снова окажется та звенящая пустота, которую она почуяла в их маруи. Цирея, прижав ладони к губам, замерла, не в силах сделать даже шаг вперед. Её глаза, всегда полные мягкого света, теперь были залиты слезами, которые катились по щекам, смешиваясь с солью ночного бриза. Она знала Ло’ака другим: вечно ищущим приключений, неудобным, горячим чужаком, который так отчаянно и неуклюже пытался стать «своим» среди народа моря. Увидеть его сейчас таким — рухнувшим в пыль на коленях, воющим от невыносимой, выжигающей изнутри вины — было для неё сокрушительным шоком. Она видела в этом моменте всю пугающую хрупкость их мира и ту чудовищную цену, которую семья Салли платила за свою верность Пандоре. Её сердце обливалось кровью от чистой, незамутненной жалости, и в то же время она испытывала почти религиозный, благоговейный трепет перед той неведомой силой, что удержала его на самом краю этой бездны за долю секунды до конца. Все трое застыли в нескольких шагах, словно перед невидимой стеной. Они боялись нарушить эту интимную, страшную и в то же время священную минуту его очищения. Они смотрели на его спину, исхлестанную ветром, на пальцы, до белизны впившиеся в голову, и слушали этот нечеловеческий, захлебывающийся вой. В этот миг между ними не было нужды в словах — только общая, густая, как патока, тишина облегчения. Это было осознание того, насколько близко они подошли к черной пропасти, которая поглотила бы их всех. Но они нашли его. Он был здесь. Он дышал тем же соленым, холодным воздухом, что и они, и это было единственным, что имело значение в эту бесконечную, едва не ставшую роковой ночь. Цирея не просто подбежала — она преодолела разделяющее их пространство в каком-то отчаянном порыве, словно за эти несколько секунд её жизни Ло’ак мог исчезнуть, превратиться в дым. Она буквально рухнула на колени, не заботясь о том, что острые камни впиваются в её кожу, и с силой, на которую, казалось, не было способно её хрупкое тело, обвила его плечи. Она прижалась к нему так плотно, словно пыталась физически заслонить его от той бездны, что ждала впереди. Ло’ак почувствовал, как её мелкая, частая дрожь передается ему — это не был холод океана, это был чистый, концентрированный страх потери. Её кожа, влажная от соленых брызг и собственных слез, обжигала его, возвращая чувства в онемевшее тело. Этот живой, горячий контакт подействовал на него как резкая вспышка света в абсолютной, могильной темноте. Ло’ак замер на мгновение, его мышцы были каменными от пережитого напряжения, а затем из его груди вырвался сокрушенный, надрывный стон — звук, в котором тонули остатки его гордости и ярости. Он уткнулся лицом в её плечо, судорожно, до боли в пальцах, вцепившись в её спину. Он держался за неё, как утопающий за спасительный обломок в бушующем море, понимая, что это — его последняя связь с миром живых. Цирея отстранилась лишь на секунду, ровно на столько, чтобы взять его лицо в свои теплые ладони. Её пальцы, обычно мягкие и нежные, сейчас были удивительно властными, почти жесткими — она не давала ему отвести взгляд, не позволяла снова провалиться в ту серую пустоту, из которой он только что вынырнул. Она заставила его поднять голову и посмотреть ей прямо в глаза — огромные, затопленные слезами, в которых отражалась вся агония этой бесконечной ночи. — Никогда! Слышишь меня? — её голос, который он привык слышать певучим и спокойным, сейчас звенел от яростного, почти звериного отчаяния. — Никогда больше не смей даже думать об этом, Ло’ак Салли! Ты думал, что приносишь нам покой? Ты думал, что заберешь свою боль? Глупец... ты бы забрал наше дыхание! Ты бы оставил в моем сердце дыру, которую не заполнит ни один океан, ни одна молитва Эйве! Ло’ак смотрел на неё, и сквозь пелену слез в его взгляде, до этого пустом и неживом, начало проступать страшное осознание. Он увидел её лицо — искаженное мукой, которую причинил ей он сам. В этот миг до него дошло, что его «уход» не стал бы тишиной для других. Он стал бы бесконечным криком. — Цирея... я... — он попытался выдавить хоть слово, но горло перехватило судорогой, и голос превратился в жалкий, сдавленный хрип. — Нет, не говори! Просто слушай, — она еще сильнее прижала ладони к его скулам, словно физически вливая в него свое тепло, свою непоколебимую веру. — Ты — часть моего духа, Ло’ак. Ты не ошибка, не обуза и не беда. Ты — мой путь. И если ты решишь, что тебе пора уйти во тьму, знай: я пойду за тобой следом, но я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе сдаться в одиночку! Не смей больше так поступать со мной... с нами. Ло’ак зажмурился, и новые, горячие слезы хлынули по его щекам, омывая пальцы Циреи. Он снова подался вперед, с силой прижимаясь своим лбом к её лбу, ища в этой близости спасения от собственных демонов. Весь его гнев на отца, вся выжигающая вина за брата, всё его черное отчаяние теперь казались чем-то внешним, чем-то, что можно пережить и победить, пока эти руки держат его, не давая упасть. Он дышал тяжело, с хрипами и свистом, но теперь каждый его вдох был вдохом живого существа — существа, которое вдруг поняло, что оно любимо, что оно бесконечно нужно, и что его отсутствие превратило бы этот прекрасный, светящийся мир в мертвый пепел для тех, кто остался на этом берегу. Паук и Кири, до этого мгновения парализованные чистым, незамутненным ужасом, сорвались с места одновременно, словно между ними лопнула натянутая струна. Их движения были лихорадочными, почти хаотичными. Паук не просто подошел — он буквально врезался в Ло’ака с другой стороны, рухнув на колени с такой силой, что камни впились в его человеческую плоть. Его короткие, но натренированные годы выживания в джунглях руки обхватили Ло’ака поперек груди, вжимая его в себя. Паук не произносил ни слова, но его маска с глухим, костяным стуком прижалась к плечу друга, а пальцы до белизны суставов впились в синюю кожу На'ви. В этом судорожном объятии была вся его жизнь: Паук, который всегда чувствовал себя «лишним», «демоном» и «сиротой», сейчас держал Ло’ака так, будто тот был его единственным якорем в реальности, последней нитью, связывающей его с понятием дома. Плечи парня под тонкой кожей мелко и часто дрожали, и через запотевающее стекло маски было видно, как он яростно закусывает губу и сглатывает колючие слезы, из последних сил заставляя себя быть той самой опорой, которая сейчас нужна была его брату. Кири опустилась позади Ло’ака, грациозно и вместе с тем тяжело, будто на её плечи легла вся тяжесть неба. Она обвила его шею, прижавшись своим лбом к его затылку, и в этот миг всё её тело окутала странная, вибрирующая аура — глубокая, как океанская впадина, скорбь, которая на глазах превращалась в исцеляющее тепло. Она не кричала и не плакала в голос. Она просто заполняла собой ту ледяную пустоту, ту черную дыру, которую Ло’ак выжег в своей душе. Её ладони легли поверх пальцев Циреи, мягко накрывая их и замыкая живой, пульсирующий круг вокруг сломленного брата. Кири не говорила, но через это прикосновение Ло’ак начал чувствовать нечто большее, чем просто тепло: в его сознание хлынули образы, пропитанные ароматом Пандоры. Светящийся мох, шелест гигантских папоротников и то самое, неуловимое, но несомненное присутствие Нетейама, которое Кири слышала в каждом движении ветра. Она словно зашивала его разорванное сердце невидимыми духовными нитями, шепча прямо в его мысли: Мы здесь... Мы — твоя кровь. Мы не отпустим тебя во тьму. Ло’ак, оказавшийся в самом центре этой концентрированной, почти осязаемой любви, сначала дернулся. Его тело по инерции пыталось отстраниться, сжаться, уйти в привычную раковину из самобичевания и колючей вины. Но этот живой барьер из рук — сильных, нежных, влажных от слез и дрожащих от недавнего ужаса — был слишком реальным, слишком живым, чтобы его можно было игнорировать. Он кожей чувствовал горячее, сбивчивое дыхание Паука на своем плече, властную и спасительную нежность Циреи, которая продолжала держать его лицо, и всеобъемлющую тишину Кири. Его внутреннее сопротивление, которое он выстраивал годами, окончательно рассыпалось, как высохший песок. Издав звук, похожий на сдавленный всхлип и стон безмерного облегчения одновременно, Ло’ак внезапно обмяк, теряя всякую волю к борьбе. Его голова бессильно, как у раненого ребенка, упала на плечо Циреи, а левая рука инстинктивно, почти не осознанно, притянула Паука еще ближе, вжимая его в свой бок. В этой тесной, изломанной группе на самом краю бездны Ло’ак впервые за всю свою жизнь почувствовал не холодный вес металла или тяжесть отцовских ожиданий, а живое, неистовое биение трех сердец, бьющихся в унисон с его собственным. До него, наконец, дошло: его смерть не стала бы финалом боли, она не принесла бы никому покоя. Она стала бы началом вечной, незаживающей агонии для тех, кто сейчас держал его так крепко. И пока они сидели так, сплетясь в единый живой узел под равнодушными, вечными звездами, тишина океана перестала казаться ему враждебной. Она наполнилась дыханием тех, кто прошел через персональный ад, чтобы просто не дать ему сорваться. Ло’ак понял: он не «беда», он не «разочарование». Он — часть их душ. И это знание, горькое, как морская соль, и целительное, как свет Эйвы, наконец принесло в его истерзанную голову ту самую долгожданную тишину. Но это была не тишина смерти, а тишина дома. Но даже этот момент хрупкого, выстраданного единства был недолговечен. Кто же знал, что их скорбную идилию, их общую тишину, в которой только начали заживать раны, вскоре прервет резкий, сокрушительный рев. Этот звук, тяжелый и властный, пришел не со стороны океана, а сверху, разорвав ночное небо и заставив скалы под их ногами вздрогнуть. *** Джейк вошел в маруи тихо, почти не дыша, стараясь не спугнуть ту тяжелую, вязкую тишину, которая заполнила жилище, словно густой туман после бури. В воздухе стоял плотный, удушливый запах сушеных трав и горьковатого дыма от догорающего очага. Нейтири стояла спиной к входу, и её силуэт, обычно напоминающий натянутую тетиву, сейчас казался надломленным. Её движения были пугающе механическими: она перебирала коренья, бросала их в чашу, что-то помешивала, но звук трения дерева о дерево был пустым. В её жестах не было жизни — только заученная привычка тела, пока разум блуждал в серых лабиринтах скорби. Вид жены убивал Джейка. Медленно, дюйм за дюймом, он чувствовал, как внутри него всё выгорает, когда он смотрел на её поникшие плечи. Прежняя яростная, царственная грация воительницы испарилась, уступив место пугающей, каменной неподвижности. После того, как он едва не сорвался на Ло’ака, где каждое его слово хлестало сына, как удар кнута, Джейку больше всего на свете хотелось тишины. Он чувствовал себя виноватым — за свою солдатскую черствость, за то, что в момент, когда семье нужен был отец, он смог предложить им только командира. Он подошел ближе, стараясь ступать мягко по плетеному настилу. В руках он сжимал сверток из грубой ткани. Внутри были стрелы — его личная «инновация», плод бессонных ночей и попыток совместить два его мира. Наконечники были снабжены миниатюрными гранатами со стабилизаторами. Это был его единственный доступный «язык любви» — забота, замешанная на баллистике и тактике выживания. — Эй... — негромко позвал он. Нейтири медленно, словно через силу, повернула голову. Её глаза были тусклыми, как застывшая смола. Джейк попытался улыбнуться, но мышцы лица не слушались, и вместо поддержки вышла лишь слабая, почти извиняющаяся гримаса. — Я знаю, что ты никогда не откажешься от своего лука, — проговорил он, стараясь придать голосу уверенность. — Поэтому... я подготовил это для тебя. Он осторожно протянул ей сверток, надеясь, что через этот жест, через случайное касание пальцев, он сможет передать ей то тепло, которое не умел выразить словами. — Это новые наконечники. Просто... обещай мне, что будешь стрелять издалека. Они мощные, Нейтири. Ты сможешь сбивать их «Самсоны» одним точным выстрелом. Тебе больше не придется подходить к ним вплотную. Тебе будет... безопаснее. Нейтири приняла дар так, словно он весил целую тонну. Она медленно развернула ткань, и в багровых отсветах углей мертвенно блеснул холодный, чужеродный металл. Она достала одну стрелу, бережно держа её за деревянное древко, и подняла к свету. Джейк замер, затаив дыхание. Он ждал чего угодно: тени надежды, искры прежнего боевого азарта, кивка одобрения. Ему отчаянно нужно было знать, что он хоть как-то смог до неё достучаться. Но лицо Нейтири начало меняться прямо у него на глазах. Её губы мелко дрогнули, а в глазах вместо искры вспыхнула бездонная, черная усталость. Она смотрела на этот уродливый гибрид — на священное оружие своего народа, оскверненное технологией уничтожения Небесных людей. В её сознании это не было заботой. Это было очередным доказательством того, что их мир окончательно отравлен, что даже их горе Джейк пытается переплавить в свинец и порох. Это были стрелы не для «Великой Охоты», не для защиты жизни — это были стрелы для войны, принесенные человеком, который даже в тишине маруи оставался солдатом. Прошла секунда, бесконечно долгая и тихая. Рука Нейтири, державшая стрелу, начала бессильно опускаться. Пальцы разжались. С тихим, сухим стуком стрела упала на плетеный пол. Следом, соскользнув с её колен, на настил повалился и весь сверток, рассыпав металлические наконечники, которые глухо зазвенели в тишине. Нейтири даже не опустила взгляд. Она продолжала смотреть сквозь Джейка, словно он стал прозрачным. Упавшая стрела осталась лежать между ними — как символ того, что никакое оружие в мире, даже самое совершенное, не способно исцелить то, что было разорвано в клочья внутри неё. Джейк молча проследил за тем, как рассыпались стрелы. В тишине маруи этот звук показался ему оглушительным — словно разбилось что-то гораздо более хрупкое, чем дерево и металл. Он не стал спорить. Медленно, с тяжелым вздохом, он наклонился и собрал стрелы обратно в сверток, принимая её негласный отказ. Ему нужно было куда-то деть свои руки, куда-то пристроить свою ненужную сейчас заботу. Он отошел к углу и сел на массивный военный ящик — один из тех, что они привезли с собой из лесов. Крышка ящика была плотно закрыта, скрывая внутри снаряжение и боеприпасы, и на фоне традиционного плетения маруи этот серый пластик выглядел как инородное тело, как символ войны, которую он притащил за собой даже в этот райский уголок. Нейтири, словно не замечая его присутствия, резко повернулась к костру. Её движения стали лихорадочными, нервными. Она схватила охапку сухих веток и начала подбрасывать их в огонь одну за другой, хотя пламя и так было достаточно ярким. Хруст сухой древесины в её пальцах звучал как мелкие кости. Она пыталась заглушить этим звуком нарастающую панику или ту ярость, что клокотала внутри, не давая ей дышать. Огонь взвился выше, бросая на стены маруи мечущиеся, ломаные тени. Джейк долго смотрел на её спину, на то, как судорожно двигаются её лопатки. Напряжение между ними стало почти физически осязаемым, как натянутый трос, готовый лопнуть в любую секунду. Наконец он заговорил, и его голос, хриплый и усталый, разрезал тишину: — Так ты согласна с Ронал? — он сделал паузу, вглядываясь в профиль жены, освещенный всполохами костра. Нейтири медленно повернулась к нему, и в багровых отсветах пламени её лицо казалось высеченным из камня. Она не обернулась полностью, лишь слегка повела плечом, но её голос, низкий и вибрирующий от скрытого напряжения, пронзал тишину маруи острее любого кинжала. — Я никогда не стану перечить своему мужу в присутствии этой женщины, Джейк. Перед лицом народа Меткаина я — твоя тень, твоя верность. Но здесь... — она сделала паузу, и её глаза на миг вспыхнули первобытным огнем, когда она наконец посмотрела на него. — Не смей принимать моё молчание за согласие. Ты привел нас сюда, в это место, где вода смывает наши следы, но она не смоет мою память. Джейк не шелохнулся. Он продолжал сидеть на сером военном ящике, сгорбившись, словно на его плечи давил весь вес Пандоры. Его пальцы, лежащие на коленях, судорожно сжались в кулаки, а челюсти были сомкнуты так крепко, что слова вырывались сквозь зубы со скрипом, от которого по коже шел мороз. — Я морпех, Нейтири, — прошипел он, не поднимая глаз, и в этом тихом, надтреснутом голосе было больше ярости, чем в любом вопле. — Я не умею воевать молитвами. Я не пойду на армию с ножом в руках, надеясь на чудо. Ты думаешь, мне легко? Ты хочешь, чтобы я просто смотрел, как нас выслеживают? Я не могу сражаться, потому что это подставит клан, и я не могу бежать, потому что бежать уже некуда. Мы в ловушке. Он наконец поднял на неё взгляд, и в нем отразилось выжигающее изнутри бессилие, превращающееся в медленный, горький яд. — И ты всё еще ждешь знака? — его голос стал еще тише, переходя в свистящий хрип. — Да, конечно, Великая Мать Эйва... она же всё видит, она же о нас позаботится. Только вот где она была, Нейтири? Где была её милость, когда нашего сына... — Джейк! — прервала она его. Это не был крик. Это был резкий, хлесткий выдох, полный такой концентрированной боли, что воздух в маруи, казалось, заледенел. Нейтири стремительно вскинула ладонь, остановив её в воздухе между ними. Её пальцы мелко дрожали, а в широко раскрытых глазах стоял немой ужас перед тем, что он собирался произнести. Этот жест был финальной чертой. Она смотрела на него так, словно он только что ударил её в самое сердце, и тишина, воцарившаяся после её слова, была тяжелее, чем грохот любой войны. Она не дала ему осквернить их общее горе своим сомнением, но в этом молчании между ними разверзлась пропасть, которую невозможно было заполнить словами. Нейтири замерла, её рука всё еще была поднята, пальцы мелко дрожали в воздухе, преграждая путь его словам, которые могли окончательно разрушить ту последнюю, хрупкую опору, что еще удерживала её душу от падения. Она сделала судорожный, прерывистый вдох, и её голос, когда она заговорила, был едва громче шелеста сухой листвы. Это был звук, пропитанный таким предыханием и оголенной, кровоточащей болью, что сам воздух в маруи, казалось, начал вибрировать и тяжелеть. — Она там, Джейк... — прошептала она, и её золотые глаза мгновенно наполнились тяжелыми слезами, которые она отчаянно отказывалась проливать, заставляя себя смотреть в пустоту перед собой. — Она в том месте, где у меня не осталось ничего. Где больше нет моего дома... где сожжены мои леса... где даже лука моего отца теперь нет. Она сглотнула горький ком, вставший в горле, и её голос сорвался на болезненный, надтреснутый хрип, когда она добавила: — Всё, что я смогла унести из того пепла — это вера. Вера в то, что даже в этой ледяной пустоте, среди чужих вод, есть замысел Великой Матери. Если я потеряю и это... если ты отнимешь это у меня своими сомнениями... от меня не останется ничего. Только тьма. Совсем ничего. Она медленно, с видимым трудом поднялась с колен. Её движения были лишены прежней кошачьей легкости; они были тяжелыми, вязкими, словно на её плечи накинули огромную, пропитанную солью мокрую сеть. Она ни разу не взглянула на Джейка, который продолжал сидеть на своем холодном стальном ящике, а направилась к выходу из маруи. Но она не переступила порог. Она остановилась в дверном проеме, в той точке, где оранжевый, теплый свет очага сталкивался с мертвенным серебром ночного океана. Нейтири до белизны суставов вцепилась тонкими пальцами в деревянную опору жилища, глядя на бескрайнюю водную гладь, которая в этот миг казалась ей бесконечно чужой, холодной и равнодушной. Её плечи, всегда прямые, теперь мелко и часто дрожали под гнетом невысказанного горя. — Ты обещал, что защитишь нас, Джейк Салли, — произнесла она, не оборачиваясь, и её слова, брошенные в холодный морской бриз, прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Ты сказал, что сможешь. Что здесь, среди этих рифов, мы наконец будем в безопасности. Но посмотри на нас... Посмотри, что осталось от нашей семьи. Она замолчала, и в этой внезапно наступившей, звенящей тишине слышался только мерный, величественный и пугающе безразличный шум прибоя, который ритмично перекрывал лихорадочное биение их израненных, не находящих покоя сердец. Джейк долго молчал, и это молчание в тесном пространстве маруи было тяжелее и сокрушительнее, чем грохот самой яростной канонады. Слова Нейтири, пропитанные тихой, ледяной яростью и неприкрытым обвинением, медленно, словно капли раскаленного металла, просачивались сквозь его пробитую броню, достигая самых глубоких, еще кровоточащих ран. Он не поднялся с ящика, не попытался защититься или оправдаться; напротив, он словно еще сильнее пригнулся к земле под невидимым гнетом, до белизны суставов вцепившись пальцами в холодный, ребристый пластик военного контейнера. — Я ошибался, — наконец выдавил он. Голос его звучал глухо и надтреснуто, будто он с трудом проталкивал каждое слово через горло, забитое острым битым стеклом. — Я думал… я искренне, до безумия верил, что здесь, на этих далеких рифах, за тысячу миль от родных лесов, мы сможем просто раствориться. Исчезнуть. Я надеялся, что бескрайний океан станет нашей крепостью, нашей последней линией обороны. Он медленно поднял на неё взгляд, и в нем не осталось ни капли той железной решимости, которая когда-то вела за собой кланы. В его глазах была лишь выжженная, мертвая пустыня и полное, окончательное признание собственного поражения. — Это я, Нейтири. Это только моя вина. Это я привел их по нашему следу. Это я вырвал вас с корнем, заставив бросить всё, что было вам дорого, — он судорожно сглотнул, и его голос сорвался на свистящий, болезненный шепот, в котором слышался свист открытой раны. — Это я... я убил нашего сына. Я подставил вас всех под удар. Каждый ребенок, каждая душа в этой семье теперь мишень, от которой не спрятаться ни в глубокой воде, ни в густом лесу. Я так отчаянно хотел быть вашим щитом, Нейтири, а стал лишь магнитом для пуль. Джейк на мгновение плотно закрыл глаза, и на его изборожденном морщинами лице отразилась такая запредельная мука, словно он сам, своими руками, нажал на курок в тот роковой момент. — Ты права… Ты во всем права. Посмотри на нас. Я — морпех, который с позором проиграл свою самую главную битву. Я давал тебе клятву безопасности, а принес в твой дом только запах смерти и холодный пепел. Я разрушил твой мир, Нейтири, до самого основания. И теперь я… я просто не знаю, как мне смотреть тебе в глаза, зная, что цена моей самоуверенной ошибки — жизнь нашего мальчика. Джейк замолчал, и его огромные руки бессильно, как плети, упали на колени ладонями вверх. Он сидел перед ней — сломленный вождь, потерянный отец, человек, который наконец признал перед собой и перед ней, что вся его хваленая тактика выживания на деле превратилась в тактику медленного, методичного уничтожения тех, кого он любил больше самой жизни. Нейтири медленно повернулась от океана, и свет очага выхватил на её лице выражение, которое заставило сердце Джейка пропустить удар. В её глазах больше не было слез — только сухая, выжигающая ненависть, отточенная и смертоносная, как лезвие обсидиана. Блеск её зрачков в полумраке маруи казался первобытным, пугающим, лишенным той мягкости, которую он привык видеть в своей жене. — И всё же мы здесь, — проговорила она, и каждый слог падал тяжело, словно капля расплавленного свинца, прожигающая пол. — Мы прячемся среди рифов, терпим пренебрежительные взгляды чужаков, едим их пищу... И мы прячем этого пришельца. На лице Джейка отразилось болезненное, почти детское непонимание. Он на мгновение замер, его сознание отказывалось принимать тот смысл, который она вкладывала в свои слова. Его руки, лежавшие на коленях, мелко дрогнули. — Ты про Паука? — его голос надломился, став едва слышным. — Нейтири, он вырос вместе с нашими детьми. Он ел с нами, спал под одной крышей... Он… он один из нас. — Он — один из них! — её голос сорвался на ядовитый шепот, полный такого глубокого, выстраданного презрения, что Джейку стало физически холодно, словно в маруи ворвался ледяной ветер из внешнего мира. — В его жилах течет та же отравленная, грязная кровь. В его глазах — то же небо, что принесло нам огонь. Из-за таких, как он, наш старший сын теперь в объятиях Эйвы раньше срока. Его само присутствие здесь — это оскорбление для предков! Она сделала резкий шаг к нему, её высокая фигура казалась огромной и зловещей в неверном, пляшущем свете огня. Тени на её лице двигались, делая её похожей на мстительный дух из легенд. — Если бы передо мной встал выбор, Джейк … если бы на одной чаше весов была моя семья, всё, что осталось от моей истерзанной души, а на другой — этот розовокожий… — она замолчала на долю секунды, и её рука, движимая инстинктом воина, молниеносно метнулась к бедру. — Я бы убила его. Не раздумывая ни мига. Я бы сделала это столько раз, сколько потребовалось бы, чтобы защитить своих детей от этой заразы. С резким, лязгающим металлическим звуком она выхватила свой охотничий нож. Клинок хищно блеснул в полумраке, на мгновение отразив рыжее пламя костра. Нейтири, полностью охваченная приступом первобытной, ослепляющей ярости, в которой перемешались невыносимое горе по Нетейаму и накопленная годами ненависть к Небесным людям, резко развернулась. Она направилась к выходу, и её шаги были быстрыми, бесшумными и пугающе целенаправленными, как у хищника, вышедшего на тропу мести. — Нейтири, нет! — Джейк сорвался с ящика, его тяжелое, массивное тело в одно мощное движение преодолело расстояние между ними. Он перехватил её руку у самого запястья, когда она уже готова была шагнуть в ночную прохладу рифа. Его пальцы стальным кольцом сомкнулись на её тонкой кисти, намертво удерживая её на месте. Нейтири рванулась, издав звук, похожий на шипение раненой змеи, её мышцы напряглись под синей кожей, но Джейк не разжал хватку. Он смотрел ей прямо в глаза, видя в них ту самую беспросветную тьму, о которой она предупреждала его еще много лет назад. Он понимал, что сейчас он удерживает её не только от непоправимого поступка, но и от окончательного падения в ту пропасть ненависти, из которой для неё уже не будет возврата. Джейк не просто держал её — он чувствовал, как под его огрубевшими пальцами бешено пульсирует её живая, горячая кровь, подгоняемая дикой и неуправляемой яростью. Хватка на её запястье стала почти болезненной, стальным кольцом пригвоздив её к месту. Его собственный голос, когда он заговорил, был пугающе низким, с надтреснутыми, хриплыми нотками, в которых смешались мольба и ледяной страх за ту женщину, которую он знал и любил. — Нейтири, остановись... — выдохнул он, пытаясь поймать её блуждающий, полный огня взгляд и заглянуть в расширенные, почти черные зрачки. — Ты не можешь так жить. Ненависть... она не просто ослепляет. Она выжигает тебя изнутри, слой за слоем, быстрее и беспощаднее, чем любой напалм Небесных людей. Если ты впустишь эту тьму в свое сердце, если позволишь ей пустить корни, от тебя прежней — от той Нейтири, что видит красоту в каждом листе — ничего не останется. Мы не можем строить наш дом на пепле и мести. Это не путь, это тупик. Нейтири резко, всем телом дернулась, словно пойманная в силки птица, но, не в силах вырваться из его медвежьей хватки, она развернулась к нему. Её лицо, обычно гармоничное и гордое, сейчас исказилось в гримасе такой нечеловеческой муки, что слова хлынули из неё, как ядовитый, сдерживаемый слишком долго поток, прорвавший плотину. — Ты говоришь о будущем? — её голос был пропитан таким ледяным, режущим сарказмом, что Джейк невольно вздрогнул. — Будущее не наступит, Джейк. Оно умерло, захлебнулось кровью вместе с моим сыном на том проклятом корабле! Я ненавижу их, слышишь? Каждого из них, до последнего вздоха. Я ненавижу их мертвый, холодный металл, их бесконечную, ненасытную жадность и ту пугающую глухоту, с которой они топчут дыхание этой земли. Я ненавижу то, как они приходят без спроса, как саранча, и забирают всё, что им никогда не принадлежало, оставляя после себя лишь смрад, гниль и звенящую пустоту. Она сделала резкий, агрессивный шаг вперед, почти вдавливаясь в его грудь, и её взгляд стал острым и холодным, как свежезаточенная бритва. — Посмотри на них! — прошипела она, и в её голосе зазвучало первобытное отвращение. — Посмотри на их тела, лишенные грации и света Эйвы. На их руки... — она с содроганием указала кончиком ножа в сторону ночного горизонта, где вдали мерцали огни человеческих баз. — Эти извращенные, лишние пальцы... Уродливые наросты, созданные Матерью Теней лишь для того, чтобы нажимать на курок и нести смерть. Это уродство — оно не только снаружи, Джейк. Оно проросло в их мыслях, в их душах. Их разум — это темная комната, забитая схемами, мертвыми цифрами и вечной жаждой власти над тем, чего они не понимают. Они не видят мир, не видят жизни — они видят только ресурс, только добычу. Они извратили саму суть существования, превратив священный цикл жизни в сухие чертежи и бездушные отчеты о прибыли. Она судорожно, со свистом вздохнула, и её голос упал до зловещего, пробирающего до костей шепота, от которого у Джейка по спине пробежал холод: — Я ненавижу даже их запах... этот удушливый запах горелого пластика, химикатов и смерти, который они несут на своей коже, как клеймо. И ты... ты серьезно хочешь, чтобы я приняла одного из них? Чтобы я каждое утро смотрела, как он оскверняет этот воздух, дыша тем же кислородом, что и мои дети? Каждая секунда, которую он проводит здесь — это медленный, осознанный плевок в лицо Нетейаму. Я вижу в нём не заблудившегося ребенка, Джейк. Я вижу в нём семя той же смертоносной заразы, которая превратила наш родной дом в пепелище. И если мне придется вырвать это семя с корнем, чтобы спасти тех, кто еще жив — я сделаю это, не дрогнув! Её тирада закончилась резким, болезненным вдохом, похожим на всхлип. Она стояла перед ним — воплощение чистой, концентрированной скорби, переплавленной в беспощадный гнев. И Джейк, глядя в её ожесточившееся лицо, с ужасом понимал, что любые его слова о мире, прощении или человечности сейчас разбиваются о монолит её боли, как беспомощные волны о неприступные прибрежные скалы. Слова Нейтири, полные яда и первобытного отвращения, повисли в душном воздухе маруи, словно едкий дым, от которого невозможно укрыться. В этот момент что-то внутри Джейка окончательно, с сухим хрустом, надломилось. Его хватка на её запястье не ослабла, но рука начала мелко и часто дрожать, передавая ей ритм его собственного разбитого сердца. Он смотрел на женщину, которая была его смыслом, его миром и его спасением, и чувствовал, как между ними разверзается ледяная бездна, которую не засыпать ни словами, ни горами трупов их общих врагов. — Значит, вот как? — его голос стал пугающе тихим, лишенным всяких эмоций, кроме горького, вымороженного осознания. — Пять пальцев. Лишняя кровь. Семя заразы. Он медленно выпустил её руку. Пальцы соскальзывали с её кожи почти безжизненно, но он не отступил. Напротив, он подался вперед, вторгаясь в её личное пространство, заставляя её смотреть прямо в его глаза — глаза, в которых сейчас отражалась вся многолетняя боль его двойственного, разорванного надвое существования. — Ты говоришь о Пауке, но ты ведь смотришь на меня, Нейтири, — прошипел он, и этот звук, лишенный силы крика, был во сто крат болезненнее. — Это я — человек внутри. Мой разум был выращен и обучен по тем самым схемам, которые ты так яростно презираешь. В этот миг лицо Нейтири начало меняться. Гнев, который только что казался несокрушимым щитом, пошел трещинами. Её глаза расширились, а зрачки судорожно запульсировали, когда смысл его слов начал пробиваться сквозь пелену её ярости. Она словно впервые за многие годы увидела перед собой не мужа, а того самого пришельца из снов, которого когда-то должна была убить в лесу. — Сколько бы я ни прожил в этом теле, сколько бы крови ни пролил за твой народ, защищая твою землю, я для тебя всегда буду чужим? — Джейк продолжал, и каждое слово ложилось на неё неподъемным грузом. — Тем самым «демоном», которого ты просто научилась терпеть в своей постели? Которого ты приняла, но так и не смогла очистить от его природы? Он сделал паузу, видя, как она вздрагивает, как её губы начинают беззвучно дрожать, но безжалостно продолжал, нанося удары туда, где было больнее всего — в её израненное материнское сердце. — И ты ненавидишь своих детей, да? — он почти выплюнул эти слова ей в лицо, игнорируя её тихий, прерывистый стон. — Ты смотришь на Ло’ака, на его «странные» руки, на эти лишние пальцы, и тебе физически плохо. Ты стыдишься их перед соплеменниками, перед Ронал, перед собой. Ты стыдишься того, что в них есть часть того уродства, которое ты проклинаешь. Ты винишь их в том, что они «люди внутри», хотя они — лучшее, чистейшее, что мы когда-либо создавали вместе. Ты ненавидишь в них меня, Нейтири. Признайся хотя бы себе — ты считаешь их бракком, ошибкой природы, которую уже нельзя исправить! Эти слова ударили Нейтири под дых с такой сокрушительной силой, что она физически согнулась, издав судорожный, рваный всхлип, похожий на крик раненого зверя. Тяжелый охотничий нож с глухим, окончательным стуком выпал из её ослабевших пальцев на плетеный пол. Она посмотрела на Джейка — и в этом взгляде больше не было ненависти. В нем было лишь оголенное, первобытное отчаяние. Она смотрела на него как на человека, который только что содрал с неё кожу заживо, обнажив ту самую страшную, постыдную правду, которую она сама боялась признать в моменты черного, непроглядного горя. Её лицо окончательно исказилось, теряя всякую маску гордости. Из глаз хлынули слезы, которые она больше не могла и не хотела сдерживать. Нейтири не нашла в себе сил на ответ — его не существовало. Не в силах выносить тяжести его взгляда и той правды, которую он на неё обрушил, она резко развернулась. Закрыв лицо руками, захлебываясь собственным плачем, она выбежала из маруи в холодную ночную прохладу океана, оставляя Джейка сидеть в тишине среди пляшущих теней и догорающего пепла их былой жизни. Нейтири вылетела из маруи, едва не задевая плетеную завесу. Ночной воздух, пропитанный солью и влагой, ударил ей в лицо, но он не принес облегчения. Она пробежала всего несколько метров по настилу и резко остановилась, не в силах идти дальше. Её ноги подкосились, и она тяжело оперлась плечом о массивную деревянную опору, которая удерживала их жилище над водой. Она прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить всхлипы, но слезы бежали сквозь пальцы, обжигая щеки. Всё, что она так долго копила в себе — ярость, страх, невыносимую вину за смерть сына и ту самую горькую правду о своем отношении к инаковости мужа и детей — теперь вырвалось наружу. Она содрогалась всем телом, и этот плач был похож на стон раненого зверя, который наконец перестал бежать и сдался своей боли. Сзади послышались тяжелые, торопливые шаги. Джейк выбежал за ней, едва не споткнувшись на пороге. Он замер на мгновение, глядя на её надломленный силуэт, освещенный лишь холодным сиянием Пандоры. В его груди всё еще горели те жестокие слова, что он бросил ей, но вид её беззащитности мгновенно потушил его гнев, оставив лишь пустоту и раскаяние. — Нейтири... — хрипло позвал он. Он подошел со спины и, не дожидаясь ответа, просто обхватил её своими огромными руками. Он прижал её к себе так крепко, словно пытался собрать её по частям, не давая окончательно рассыпаться. Его ладони легли поверх её рук, которыми она закрывала лицо, и он уткнулся лбом в её затылок, тяжело дыша. Нейтири вздрогнула от его прикосновения, на мгновение замерла, словно хотела вырваться, но силы оставили её. Она обмякла в его объятиях, откинув голову на его плечо, и её плач перешел в глубокие, рваные вдохи. Джейк ничего не говорил. Он не просил прощения и не объяснялся. Он просто держал её, становясь той самой опорой, которой он обещал быть, пока вокруг них шумел равнодушный океан и догорала их прошлая жизнь. В этой тишине, нарушаемой только её всхлипами, они оба понимали: они всё еще здесь, они всё еще вместе, какими бы изломанными они ни были. Нейтири и Джейк замерли в кольце объятий, но тепло близости мгновенно сменилось ледяным оцепенением. Сквозь рокот прибоя и их собственное рваное дыхание пробились звуки, которые заставили инстинкты воинов вспыхнуть с новой силой. Это был не просто шум — это был нарастающий гул паники: резкие, гортанные выкрики Меткайина, всплески воды и тревожный ропот сотен голосов, сливающийся в единую волну ужаса. Но страшнее всего был звук в небе. Тяжелые, мерные хлопки огромных крыльев, от которых, казалось, вибрировал сам воздух. Это не был свист крыльев икрана — звук был массивным, гулким, словно само небо разрывали удары гигантского кожаного купола. Тень, невидимая в ночной синеве, ощущалась физически, как нарастающее давление в груди. Обида, ярость и те ядовитые слова, что они бросали друг другу секунду назад, испарились, вытесненные первобытным страхом за племя. Джейк резко отстранился, его пальцы привычно и жестко легли на рукоять ножа, а взгляд мгновенно остекленел, превратившись в холодный сканер морпеха. Нейтири подобралась всем телом, её слезы мгновенно высохли, а лицо застыло, превратившись в маску беспощадной охотницы. — Ты слышишь? — коротко бросил Джейк, его голос больше не дрожал, он снова стал голосом вождя. Нейтири не ответила — она уже сорвалась с места, её гибкое тело метнулось вперед, как пущенная стрела. Поскольку их маруи располагалось на самом краю поселения, отделенное от центрального пляжа густыми зарослями и изгибом высокой скалы, они были отрезаны от прямой видимости. Они бежали по узким, качающимся плетеным дорожкам, которые змеились над водой. Шаги гулко, рвано отдавались в тишине, нарушаемой лишь криками из деревни. Вылетев на широкий главный настил, соединяющий жилые кварталы с центральной площадью, они резко замерли, едва не столкнувшись друг с другом. На краю главного настила Джейк и Нейтири застыли, словно пораженные молнией, не в силах вздохнуть. В самом центре пляжа, в кольце дрожащих, неровных отблесков факелов, возвышался Великий Леоноптерикс — Торук, Последняя Тень. Его колоссальное тело, покрытое чешуей слепящих огненных и глубоких угольных оттенков, казалось инородным объектом в этом мире воды и песка. Он перекрывал собой добрую половину береговой линии, а его сложенные гигантские крылья вздымались над головами на'ви, как своды древнего храма. Каждый тяжелый, рокочущий вдох существа отдавался в костях присутствующих глухой, пугающей вибрацией. Джейк почувствовал, как по его коже пробежал ледяной мороз. В глазах рябило от ярких, агрессивных узоров на гребне хищника. В лесах Оматикайя появление такого зверя означало судьбоносные перемены или гибель, но здесь, на чужих берегах, он выглядел мифическим божеством, сошедшим с небес, чтобы объявить волю Эйвы. Но тишину, сковавшую пляж липким ужасом, внезапно разорвал первый, истошный, почти безумный крик: — Нетейам! — чей-то голос сорвался на запредельно высокой ноте, полной неверия. — Это Нетейам! Сначала это был лишь один голос, одинокий вскрик в ночи. Но через секунду пляж взорвался оглушительным, нестройным многоголосьем. Меткайина, которые секунду назад пятились в страхе, теперь в едином порыве бросились вперед, указывая дрожащими пальцами на спину великого зверя. — Сын Салли вернулся! — кричали воины, высоко вскидывая свои копья. — Смотрите! Нетейам жив! Великая Мать услышала молитвы! Она вернула его! Нейтири издала звук, который не был ни плачем, ни криком — это был судорожный, болезненный хрип надежды, настолько мощный, что он в одно мгновение выжег в её сердце всю недавнюю ненависть, всю тьму и горечь. Она увидела тонкий, знакомый до боли силуэт, который медленно и немного неуверенно соскальзывал со спины Торука на светлый, мокрый песок. В этот момент мир для неё перестал существовать — исчезли люди, исчезли рифы, исчезла даже сама смерть. Джейк не помнил, как его ноги коснулись настила. Он сорвался на бег, не чувствуя под собой опоры, словно само пространство сжалось. Он бежал так, как никогда в жизни — судорожно, ломая ритм, почти ослепнув от горячих слез, которые теперь застилали глаза и мешались с морским бризом. Рядом, почти не касаясь земли, летела Нейтири. Её волосы черным пламенем развевались на ветру, а из груди вырывались надрывные, бессвязные возгласы — смесь имени сына и благодарности Эйве. Они неслись сквозь толпу расступающихся на'ви, едва не сбивая людей с ног, не видя никого вокруг. Для них в этот миг не существовало ни войны, ни прошлых обид, ни пришельцев, ни страшных слов о «человеке внутри». Существовал только этот мальчик, стоящий в тени великих крыльев. Живой. Настоящий. Вернувшийся из той ледяной пустоты, в которую они, захлебываясь горем, уже успели его проводить. Джейк и Нейтири неслись по центральному настилу, и звук их шагов сливался в единый неистовый ритм, заглушающий даже рокот прибоя. Они бежали, не чувствуя под собой ног, продираясь сквозь живую стену соплеменников, которые расступались перед ними, словно волны перед килем корабля. Лицо Джейка было искажено гримасой предельного напряжения; он тяжело дышал, и каждая мышца его тела была натянута до предела, а в глазах, еще мгновение назад пустых и выжженных, теперь горел лихорадочный, безумный свет. Нейтири летела рядом, почти не касаясь песка, её движения были порывистыми и отчаянными, а из горла вырывались рваные, хриплые звуки, в которых смешались рыдание и крик. Когда они выскочили на открытый песок пляжа, свет факелов ударил им в глаза, выхватывая из темноты колоссальный силуэт Торука. Великий зверь стоял неподвижно, его огненные крылья были сложены, а янтарный глаз внимательно следил за приближающимися родителями. У подножия этой живой горы, в неровном свете костров, стоял Нетейам. Он выглядел бледным и изнуренным, его кожа была покрыта солью и копотью, а на груди виднелась повязка, но он стоял на собственных ногах, живой и настоящий. Джейк и Нейтири застыли на краю пляжа, не в силах сделать даже вдох. Реальность перед их глазами казалась невозможной, почти кощунственной шуткой разума. После того как они держали его безжизненное тело, после того как оплакали его и похоронили в глубинах океана, видеть Нетейама здесь — живого, стоящего в свете факелов под защитой Великого Торука — было за гранью понимания. Они смотрели на него, оцепенев от шока, боясь пошевелиться, словно любое движение могло разрушить этот призрачный, хрупкий мираж. Но Нетейам продолжал идти. Его шаги по влажному песку были тяжелыми, он заметно прихрамывал, опираясь на одну ногу, а его лицо искажалось от боли при каждом движении. Это не было видением — видения не хромают, они не пахнут солью, дымом и кровью. Нейтири первая не выдержала этого невыносимого напряжения. Из её груди вырвался звук, в котором не осталось ничего рассудочного — это был крик, полный первобытной боли и запредельного облегчения. Она сорвалась с места, почти не касаясь земли, и в несколько прыжков преодолела разделявшее их расстояние. Нейтири не просто кричала — этот звук, казалось, разрывал саму ткань реальности. Это был нечеловеческий, первобытный вой, в котором клокотал весь ужас последних сорока восьми часов. Эти два дня, прошедшие с момента его падения, растянулись для неё в бесконечную, лишенную света вечность, став тяжелее, чем десятилетия жизни. Когда её пальцы наконец сомкнулись на его плечах, она издала резкий, лающий вскрик, будто её ударило током. — Нетейам! Ма Нетейам! — она выкрикивала его имя снова и снова, захлебываясь горячим воздухом, не в силах осознать, что её ладони ощущают пульсирующее тепло живой плоти, а не ледяной оцепенение смерти. Она отпрянула на долю секунды, только чтобы вглядеться в его лицо, и тут же с новой силой вцепилась в него, словно боясь, что само пространство украдет его обратно. Её пальцы, длинные и сильные, дрожали с такой частотой, что кожа на её руках казалась размытой. Она лихорадочно, почти в трансе, ощупывала его лоб, скулы, веки, будто ослепшая, пытающаяся заново выучить рельеф самого дорогого существа во вселенной. Её ногти глубоко впивались в его плечи, оставляя отчетливые отметины на синей коже — она панически боялась, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, он растворится, превратится в биолюминесцентную пыль и безвозвратно утечет сквозь пальцы в океан. — Ты здесь... ты здесь... О, Эйва, Великая Мать, ты вернула его! — её голос сорвался на надрывный, судорожный шепот, который ежесекундно прерывался громкими, захлебывающимися всхлипами. Она начала осыпать его лицо быстрыми, хаотичными поцелуями, и густая, соленая влага её слез смешивалась с грязью, дорожной пылью и запекшейся солью на его щеках. Нейтири прижала свою голову к его обнаженной груди, жадно, до боли в ушах ловя каждый удар его сердца. Этот неровный, быстрый, живой ритм был для неё прекраснее и священнее любой песни предков. Она содрогалась в мощных, конвульсивных рыданиях, её спина выгибалась, а из горла вырывались клокочущие, надсадные звуки — смесь стона и торжествующего клича хищника, у которого пытались отнять детеныша, но проиграли. Она вновь схватила его за лицо обеими руками, почти грубо заставляя смотреть на себя. Её глаза, расширенные, горящие диким, лихорадочным светом, бешено сканировали его зрачки, ища в них подтверждение того, что душа сына на месте. — Это ты... это правда ты... мой первый, мой храбрый сын... — выла она, срываясь на пронзительный крик, который эхом разносился над притихшим, замершим в благоговении пляжем, заставляя сердца соплеменников сжиматься от физически ощутимой боли её облегчения. В этом крике была сконцентрирована вся невыносимая мука матери, которая за эти двое суток прошла через все круги ада и совершила невозможное возвращение. Она снова припала к нему, обвивая его шею руками с такой яростной силой, что Нетейам невольно охнул, но она была глуха к звукам — она лишь жадно вдыхала его запах. Запах леса, знакомый с его первого вздоха, перемешанный с резким запахом моря и жизни — тот самый аромат, который она уже заставила себя похоронить в самом темном углу своего сознания. Нейтири раскачивалась из стороны в сторону, утягивая сына за собой в этом безумном, священном ритме, словно пытаясь физически, на молекулярном уровне вплавить его обратно в свое тело, под защиту своего сердца, чтобы больше никогда не выпускать его в этот жестокий мир. Нетейам, до этого момента стоявший почти неподвижно под тяжестью материнского горя, наконец нашел в себе силы ответить. Его руки, еще слабые и дрожащие от изнеможения, медленно поднялись и с судорожной силой сомкнулись на спине Нейтири. Он уткнулся лицом в её плечо, вдыхая родной запах — запах леса и домашнего очага, который за эти два дня превратился для него в недосягаемую мечту. — Мама... я здесь. Я дома, — прохрипел он, и его голос, сорванный и севший, утонул в её волосах. Нейтири в своем безумном порыве прижимала его так сильно, что её локоть и жесткие украшения из бусин вдавливались прямо в свежую рану на его груди. Боль была острой, пульсирующей, она прошивала всё тело насквозь при каждом её движении, при каждом судорожном всхлипе. Но Нетейаму было абсолютно всё равно. Эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным одиночеством, которое он чувствовал, когда уходил во тьму на том корабле. Сейчас эта боль была доказательством того, что он жив, что он чувствует, что он снова в её руках. Он зажмурился до искр в глазах, впиваясь пальцами в её лопатки, стараясь стать для неё той самой опорой, в которой она так отчаянно нуждалась. Он чувствовал, как её слезы обжигают его кожу, и сам начал мелко дрожать, сдаваясь этому моменту. — Всё хорошо, мама... я не уйду. Слышишь? Я больше не уйду, — шептал он, игнорируя то, как повязка на груди медленно намокает, и как каждое слово отдается резкой вспышкой боли в ребре. Ему хотелось только одного — чтобы это мгновение длилось вечно. Чтобы этот берег, этот запах моря и эти неистовые, почти удушающие объятия матери стали единственной реальностью. Он прижимался к ней в ответ с такой же яростной хваткой, безмолвно прося прощения за те два дня ада, которые ей пришлось пережить, и всем своим существом впитывая её тепло, которое наконец-то изгнало холод из его костей. Джейк стоял всего в нескольких шагах, но эти метры казались ему вязким, бесконечным пространством, которое он физически не решался пересечь. Его тело, закаленное в сотнях сражений и привыкшее к мгновенным реакциям, сейчас ощущалось чужим, неповоротливым и пугающе тяжелым. Он не кричал, как Нейтири; из его груди не вырывались яростные стоны облегчения. Он молчал, но это молчание было плотным, вибрирующим и более тяжелым, чем любой самый громкий крик. Его лицо, обычно суровое, застывшее в маске сосредоточенного вождя, полностью разгладилось, обнажая неприкрытую, почти детскую уязвимость. Исчезла складка между бровей, исчезла жесткость челюсти. Из глаз Джейка, застывших и не мигающих, направленных только на сына, просто катились крупные, тяжелые слезы. Они прокладывали влажные дорожки по его скулам, но он даже не пытался их смахнуть — он боялся отвести взгляд хотя бы на долю секунды. Он просто смотрел, жадно впитывая каждый подъем грудной клетки Нетейама, каждое судорожное движение его плеч под руками матери. Наконец, он сделал этот последний шаг. Его огромная ладонь, грубая, мозолистая, покрытая шрамами от тетивы и оружия, легла на затылок Нетейама. Движение было невероятно осторожным, почти невесомым — Джейк замер, словно боялся, что голова сына окажется соткана из призрачного тумана или тонкого стекла. Но под пальцами оказалось тепло. Реальное, живое, пульсирующее тепло кожи и жесткость волос. В этот момент плотина внутри него не просто дала трещину — она рухнула с оглушительным грохотом. Джейк сделал глубокий, рваный вдох, который больше походил на захлебывающийся всхлип, и накрыл их обоих своими массивными руками. Он буквально обрушился на них, заключая Нейтири и Нетейама в мощное, непробиваемое кольцо своей защиты. Его широкие ладони, способные ломать металл, теперь с бесконечной нежностью прижали их к его широкой груди, спаивая их троих в одно неделимое целое. Он уткнулся лицом в макушку сына, зажмурился до искр под веками и просто замер. Его крупное тело содрогалось в мощных, беззвучных рыданиях, которые сотрясали его от плеч до самых кончиков пальцев. В этом жесте была вся его суть — воина, который прошел через ад, готов был сжечь небеса и землю ради этой минуты, и отца, который только что почувствовал, как его собственная душа, вырванная с корнем два дня назад, вернулась обратно в грудь. Он не произнес ни слова — слова были слишком мелкими и ничтожными для такого момента. Но то, как он прижимал их к себе, с какой почти болезненной силой его пальцы впивались в их плечи, пытаясь убедиться в их реальности, говорило яснее любых клятв. Он всё еще не до конца верил. Он всё еще ждал, что этот морок рассеется, но он больше никогда, ни на одну наносекунду своего существования, не собирался выпускать их из этого круга. Весь мир за пределами их объятий перестал существовать. Огни костров на пляже, величавая тень Торука, ошеломленные крики Меткайина — всё это исчезло в пустоте. Остались только они трое, задыхающиеся от невозможного, безумного, разрывающего легкие счастья посреди глубокой ночи Пандоры. Джейк чувствовал, как под его руками бьются два сердца — его жизнь и его искупление, и это была единственная правда во всей вселенной. Из густой, синеватой темноты, тяжело дыша и спотыкаясь о переплетенные корни прибрежных деревьев, на залитый колеблющимся светом факелов пляж вырвались остальные. Ло’ак, Цирея, Кири и Паук неслись так, словно сама смерть гналась за ними по пятам, но, едва достигнув границы песка и света, они замерли, как пораженные громом. Картина, представшая перед ними, была за гранью возможного: в мерцающей тени исполинского Торука, чей гребень полыхал в свете огней, стоял живой Нетейам, зажатый в неистовых объятиях родителей. Этот вид ударил по ним с силой физического взрыва, выбивая воздух из легких. Ло’ак застыл на месте, его плечи мелко дрожали, а рот приоткрылся в немом, застрявшем в горле вскрике. По его щекам, смывая следы соли и пыли, мгновенно прочертили дорожки крупные слезы. Его брат, его кумир, его вечная совесть и та самая невыносимая вина, которая душила его последние два дня — он стоял там, настоящий, во плоти. Паук и Цирея застыли рядом, боясь шевельнуть даже пальцем, словно любое неосторожное движение могло превратить это чудо в пепел и вернуть их в кошмар утраты. Но Кири, чья связь с душой Пандоры всегда была глубже и тоньше, чем у кого-либо, не смогла долго оставаться в оцепенении. Она сделала несколько неуверенных, почти невесомых шагов вперед. Её огромные глаза, в которых отражались искры костров и холодное сияние звезд, были прикованы к лицу брата с такой силой, будто она пыталась привязать его душу к этому миру своим взглядом. Она не бежала — она шла, почти не дыша, пробираясь сквозь толпу расступающихся в благоговейном молчании воинов Меткайина, пока не оказалась на расстоянии вытянутой руки. Их взгляды пересеклись. Нетейам, смертельно бледный, с темными кругами под глазами и искусанными губами, чуть заметно улыбнулся ей. Это была та самая улыбка — спокойная, немного усталая и покровительственная улыбка старшего брата, которую она помнила с самого детства. В этот миг пелена ледяного неверия в её глазах лопнула. Это не был дух, не была причудливая игра света или плод её израненного горем воображения. Это был он. Её брат вернулся. Издав тонкий, вибрирующий звук, похожий на звон разбитого горного хрусталя, Кири сорвалась с места. Она вклинилась в тесное кольцо объятий Джейка и Нейтири, просовывая свои тонкие руки под их ладони, чтобы коснуться брата. Она буквально вцепилась в него, прижимаясь пылающим лбом к его холодному плечу, чувствуя, как под пальцами перекатываются его мышцы. — Нетейам! Ма Нетейам! — её голос, обычно мелодичный, теперь дрожал от неистового экстаза и какой-то запредельной, болезненной нежности. Она резко закинула голову назад, подставляя лицо мерцающему небу, и её кожа, казалось, начала светиться изнутри почти сверхъестественным восторгом. — Благодарю Тебя, Великая Мать! — выкрикивала она в ночную синеву, и её голос разносился над затихшим пляжем, как чистый, звенящий священный гимн. — Благодарю Тебя, Эйва! Ты услышала... Ты открыла врата! Ты вернула его нам! Спасибо, спасибо... Кири захлебывалась плачем и смехом одновременно. Она зажмурилась, изо всех сил впитывая кожей тепло его тела, запах моря и ту самую искру жизни, которую она так отчаянно искала. Она не переставала шептать бессвязные слова благодарности каждой травинке, каждой звезде и самой воде, чувствуя, как мир, который еще полчаса назад казался безвозвратно разрушенным, вновь собирается в единое, целое полотно. В этот священный миг для неё стерлись границы между реальностью и мифом — осталось только торжество жизни, великая победа их семьи над ледяным дыханием бездны. Нетейам, чувствуя, как её дрожащие руки сжимают его всё крепче, окончательно склонил голову к ней, закрывая глаза. Он всем существом ощущал, что его возвращение — это не просто спасение его плоти, а великое исцеление разорванных в клочья сердец всех, кого он любил. На пляже, под сенью крыльев Последней Тени, плакало и ликовало не просто племя, а сама жизнь, одержавшая верх. Цирея, стоявшая по правую руку от Ло’ака, окончательно потеряла самообладание. Плотина её сдержанности рухнула: она судорожно прижала ладони к губам, пытаясь заглушить вырывающийся наружу всхлип, но слезы неостановимым потоком хлынули из её глаз — частые, теплые и обильные, как полуденный ливень над архипелагом. Она видела, как эта семья, которая еще несколько часов назад была черной дырой отчаяния, теперь на её глазах буквально срастается, сплетаясь в единый живой узел. Её тонкие плечи мелко вздрагивали, а колени подгибались, и она едва удерживалась на ногах, чувствуя, как молитвы, которые она исступленно шептала океану, возвращаются к ней этим невероятным чудом. Ло’ак же застыл, словно превратился в каменное изваяние. Его босые ноги глубоко ушли в мокрый прибрежный песок, будто пустили корни. Он дышал тяжело, с хрипом, а его зрачки лихорадочно расширялись и сужались, фиксируя каждый вдох и каждый болезненный жест брата. В его груди клокотал крик, он до боли в мышцах хотел броситься вперед, но парализующий шок сковал его тело. Разум, привыкший к боли последних дней, отчаянно сопротивлялся этому дару судьбы. Ло’ак смотрел на Нетейама как на видение, сотканное из чистого, неземного света, которое могло рассыпаться в пыль от самого слабого прикосновения. И в этот момент звенящую тишину оцепенения разорвал яростный, почти животный, ликующий вопль, который заставил вздрогнуть даже стоящих поодаль воинов. — Бро-о-о! — Паук сорвался с места, как стрела, спущенная с тугой тетивы. Ему было абсолютно, до звона в ушах, наплевать на то, что Нетейам был окружен плотным, непроницаемым кольцом семьи. Ему было глубоко безразлично, что всего в нескольких сантиметрах от него стояла Нейтири — та, чьи глаза обычно прожигали его ненавистью и заставляли кровь стыть в жилах. В эту секунду для него не существовало ни страха, ни многолетних обид, ни осторожности, ни самой смерти. Паук пролетел разделяющее их пространство в несколько безумных прыжков, взметая фонтаны песка, и буквально вклинился в эту живую стену из тел На'ви. Он врезался в Нетейама сбоку, с размаху обхватывая его за талию и плечо. Удар был такой силы, что прихрамывающий Нетейам едва не рухнул на песок, пошатнувшись под весом своего человеческого брата. — Ты жив! Ты, чертов придурок, ты живой! Слышишь?! — орал Паук прямо в ухо Нетейаму, захлебываясь от дикого, почти истеричного смеха и слез, которые градом катились по внутренней стороне его маски, застилая обзор. Он с неистовой силой, по-мужски грубо и отчаянно хлопал Нетейама по спине, чувствуя под ладонью не призрачную тень, а твердость настоящих мышц и жар кожи. Его не пугала даже массивная, тенеподобная фигура Джейка, нависшая прямо над ним. В этот миг Паук каждой клеточкой своего тела чувствовал себя неотъемлемой частью этой великой, невозможной победы. Его радость была первобытной, шумной и абсолютно честной. Он вернул своего брата по духу, своего единственного союзника во всех детских проделках, и ради этого он готов был бросить вызов хоть самому Торуку, не обращая внимания на ледяное присутствие Нейтири. Нетейам, судорожно хватая ртом воздух и едва удерживая равновесие под этим новым, сокрушительным напором чувств, крепко обхватил Паука свободной рукой. Он прижал его к себе так сильно, что захрустели кости, чувствуя, как бешеная вибрация крика Паука отдается в его собственной грудной клетке. Этот крик окончательно вытеснил из его сознания остатки боли, заменяя их неистовым, опаляющим жаром возвращенной жизни. Ло’ак медленно высвободил свою руку из пальцев Циреи, едва ощутимо коснувшись её ладони на прощание, и сделал первый шаг. Он оставлял её позади, в спасительной тени, выходя на открытый, безжалостный свет костров. С каждым дюймом песок под его ногами казался всё более зыбучим, а пространство между ним и остальной семьей — невыносимо плотным. Его взгляд был прикован к Нетейаму, но это не был взгляд воина или охотника. Это был взгляд загнанного зверя, который ждет удара. Ло’ак шел рвано, его плечи были судорожно подняты, а пальцы впивались в собственные ладони так сильно, что когти оставляли белые отметины на синей коже. Цирея осталась в нескольких шагах за его спиной — она была его связью с покоем, но сейчас он добровольно разрывал эту нить, чувствуя, что обязан встретиться со своей виной лицом к лицу. Ло’ак замер, и этот метр расстояния между ним и братом казался сейчас непреодолимой пропастью, заполненной густым, удушающим дымом его собственных ошибок. Его дыхание стало прерывистым, короткими рваными вдохами он пытался протолкнуть воздух сквозь горло, сжатое спазмом раскаяния. Он стоял, едва удерживая равновесие, и его пальцы, испачканные в песке, судорожно сжимались в кулаки и снова разжимались, словно жили отдельной, лихорадочной жизнью. В ушах Ло’ака всё еще стоял гул выстрелов и тот страшный, захлебывающийся кашель Нетейама. Каждый раз, когда его взгляд падал на белую повязку на груди брата, сквозь которую проступали пятна лечебной мази и сукровицы, Ло’ака прошибал холодный пот. Эта рана была его клеймом. Он видел в ней не просто след от пули, а живое доказательство своей безрассудности. Ему казалось, что всё вокруг — свет факелов, радостные крики Меткайина, даже само присутствие Торука — это суд, где он, Ло’ак, признан виновным. Он чувствовал себя грязным, недостойным того тепла, которое сейчас излучала его семья. Когда Джейк, его отец, чьего одобрения он так отчаянно искал всю жизнь, прижал Нетейама к себе, Ло’ак ощутил почти физический удар в грудь. Он был уверен, что стоит ему сделать еще шаг, и отец посмотрит на него тем самым холодным, разочарованным взглядом, говорящим: «Смотри, что ты наделал». — Брат... — одними губами прошептал он, но голос не послушался, превратившись в едва слышный сип. Ло’ак опустил голову так низко, что его косы закрыли лицо, скрывая от мира его искаженные болью черты. Его плечи, обычно расправленные в попытке казаться выше и сильнее, теперь бессильно поникли. Он выглядел сломленным, маленьким и бесконечно одиноким в центре ликующей толпы. Слезы, крупные и горячие, падали на его большие пальцы ног, смешиваясь с мокрым песком, и каждая эта капля была полна жгучего стыда. Он не просто стоял — он тонул в этой минуте. Он хотел сорваться с места и бежать в темноту океана, чтобы не осквернять своим присутствием это священное возвращение. Но в то же время его тянуло к Нетейаму с силой магнитного притяжения. Это была невыносимая пытка: быть так близко к свету и чувствовать, что ты — лишь тень, которая не имеет права на его тепло. Нетейам, заметив это оцепенение младшего брата сквозь плечо обнимающего его Паука, перестал улыбаться. Его взгляд стал глубоким и бесконечно понимающим. Он видел Ло’ака насквозь — всю его боль, всю его вину, которую тот взвалил на свои неокрепшие плечи. Нетейам смотрел на младшего брата, и эта картина резала его изнутри сильнее, чем физическая рана. Он видел, как Ло’ак буквально сворачивается внутрь себя, как его мощные плечи, обычно готовые к любому вызову, бессильно опустились под непосильным весом невидимого груза. Всё существо Ло’ака источало не просто грусть, а густой, едкий стыд, который, казалось, физически отделял его от остальной семьи. В его расширенных, полных слез зрачках Нетейам читал не ликование от его спасения, а бесконечное, уничтожающее самобичевание — тот самый надломленный взгляд «сына-неудачника», который Ло’ак так часто прятал за дерзостью, но который теперь вырвался наружу. Нетейам понял всё без единого звука. Он чувствовал эту стену вины, холодную и прочную, и знал: если он не разрушит её прямо сейчас, Ло’ак навсегда останется там, в этом «проклятом метре» от них, считая себя вечным изгнанником, недостойным тепла домашнего очага. Старший брат сделал то, чего никто в этот момент не ожидал. Собрав остатки сил, он мягко, но предельно решительно высвободил свои руки из судорожной, почти удушающей хватки Нейтири. Он твердым жестом отстранил Паука, разрывая этот безопасный кокон родительской и дружеской любви. Джейк и Нейтири на мгновение замерли в полном замешательстве, их руки зависли в воздухе, не понимая, почему он уходит. Опираясь на здоровую ногу и превозмогая резкую, обжигающую вспышку боли в ребрах, которая заставила его губы побелеть, а дыхание на секунду прерваться, Нетейам сделал тяжелый шаг навстречу Ло’аку. Потом еще один, прихрамывая, но не сводя глаз с брата. Ло’ак в это время стоял, не шевелясь, уставившись в мокрый песок у своих ног. Он видел лишь приближающиеся, испачканные в соленой воде и крови ступни старшего брата. Каждый шаг Нетейама отдавался в его ушах тяжелым ударом колокола, как приговор, который он сам себе вынес. Он не мог заставить себя поднять взгляд. Больше всего на свете он боялся увидеть в глазах Нетейама отражение своей вины или — что было бы для него еще мучительнее — тихую, убивающую жалость. Он стоял, едва удерживая воздух в легких, и крупные капли слез срывались с его подбородка, оставляя темные пятна на синей коже груди. — Эй... — негромко, почти шепотом позвал Нетейам. Его голос был хриплым, надтреснутым от усталости, но в нем не было ни тени, ни малейшего намека на упрек. — Скаун... посмотри на меня. Ло’ак еще сильнее втянул голову в плечи, его хвост нервно, конвульсивно дернулся в песке. Он чувствовал, как Нетейам подошел вплотную. Пространство между ними исчезло. Больше не было того разделяющего их расстояния — только жар их тел, запах моря и тяжелое, неритмичное дыхание. Нетейам медленно протянул руку. Несмотря на то, что Ло’ак непроизвольно вздрогнул, ожидая удара или отталкивающего жеста, Нетейам бережно положил ладонь ему на затылок. Его длинные пальцы привычно зарылись в жесткие косички брата. Он нежно, но настойчиво потянул его на себя, заставляя Ло’ака поднять лицо и открыться. Когда их взгляды наконец встретились, Ло’ак издал надрывный, захлебывающийся всхлип — громкий, по-детски беззащитный звук. Он больше не мог удерживать эту плотину. В глазах Нетейама не было ни капли осуждения. Там горел только свет и то самое бесконечное, абсолютное прощение, которое было таким глубоким, что, казалось, оно затопило собой весь пляж. Нетейам смотрел на него так, словно Ло’ак был единственным, что имело значение во всей этой вселенной. Словно это не Ло’ак «подставил» его, а Нетейам сам, по своей воле, выбрал быть там, рядом с ним, до самого конца. — Я вижу тебя, Ло’ак, — прошептал Нетейам. В этих четырех словах было заключено всё: и то, что он жив, и то, что в его сердце нет зла, и то, что Ло’ак навсегда останется его частью. — Перестань. Слышишь? Я здесь. Мы оба здесь. Нетейам рывком притянул его к себе, накрывая ладонью его содрогающуюся лопатку. И в этот момент Ло’ак окончательно сломался. Он уткнулся лбом в плечо брата, задыхаясь от рыданий, которые сотрясали всё его тело. Его пальцы мертвой хваткой впились в спину Нетейама, сминая кожу, будто он пытался физически срастись с ним, чтобы никогда больше не совершать ошибок, способных их разлучить. На этом темном пляже, под холодным сиянием Пандоры, Нетейам своим прощением совершил самое главное чудо — он окончательно вырвал душу брата из когтей тьмы и вернул его домой. Ло’ак окончательно перестал бороться с собой. Его пальцы, до этого судорожно сжатые в кулаки, теперь впились в лопатки Нетейама с такой исступленной силой, будто он пытался прощупать кости и мышцы, доказывая своему израненному разуму: это не морок, не жестокая шутка Эйвы и не призрак, рожденный его безумным горем. Он прижался к брату всем существом, буквально вминаясь в него, и из его груди, где два дня клокотала черная пустота, вырвался первый, по-настоящему надрывный, звериный звук — смесь мучительного стона и долгожданного рыдания. — Прости меня... Нетейам, пожалуйста, прости... — его голос превратился в рваный, захлебывающийся шепот, который тонул в шуме прибоя. — Это всё я... это была моя вина. Я не должен был просить тебя лезть туда... я не должен был позволять тебе закрывать меня... Он зарылся лицом в шею брата, и обжигающие слезы Ло’ака мгновенно прочертили дорожки по покрытой солью и пылью коже Нетейама. Младший брат содрогался в конвульсивных, мощных рыданиях, его дыхание сбивалось, переходя в икоту и хриплые всхлипы, но он не ослаблял хватки ни на миллиметр. В этот миг для него перестала существовать физическая боль самого Нетейама, перестала иметь значение свежая рана на его груди — была только эта отчаянная, граничащая с безумием потребность чувствовать живой ритм сердца брата под своей ладонью. — Пожалуйста, не уходи больше... никогда, слышишь?! — выл Ло’ак, и его слова путались, превращаясь в нечленимый поток первобытной боли и ослепляющего облегчения. — Я думал, мир закончился... Я видел, как ты упал в ту воду... я видел эту кровь на своих руках... Эйва, Нетейам, я не мог сделать ни одного вдоха без тебя! Я задыхался! Он отстранился буквально на долю секунды, только чтобы впиться взглядом в лицо брата — дико, лихорадочно, с широко распахнутыми зрачками, проверяя, не начнет ли тот растворяться в свете факелов. Его пальцы, всё еще дрожащие, коснулись скул Нетейама, ощупывая их с той же жадностью и страхом, с какими мать касается своего первенца. Ло’ак безостановочно качал головой, всё еще не в силах сопоставить эту живую реальность с тем ледяным кошмаром, который выжигал его изнутри последние сорок восемь часов. — Ты стоишь здесь... Ты теплый... ты настоящий... — он снова с силой припал к брату, обвивая его шею руками и пряча лицо в его спутанных волосах, пахнущих дымом и лесом. — Прости меня, бро... прости, что я такой... что я всегда всё рушу, что я — это вечная беда... В этом объятии Ло’ак отдавал всё: свой накопленный годами страх не соответствовать, свою вечную обиду на самого себя и ту страшную, ледяную бездну, которая едва не поглотила его на скалах Ава’атлу. Он прижимал Нетейама к себе так яростно, словно пытался собственным телом, своей кожей и кровью запечатать ту рану, которую он считал делом своих рук. Ему было глубоко плевать на ошеломленные взгляды племени, на стоящих рядом родителей, на величественную тень Торука — сейчас он просто был младшим братом, которому вернули его Вселенную. И он безмолвно клялся всеми духами Пандоры, что отныне он сам станет щитом для этого человека, и больше никогда, ни за что на свете, не выпустит эту жизнь из своего кольца рук. Нетейам, который едва держался на ногах от смертельной усталости и потери крови, вложил в этот ответный жест всё свое оставшееся тепло, каждую кроху жизни, что еще теплилась в его измученном теле. Он не просто обнял Ло’ака — он накрыл его собой, инстинктивно принимая позу старшего брата-защитника, ту самую роль, которую он нес с достоинством с самого первого вдоха их жизни. Его рука, тяжелая, горячая и уверенная, легла на затылок Ло’ака, пальцы мягко, но крепко переплелись с его косичками, прижимая голову брата к своему плечу. Вторая рука мертвой хваткой обхватила его за спину, полностью игнорируя резкие, кинжальные вспышки боли, прошивающие грудную клетку и обожженные легкие при каждом судорожном движении младшего. — Хватит, Ло’ак... слышишь? Просто замолчи, — прошептал Нетейам прямо ему в ухо. Его голос был хриплым, надсаженным и слабым, но в нем вибрировала такая стальная, непреклонная нежность, что она заглушала рев прибоя. — Посмотри на меня. Я здесь. Я дышу. Это не сон. Он чувствовал, как тело Ло’ака сотрясает крупная, неуправляемая дрожь, как его сердце бешено и неровно колотится о его собственные ребра, словно пойманная, обезумевшая от страха птица. Нетейам чуть отстранился, ровно настолько, чтобы поймать блуждающий, полный невыносимой боли и неверия взгляд младшего брата. Он взял лицо Ло’ака в свои ладони; его пальцы были испачканы в морской соли и темной крови, но хватка была надежной, заземляющей. — Это не твоя вина. Слышишь меня? Никогда больше, слышишь, никогда не смей это говорить, — Нетейам слегка встряхнул его, заставляя Ло’ака сфокусироваться на своих светящихся в темноте глазах, требуя абсолютного внимания. — Я сам пошел за тобой. Я сам сделал этот осознанный выбор. Потому что ты — мой брат, моя кровь. И я бы сделал это снова. Тысячу раз снова, Ло’ак, не раздумывая ни секунды. Он видел, как в глубине зрачков Ло’ака темная, удушающая вина медленно, дюйм за дюймом, отступает перед лицом невероятного, ослепляющего облегчения. Нетейам мягко, одними уголками губ улыбнулся — той самой спокойной, снисходительной и бесконечно уверенной улыбкой, которая в их детстве всегда означала, что «старший брат рядом, и он всё уладит». Нетейам прижался своим лбом к его лбу, закрыв глаза и разделяя с ним одно дыхание на двоих. — Ты не «всё портишь». Ты — тот, кто привел меня обратно. Ты привел меня домой, — выдохнул он, и в этом тяжелом выдохе, пахнущем горькими травами и океаном, было его окончательное, безусловное прощение. — Мы воины, Ло’ак. Мы оба выстояли. А теперь... просто держись за меня. Не отпускай. Он снова рваным движением притянул брата к себе, позволяя Ло’аку окончательно сломаться и выплеснуть всё накопившееся за эти два дня отчаяние в его плечо. Нетейам стоял, покачиваясь от нахлынувшей слабости, делясь последними каплями своей силы, которой у него самого почти не осталось. Но для Ло’ака он в эту минуту снова стал той самой незыблемой, вечной скалой, о которую разбиваются любые шторма и любые страхи. В этом удушающем, отчаянном объятии он безмолвно кричал брату и всему миру, что их узы крепче любой человеческой пули, яростнее любого океана и величественнее самой смерти. Вокруг этой воссоединившейся семьи время будто замедлилось, превратившись в густой, золотистый мед. Весь клан Меткайина, сотни воинов и охотников, которые еще недавно готовились к погребальному обряду, замерли в благоговейном молчании. Огни факелов отражались в их огромных глазах, в которых теперь вместо скорби плескалось чистое, первобытное изумление. Они смотрели на Нетейама как на чудо, сошедшее с небес, как на живое воплощение милости Эйвы. Ронал, стоявшая чуть поодаль, медленно опустила руки на свой живот, чувствуя, как внутри неё затрепетала новая жизнь в ответ на это торжество исцеления. Тоновари положил руку ей на плечо, и его суровое лицо вождя смягчилось; он едва заметно кивнул Джейку, признавая победу, которую не одержать ни в одном сражении — победу над самой смертью. Семья Салли, сгрудившись в один неразрывный узел, наконец начала дышать. Нейтири, всё еще всхлипывая, прижалась к плечу Джейка, наблюдая за своими сыновьями. Она видела, как Ло’ак содрогается в руках брата, и в её сердце, где еще час назад была выжженная пустыня, начали прорастать первые ростки прощения. Джейк стоял, тяжело положив свои огромные ладони на спины обоих сыновей, объединяя их в своей защите. Он смотрел поверх их голов на океан, и в его взгляде была такая тихая, сокрушительная благодарность, которую не опишешь словами. Кири, Паук и Цирея стояли совсем рядом, образуя внешний круг этого священного пространства. Кири закрыла глаза, её пальцы едва касались светящихся трав на песке, и она чувствовала, как вся Пандора вибрирует от этой радости. Биолюминесценция вокруг них стала ярче, пульсируя в такт сердцам воссоединившейся семьи. Никто не решался заговорить первым. Тишина была наполнена звуками живого дыхания, тихим плачем и далеким рокотом Торука, который всё еще возвышался над ними, как великий страж этого чуда. Каждый присутствующий на этом пляже понимал: они видят то, что бывает лишь раз в эпоху. Безумная, ослепляющая радость смешивалась с глубоким трепетом. Смерть отступила, признав поражение перед силой этой семьи, и в эту ночь над архипелагом Ава’атлу больше не было войны, не было потерь — была только жизнь, вернувшаяся домой в облике старшего сына Торук Макто. В этот момент, когда первый порыв эмоций начал утихать, Паука внезапно пронзила догадка, от которой у него перехватило дыхание, а в груди стало тесно. Он замер, переводя лихорадочный, почти безумный взгляд с израненного, но живого Нетейама на исполинскую, подавляющую фигуру Великого Леонаптерикса, чья иссиня-черная тень накрывала добрую половину пляжа, поглощая свет факелов. В его голове, со скоростью несущегося потока, начал складываться пазл, который до этого момента казался логически невозможным, абсурдным. Паук был единственным из всей этой компании, кто знал истину о Лили, кто помнил её недосказанные слова, её странные отлучки и ту невероятную, пугающую силу, которую она так тщательно скрывала от всех. — Подождите... — пробормотал он, и его голос, искаженный и усиленный маской, прозвучал странно, надтреснуто и неестественно глухо в наступившей ватной тишине. — Если Нетейам прилетел на Торуке... если он здесь, с нами... то это значит... Паук начал складывать этот пазл вслух, его слова падали в неподвижный воздух пляжа, заставляя воинов Меткаина и семью Салли затаить дыхание. — Это не просто дикая птица... Это не случайность. Она вернула его. Только один человек во всем мире мог совершить такое. Она... она и есть Торук Макто! — воскликнул он, и в его выкрике смешались воедино дикий восторг, ледяной ужас и внезапное, горькое осознание того, какую непомерную цену ей пришлось заплатить за это возвращение из мертвых. Словно подтверждая его слова, Торук, который до этого момента стоял неподвижно, как монолитная базальтовая скала, издал низкий, вибрирующий утробный звук, от которого задрожал песок под ногами. Мощное, кожистое крыло, усеянное яркими узорами, которое до этого момента плотно и бережно закрывало пространство у левой лапы зверя, медленно, с тяжелым свистом разрезаемого воздуха, отошло в сторону. Великий хищник больше не прятал её от чужих глаз — он представлял свою всадницу миру, требуя признания её подвига. Лили сидела прямо на холодном песке, бессильно прислонившись спиной к чешуйчатой, когтистой лапе хищника. Вид её был настолько страшен, что даже закаленные в схватках с акулами воины Меткайина невольно содрогнулись и отвели глаза. На её животе, поверх зияющей раны, была наложена грубая, наспех сплетенная повязка из широких целебных листьев и жгучих трав джунглей, сквозь которую неумолимо просачивалась темная, густая влага. Её когда-то белая майка давно превратилась в жуткое лохмотье — она стала тяжелой от соли, липкой и почти полностью окрасилась в ярко-красный, бурый цвет от засохшей и всё еще сочащейся крови. Но страшнее и трагичнее всего выглядела её правая нога: она безжизненно, под неестественным углом лежала сбоку, словно чужая, отделенная от тела вещь. Глядя на неё, сердце каждого присутствующего сжималось от ледяного понимания — Лили больше не чувствовала своей конечности, нервы были мертвы, но она всё равно продолжала сидеть прямо, из последних, нечеловеческих сил удерживая ускользающее сознание. Она выглядела как павшее, истерзанное божество войны — изможденная, физически сломленная, превращенная в тень самой себя, но абсолютно несломленная духом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, как морская пена, а губы приобрели пугающий синеватый оттенок. Но глаза... глаза Лили всё еще горели тем самым неистовым, древним огнем Торук Макто, который подчинил себе небеса Пандоры. Она смотрела на воссоединившуюся семью Салли, на плачущего Ло'ака и живого Нетейама, и на её испачканном кровью лице застыла слабая, едва уловимая, но бесконечно мирная улыбка человека, который выполнил свой долг перед теми, кого любил. Она сделала это, даже если это стоило ей будущего, здоровья и самой жизни. В этот миг пляж Ава’атлу увидел не просто героиню, а ту, кто перешагнул через предел человеческих и на'ви возможностей, чтобы вырвать жизнь из пасти вечного ничто. Паук, чье сердце мгновение назад едва не разорвалось от ликующего облегчения за Нетейама, теперь ощутил, как его прошиб новый, ледяной разряд страха — на этот раз за ту, кто стояла за всем этим невозможным чудом. Увидев её насквозь пропитанную кровью майку и то, как безжизненно, словно сломанная ветка, лежит её правая нога, он издал крик, который эхом разнесся над пляжем, перекрывая гул океанского прибоя. — Лили! — в этом крике было всё: месяцы дружбы, отчаянная преданность и ужас перед возможной потерей. Звук был настолько искренним и мощным, что даже исполинский Торук слегка повел своей массивной головой, признавая право этого «мелкого» человека нарушить границы его личного пространства. Паук сорвался с места, взметая фонтаны мокрого песка. Он несся к ней, не видя ничего вокруг, кроме её бледного лица. Лили, заметив его бег и понимая по его глазам, что он сейчас просто рухнет рядом от парализующего страха, до хруста стиснула зубы. На её острых скулах заиграли желваки. Она не могла позволить ему увидеть себя поверженной, не сейчас, когда победа была так близка. Собрав последние крохи воли, опираясь на чешуйчатую, когтистую лапу Торука и используя остатки чувствительности в левой ноге, она рывком, через ослепляющую, нечеловеческую вспышку боли в животе, заставила свое истерзанное тело подняться. Едва она успела выпрямиться, пошатываясь от нахлынувшей дурноты, как Паук на полном ходу, словно живой снаряд, врезался в неё. Он обхватил её руками, зарываясь лицом куда-то в район её ребер — из-за значительной разницы в росте между её аватаром и его человеческим телом он едва доставал ей до груди. Паук прижался к ней с такой исступленной, почти безумной силой, будто пытался физически удержать её душу, которая, казалось, была готова сорваться и улететь в небо в любую секунду. Для него этот момент стал абсолютным пределом: два самых дорогих человека в его жизни — Нетейам и Лили — стояли здесь, на этом песке. Смерть, которая так долго дышала им в затылок, сегодня потерпела окончательное поражение. — Лили... ты... ты сделала это... — захлебываясь слезами, всхлипывал он прямо в её мокрую от пота и крови одежду. — Ты живая, слышишь меня?! Ты здесь! Лили резко, со свистом втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. Из её груди вырвалось невольное, болезненное шипение, похожее на звук рассерженной змеи. В своем порыве Паук совершенно не рассчитал силу и навалился всем весом прямо чуть выше повязки на животе. Рана, до этого момента тупо нывшая, отозвалась живой, огненной пульсацией, пронзая её тело коротким замыканием боли. — Ну ты чего... мелкий... — через силу прохрипела она. В её голосе, несмотря на мучительное шипение, прозвучала та самая привычная, чуть покровительственная и насмешливая нежность, которую он так любил. — Соберись. Видишь... я же стою. Я никуда не делась. Она медленно, преодолевая страшное сопротивление собственного онемевшего тела, подняла свои длинные синие руки. Её ладони, испачканные в соке целебных трав, легли на плечи Паука. Одна её рука почти целиком закрыла его спину, бережно прижимая парня к себе. Лили на мгновение зажмурилась, позволяя себе расслабиться и на секунду опереться на него, впитывая его человеческое тепло и слушая его бешеное, испуганное сердцебиение. Она стояла, едва удерживая равновесие, поддерживаемая лишь его объятиями и молчаливой, непоколебимой верностью Великого Леонаптерикса за её спиной. В эту минуту она была для него не легендарным «Торук Макто», не великим воином небес и не спасительницей клана — она была просто его Лили. Та, что вернулась из самого пекла, чтобы просто вновь почувствовать, как он обхватывает её своими маленькими человеческими руками. Она обнимала его в ответ, пачкая его загорелую кожу своей кровью, но для них обоих этот контакт был самым чистым, священным и важным событием во всей их долгой, полной испытаний жизни. Она вернулась домой. Джейк Салли, до этого момента застывший в тяжелом, почти каменном оцепенении, наконец сделал глубокий, рваный вдох, словно выходя из многолетнего, затянувшегося транса. Он смотрел на Лили, и в его сознании, подобно вспышкам, проносились кадры их общего прошлого, выжигая след в памяти. Перед глазами стояла она — молодая, невероятно дерзкая и отчаянная, спасающая его в непроглядных джунглях Пандоры восемнадцать лет назад; потом она же, непоколебимо прикрывающая его спину в самых кровавых и решающих битвах за их дом; и, наконец, её силуэт, исчезающий в едком дыму на борту тонущего корабля, когда он, сгорая от бессилия, уже мысленно с ней попрощался навсегда. А теперь она стояла перед ним — израненная, истекающая кровью, на грани жизни и смерти, но вернувшая ему самое ценное, что у него было — его первенца. Джейк медленно, словно через силу, двинулся вперед. Его шаги были тяжелыми, песок под ногами скрипел, подчеркивая звенящую тишину, а взгляд был намертво прикован к её бледной, почти прозрачной коже. Он видел всё: и страшную, рваную рану на животе, и то, как её правая нога безвольно завалилась в сторону, и в груди этого прожженного воина, привыкшего хоронить друзей, что-то окончательно, с треском надломилось. Он подошел вплотную, своей массивной фигурой возвышаясь над Пауком, который, как утопающий, всё еще судорожно цеплялся за её талию. Джейк не решился заключить её в свои привычные, крепкие объятия — он видел, как вздрагивают её плечи от малейшего движения, как ей невыносимо больно. Он просто поднял свою огромную, мозолистую ладонь и осторожно, почти невесомо, положил её Лили на плечо. Этот жест был пропитан таким колоссальным уважением и немой горечью, что даже Паук на мгновение перестал всхлипывать и затих. По щеке Великого Торук Макто, вождя, чей характер всегда считался железным и непробиваемым, скатилась одинокая, обжигающая слеза, прокладывая влажную дорожку по боевому окрасу и смывая пыль войны. — Лили... — его голос, обычно командный и звучный, надломился, превратившись в хриплый, едва слышный шепот. — Ты вернулась. Снова ты... Снова ты вытаскиваешь мою семью из самого ада, буквально разрывая себя на части. Зачем, Лили? Ты не должна была... не должна была платить такую цену за нас. Он смотрел на неё с такой безграничной благодарностью, которая граничила с удушающей виной за то, что ей пришлось пройти через этот персональный кошмар ради спасения его сына. Лили, чьи веки уже налились свинцом и начали непроизвольно тяжелеть от критической потери крови, почувствовала спасительное тепло его руки. Она медленно, с видимым трудом подняла голову, и в её затуманенном взоре на долю секунды вспыхнул тот самый знакомый Джейку, колючий и дерзкий огонек. Она выдавила из себя слабую, кривоватую усмешку, больше похожую на болезненный оскал, и едва заметно качнула головой. — А ты что... Салли... — она осеклась, издав короткое, резкое шипение, когда очередная вспышка боли в животе заставила её тело напрячься, но она продолжила, вкладывая в слова все остатки своей фирменной язвительности. — Думал, от меня... так быстро и просто избавиться? Даже не мечтай. Я буду... портить тебе жизнь и путать все карты до самого последнего вздоха. Она сделала еще один хриплый вдох, и её улыбка стала чуть шире, обнажая окровавленные зубы. Она взглянула на огромную тень Торука за своей спиной, а затем прямо в глаза Джейку. — И кстати... — прохрипела она, прищурившись. — Ну что, Салли... Кажется, я официально отжала у тебя звание Торук Макто? Признай... на мне он смотрится круче. В этой дерзкой, почти абсурдной в её состоянии шутке была вся её суть. Она не желала его жалости, не хотела выглядеть святой мученицей или жертвой. Она оставалась бойцом до мозга костей. Джейк издал звук, средний между горьким смехом и рыданием, и чуть плотнее, но всё так же бережно сжал её плечо. Он понимал, что перед ним всё та же Лили — невыносимая, острая на язык, несломленная и самая верная душа, которую только могла подарить ему эта планета. — А ты совсем не меняешься, Лили, — выдохнул он. Его голос, обычно напоминающий рокот грозы, сейчас звучал приглушенно, в нем смешались искреннее обожание старого друга, колоссальное облегчение и та самая глубокая, почти отеческая печаль. — Даже когда стоишь одной ногой на том свете, ты находишь силы, чтобы язвить и издеваться надо мной. Лили вдруг пошатнулась. Её колени на мгновение подогнулись, а тело опасно обмякло, теряя опору. Паук, стоящий рядом, среагировал мгновенно: он глубже вцепился в её талию, напрягая все мышцы, чтобы не дать ей рухнуть на песок. Но Лили не была бы собой, если бы позволила слабости победить так быстро. С резким, болезненным вдохом она снова выпрямилась, её длинные пальцы до белизны впились в плечо Паука, используя его как живой костыль. — Ну... — она на мгновение плотно зажмурилась, и Джейк заметил, как по её виску скатилась капля холодного пота. Она явно боролась с подступающей дурнотой и темным туманом, застилающим взор. — Если бы я... была другой... если бы во мне было хоть каплю меньше яда... не стояла бы я сейчас... здесь, перед твоей физиономией, Салли. Она с трудом разомкнула веки и снова уставилась на Джейка — прямо, вызывающе, без малейшей тени мольбы о помощи, несмотря на то, что её кожа уже начала приобретать пугающий сероватый, пепельный оттенок, характерный для тех, кто потерял слишком много крови. — Только упрямство... чертово упрямство... — прохрипела она, и на её губах снова мелькнула тень той самой дерзкой ухмылки. — Только оно не дает мне... окончательно сдохнуть у тебя на глазах. Ты же сам знаешь... я слишком вредная и колючая, чтобы... просто взять и уйти, не сказав последнее слово. Джейк смотрел на неё и кожей чувствовал правдивость этих слов. Вся её жизнь, начиная с их первой встречи, была непрекращающейся чередой невозможных спасений. Лили никогда не вписывалась в рамки «правильной» воительницы; она была как лесной пожар — неуправляемая, опасная, обжигающая и невероятно яркая в своей ярости. Джейк осознал: именно это стальное, почти фанатичное упрямство и этот щит из едкого сарказма стали той единственной броней, которая позволила ей не просто выжить, а подчинить себе волю Великого Леонаптерикса. Она пронеслась сквозь пламя войны и когти смерти только ради того, чтобы вернуть ему сына. — Знаю, — тихо, почти благоговейно ответил Джейк. Его огромная ладонь на её плече стала чуть тяжелее, он словно пытался через это касание передать ей часть своей жизненной энергии, поддержать её угасающий огонь. — Ты всегда держалась на чистой злости, гордости и своих дурацких шутках. И именно эта твоя «вредность» спасла нас всех сегодня. Если бы ты была хоть немного мягче... мы бы сейчас оплакивали Нетейама… И тебя. Лили едва заметно, рвано кивнула, принимая его признание. В этот короткий миг между двумя Торук Макто — тем, кто носил этот титул по праву вождя, и той, кто вырвал его у судьбы ради спасения — установилось абсолютное, безмолвное понимание. Они оба знали, какую страшную цену пришлось заплатить за этот полет. И в то время как Лили медленно угасала в объятиях Паука, Джейк Салли давал себе внутреннюю клятву: теперь настало его время бороться за её жизнь с той же неистовой яростью, с какой она сражалась за его семью. Нейтири, которая мгновение назад была лишь матерью, оплакивающей и вновь обретшей своих детей, изменилась в одночасье. Она медленно отстранилась от Нетейама и Ло’ака, и её взгляд, до этого сиявший нежностью, стал холодным и острым, как обсидиановый нож. Он переместился на ту, что стояла в тени исполинского крыла. Воздух вокруг них будто сгустился, пропитавшись статическим электричеством. Нейтири начала свое движение — это не была обычная походка, это был танец хищника. Она шла пугающе грациозно, мягко перекатываясь с пятки на носок, почти не касаясь песка, но в каждом её движении сквозила первобытная мощь и та ледяная ярость, которую она копила годами против «небесных людей». Паук, чьи инстинкты за годы жизни среди На'ви обострились до предела, почувствовал эту перемену кожей. Его зрачки расширились. Он слишком хорошо знал этот взгляд Нейтири — взгляд, за которым следовал удар без предупреждения. Несмотря на то, что всё его нутро кричало об опасности, он не отступил. Сжав кулаки, он сделал шаг вперед, перекрывая собой доступ к Лили. Он выглядел крошечным по сравнению с Нейтири, но в его позе было столько же решимости, сколько в защищающем гнездо звере. Он был готов стать живым щитом для Лили, даже если это означало пойти против женщины, которую он когда-то называл частью своей семьи. Когда Нейтири подошла на расстояние удара, Джейк, чувствуя, как реальность балансирует на грани новой трагедии, подался вперед. — Нейтири... — его голос прозвучал низко, предостерегающе, в нем смешались мольба вождя и страх мужа. Он знал, что старые раны и недоверие Нейтири к Лили могли в этот момент перевесить здравый смысл. Паук уже открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, встать на дыбы, но Лили, чье дыхание стало свистящим и неровным, положила ладонь ему на плечо. Её пальцы были липкими от крови, но хватка оказалась неожиданно твердой. — Отойдите. Оба, — её голос был тихим, почти шепотом, но в нем прозвучала такая непреклонная, железная власть, что Паук, сбитый с толку этим спокойствием перед лицом смерти, невольно подчинился, отступая в сторону. Лили выпрямилась. Каждый сантиметр этого движения стоил ей невыносимых мук: мышцы живота, стянутые наспех наложенными травами, протестовали, а правая нога, ставшая чужой и тяжелой, едва держала вес. Но она не позволила себе ни единого стона. Она подняла голову и встретилась взглядом с Нейтири. Золотые глаза были расширены, в них отражалось пламя факелов и нечто более глубокое — путаница из жгучей ненависти к прошлому Лили и невозможной, разрывающей сердце благодарности за настоящее. Лили знала Нейтири. Она знала, что за этой маской хищника скрывается израненная душа, которая только что была на краю бездны. Она видела, как пальцы Нейтири подрагивают возле рукояти ножа. Лили понимала: прямо сейчас Нейтири могла одним движением прекратить её страдания, выместив всю ту боль, что принесли ей люди. Но Лили не отвела взгляд. В её глазах не было ни вызова, ни мольбы о пощаде — только усталое, чистое достоинство воина. Между ними повисло такое тяжелое молчание, что казалось, его можно коснуться рукой. Были слышны лишь тяжелые, рваные выдохи Лили и глубокий, вибрирующий рокот Торука, который стоял за её спиной как живая стена. Лили застыла, бледная, как кость, залитая собственной кровью, но непоколебимая. Она выполнила свой долг. Она вернула матери её сына. И теперь она была готова принять любую плату — будь то объятие или смертельный удар, — смотря в глаза своей судьбе без тени страха. Нейтири сделала то, чего в этот миг не ожидал никто — ни затаивший дыхание клан Меткаина, ни Джейк, ни сама Лили. Вместо того чтобы выхватить нож или издать гневный рык, она сделала последний стремительный, порывистый шаг и с силой, в которой смешались накопленное отчаяние и бесконечная, сокрушительная нежность, обхватила Лили руками. Это было не просто объятие — это был священный акт искупления и окончательного признания. Все те ядовитые, горькие слова о «небесных людях», все те подозрения и холодное отчуждение, что годами отравляли воздух в семье Салли и становились причиной глухих ссор с Джейком, в это мгновение обратились в невесомый прах. Перед Нейтири больше не было «бывшей чужачки», «демона» или просто «аватара» — перед ней была женщина, которая буквально разорвала свое тело на части, прошла через ад и укротила величайшего хищника небес только ради того, чтобы не дать сердцу матери разорваться от невыносимого горя. Нейтири прижала её к себе по-матерински сильно, почти до боли сдавливая ребра, совершенно не обращая внимания на липкую, горячую кровь, которая мгновенно испачкала её драгоценные украшения из бисера и синюю кожу. Она держала её так, словно боялась, что если отпустит, то само мироздание рухнет. — Ты вернула мне свет... — голос Нейтири сорвался, превратившись в гортанный, вибрирующий от рыданий шепот прямо над ухом Лили. — Ты вырвала моего сына из жадных рук Тьмы... Ты спасла мою семью, когда я уже была готова кричать от вечного бессилия. Ты сделала это снова, сестра по духу... Я вижу тебя. Теперь я по-настоящему вижу тебя. Я у тебя в неоплатном долгу, который не измерить жизнями и веками. Реакция Лили была оглушительной в своей абсолютной неподвижности. Она, со своим стальным, выжженным годами одиночества упрямством, ожидавшая чего угодно — резкого удара, холодного презрения или приказа уйти, — буквально окаменела. Её руки, инстинктивно занесенные для защиты или попытки удержать равновесие, так и застыли в воздухе. Пальцы Лили мелко, конвульсивно дрожали, не решаясь даже коснуться спины Нейтири, будто та была соткана из чистого пламени. Мозг Лили, окончательно затуманенный критической потерей крови и болевым шоком, отказывался обрабатывать эту новую, невозможную реальность: живое тепло, исходящее от женщины, которая раньше смотрела на неё только сквозь прицел ненависти и подозрений. Она задохнулась от неожиданности, её зрачки расширились до предела, поглощая остатки света факелов, а сердце, казалось, на секунду пропустило удар, прежде чем забиться в унисон с сердцем Нейтири. Это было слишком — слишком много прощения, слишком много обжигающего тепла для той, кто привык быть вечным изгоем и тенью. — Нейтири... — выдохнула Лили, и этот звук был полон такой обезоруживающей растерянности и детской, обнаженной уязвимости, что Джейк, стоящий в шаге от них, почувствовал, как к горлу подступил удушающий ком. Лили больше не могла пошевелиться. Она просто стояла, позволяя Нейтири удерживать и фактически подпирать её слабеющее, обмякающее тело. Весь её сарказм, вся её тщательно выстроенная язвительность и напускное безразличие рухнули, как карточный домик, под колоссальной тяжестью этой искренней благодарности. Она чувствовала, как Нейтири содрогается от рыданий, прижимаясь мокрым от слез лбом к её плечу, и в этот момент вражда была похоронена в песках Ава’атлу навсегда. На глазах у всей Пандоры, под молчаливым надзором Великого Торука, мать, чей мир был чудом спасен, признала свою спасительницу величайшей среди воинов и частью своего сердца. Лили, наконец, позволила напряжению покинуть её мышцы и медленно закрыла глаза. Она чувствовала, как последние силы по капле покидают её, сознание начало ускользать в мягкую серую мглу, но теперь — впервые за долгие годы — она была в полной безопасности. Она была в руках той, кто наконец-то её увидел и принял. Лили, несмотря на парализующую слабость, нашла в себе силы слегка отстраниться. Она сделала это медленно, с достоинством, хотя рука Нейтири всё еще инстинктивно поддерживала её за плечо, не давая равновесию окончательно рухнуть. Каждое слово давалось ей с титаническим трудом, прорываясь сквозь свистящий хрип в легких и привкус железа во рту, но её взгляд — затуманенный, но всё еще острый — оставался непоколебимо упрямым. — Перестань, Нейтири... — прохрипела она, и в уголках её синеватых губ заиграла горькая, болезненная, но предельно честная усмешка. — Вы... мне... ничего не должны. И не торопись с этим своим «признанием». Я не искала чести на кончиках крыльев этой птицы и не ждала вашего одобрения, чтобы начать дышать. Я просто сделала то, что должна была. Сделала то, что подсказала мне совесть, а не призрачный долг перед кланом, который меня никогда не принимал. Эти слова, произнесенные на пределе физических возможностей, упали в мертвую тишину пляжа, заставив многих охотников Меткайина невольно опустить глаза и покрепче сжать свои копья. Лили говорила о «простом долге», но каждый, кто стоял на этом песке — от безусого юнца до седого, шрамированного мастера — понимал: на то, что совершила эта женщина, не решился бы и самый отважный воин пяти кланов. Укротить Великого Леонаптерикса, вернуться назад, удерживая жизнь другого — это не было «обязанностью». Это был подвиг, граничащий с божественным безумием, на который способна только душа, полностью освободившаяся от страха перед смертью. Нейтири смотрела на неё в упор, и её охватило истинное, сокрушительное потрясение. Она видела перед собой не «рекомбинанта», не искусственное творение небесных людей и не аватар, собранный в лаборатории. Она видела чистую, раскаленную добела, первобытную силу духа воина — ту самую искру жизни, которую Эйва дарует лишь своим самым верным и яростным защитникам. Нейтири вдруг стало абсолютно, кристально плевать на происхождение Лили, на её странную человеческую одежду и на то, чья именно кровь текла в её сосудах. В этот момент осознала страшную, ледяную правду: если бы не эта «чужачка», если бы не её железная, почти кощунственная воля, то сейчас не только Нетейам был бы навсегда потерян для этого мира. Сама Нейтири, ослепленная первобытным горем и черной яростью, возможно, уже лежала бы там — на холодном, безмолвном дне океана внутри стальной ловушки, не в силах выплыть из бездны собственной боли. Лили спасла не только тело её первенца — она вытащила саму Нейтири из лап вечной, непроглядной тьмы. — Возможно, для тебя это просто — быть собой, — тихо, почти шепотом ответила Нейтири. В её голосе больше не осталось ни капли льда или подозрения, только глубокое, вибрирующее признание равной. — Но для матери, которой вернули само дыхание её ребенка, это — всё. Ты можешь сколько угодно отказываться от признания и долга, Лили... но ты не сможешь отказаться от нашей крови, которая теперь на твоих руках. Теперь ты — часть нашего круга, хочешь ты того или нет. Эйва выбрала тебя раньше, чем это сделала я. Лили лишь коротко, почти незаметно качнула головой, словно принимая этот неизбежный приговор судьбы, но её жизненные силы были окончательно исчерпаны. Она в последний раз подняла взгляд на Торука, который замер рядом, как гигантский безмолвный страж этого священного союза, и её тяжелые веки начали медленно, неумолимо опускаться. Она выполнила всё, что обещала самой себе в те секунды, когда прыгала на спину хищника. И теперь, в этом кольце теплых рук и признательных взглядов, она впервые за долгие годы позволила себе почувствовать не обжигающую боль и не жажду мести, а глубокий, всеобъемлющий покой. — Я сделала... что должна была... — её губы, уже тронутые мертвенной бледностью, едва шевельнулись. Взгляд, еще секунду назад отчаянно и упрямо державшийся за золотистые зрачки Нейтири, подернулся мутной, белесой дымкой. — Теперь... всё. В тот же миг внутренний стержень, то самое ядовитое упрямство, которое единственное удерживало её позвоночник прямым, окончательно перегорело. Лили начала буквально «таять» в руках Нейтири, мгновенно становясь невыносимо тяжелой и пугающе беззащитной. Её голова безвольно, с тяжелым стуком откинулась назад, обнажая беззащитную шею, а пальцы, до этого судорожно и до боли сжимавшие плечо Паука, без сил соскользнули вниз, оставляя на его загорелой коже длинные, маслянисто-красные кровавые разводы. Нейтири, почувствовав, как чужая жизнь, горячая и липкая, в буквальном смысле утекает сквозь её ладони, издала резкий, гортанный крик. Это не был боевой клич ярости — это был вопль острого, пронзительного страха. Она, видевшая столько смертей, не могла позволить этой женщине уйти сейчас, когда небо над Пандорой наконец очистилось от дыма пожарищ. — Ронал! — её голос, усиленный первобытным материнским отчаянием, раскатистым эхом ударил в прибрежные скалы. — Сюда! Ронал, помоги ей! Тсахик! Вокруг начался контролируемый хаос, пропитанный густой тревогой. Паук метался рядом, едва не задыхаясь от ужаса, его пальцы мелко и часто дрожали, когда он пытался помочь Нейтири бережно уложить обмякшее тело Лили на мягкий, прогретый факелами песок. Весь клан, только что замерший в священном почтении, пришел в стремительное движение — воины мгновенно расступались, создавая живой коридор для Ронал, которая уже спешила к ним. Нетейам, видя, как его спасительница, его «ангел на крыльях Торука», закрывает глаза, рванулся вперед с безумной силой. Сердце в его груди, еще не отошедшее от края бездны, закричало в унисон с его разумом: «Она не может уйти! Только не из-за меня!». Но резкое, неосторожное движение мгновенно отозвалось в его груди такой ослепляющей, белой вспышкой боли, что мир перед глазами качнулся и потемнел. Он глухо охнул, теряя всякую опору, и едва не рухнул лицом в песок. — Бро! Нет, стой, Эйва тебя дери! — Ло’ак среагировал молниеносно, его инстинкты были на пределе. Он подхватил брата под руки, буквально вминая его вздрагивающее тело в себя, удерживая его своим весом и не позволяя упасть, что неизбежно разбередило бы свежие швы. — Держись, Нетейам! Смотри на меня! Ронал уже там, она поможет ей! Лили сильная, она самая сильная из всех нас, слышишь? Ронал приблизилась к лежащей Лили с тем самым величественным и холодным спокойствием, которое обычно внушало трепет всему клану Меткаина. Она остановилась в шаге от распростертого на песке тела, даже не склонившись, сохраняя дистанцию, словно сама близость к «небесному человеку» могла осквернить её. Её взгляд, пропитанный вековым, потомственным пренебрежением к «людям из снов», медленно и брезгливо скользнул по рваной, окровавленной майке и пугающе бледному, почти восковому лицу Лили. В воздухе над пляжем повисло тяжелое, осязаемое, колючее напряжение, от которого у присутствующих перехватывало дыхание. — Я не буду тратить ни драгоценное время, ни священные ресурсы нашего народа на спасение этого демона, — её голос прозвучал как удар костяного хлыста: сухо, хлёстко и окончательно. Ронал обвела взглядом воинов, ища в них поддержку своей правоты. — Эйва сама решит её судьбу, если в этом теле вообще есть место для её воли. Но руки Цахик Меткаина не коснутся этого порождения металла, крови и лжи. Джейк, чьи кулаки сжались до побеления суставов, издавая сухой хруст, уже сделал резкий, импульсивный шаг вперед. Его лицо исказилось от ярости, в глазах вспыхнул опасный огонь защиты за подругу, которая прошла за него через ад. Он уже открыл рот, чтобы напомнить Ронал, кто именно сейчас восседает на Великом Торуке и чей сын стоит перед ними живым благодаря этому «демону», но его опередили. Нейтири, всё еще стоявшая на коленях и бережно поддерживающая голову Лили, медленно, с пугающей тишиной поднялась. Она выпрямилась во весь свой рост, и в этот момент она выглядела не как беженка или изгнанница, а как истинная дочь Эйвы и Тсахик лесного народа, наделенная первобытной, неоспоримой силой. Она сделала шаг навстречу Ронал, сокращая дистанцию до критического, опасного минимума, вторгаясь в её личное пространство. — Пока ты видишь в ней только демона, Цахик, я вижу женщину с такой силой воли, которая не снилась многим из твоих самых прославленных воинов, — голос Нейтири был необычайно низким, вибрирующим от глубокой, сдерживаемой страсти. — Ты видишь искусственную плоть, которую легко презирать, а я вижу дух, который по своей воле прошел через огонь и саму смерть, чтобы вернуть мне моего сына. Ты видишь чужачку, а я вижу ту, кто укротил Последнюю Тень не ради пустой власти или славы, а ради чистой любви к моей семье. Нейтири говорила долго, и каждое её слово падало на притихший пляж, словно тяжелый, монолитный камень. Она перечислила всё, не упуская ни одной детали: и то, как Лили закрывала их спины, когда они были уязвимы, и то, как она, истекая кровью и теряя сознание, не бросила Нетейама в самом сердце пылающего хаоса. Ронал слушала, её лицо оставалось неподвижной маской, но в глубине её глаз начало зарождаться тяжелое сомнение под напором этой яростной, неопровержимой правды. — Она сделала для этого мира и для будущего На'ви больше, чем многие из тех, кто считает себя его частью лишь по праву своего рождения, — Нейтири сделала последний, решающий шаг. Её лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица Ронал, так что они чувствовали дыхание друг друга. Глаза Тсахик Оматикайя сузились, превратившись в две золотые, светящиеся щели, полные ледяного и опасного обещания. — Помоги ей. Сделай это сейчас же. И не делай так, чтобы я... становилась твоим врагом, Ронал. Эта фраза прозвучала не как мольба и даже не как крик материнского отчаяния. Это была прямая, ледяная и окончательная угроза. Весь пляж Ава’атлу замер в оцепенении; воины Меткаина невольно потянулись к своим копьям и ножам, чувствуя, как между двумя великими женщинами вот-вот вспыхнет искра, способная разжечь войну между кланами. Нейтири стояла непоколебимо, готовая защищать Лили даже ценой того хрупкого мира, который они здесь обрели. Она дала понять всему народу моря: Лили теперь под её личной защитой, и любой, кто откажет ей в милосердии, станет личным врагом матери. Ронал ещё несколько секунд всматривалась в лицо Нейтири, пытаясь найти там хоть тень прежнего сомнения, но натолкнулась на монолитную скалу. В этом взгляде лесной принцессы не было просьбы — там был приговор любому, кто встанет на пути спасения. Наконец, Тсахик Меткаина медленно, почти неохотно опустила взгляд на Лили. Видя, как жизнь по капле уходит из этого изломанного тела, она коротко кивнула своим помощницам и выдохнула: — Несите её в мою хижину. Живо! — её голос, привыкший отдавать распоряжения духам и стихиям, мгновенно вернул пляжу рабочий ритм. — Если Эйва дала ей силы долететь сюда на крыльях Смерти, я не стану той, кто оборвёт эту нить. Джейк Салли, не дожидаясь повторения, шагнул вперёд. Его движения были резкими, дёргаными от пережитого стресса; он уже протягивал свои огромные ладони, чтобы поднять старую подругу и лично нести её, защищая от любого неосторожного толчка. Но резкий, властный рокот Тоновари заставил его замереть на полпути: — Отставить, Салли. Ты нужен своему сыну, — вождь Меткаина вышел из тени своих воинов, массивный и непоколебимый. Его взгляд был прикован к Лили с мрачным почтением. — Аонунг! Сын вождя, который всё это время стоял в стороне, словно пригвождённый к месту невидимыми копьями, вздрогнул всем телом. Аонунг не мог пошевелиться с того самого мгновения, как гигантская тень Торука накрыла песок. Он смотрел на живого Нетейама, чьё дыхание считал прерванным, и на «демона», который сотворил это невозможное, пугающее чудо. — Занеси дьяволицу в хижину матери, — приказал Тоновари. В его устах прозвище «дьяволица» больше не звучало как оскорбление — теперь это был титул существа, обладающего силой, неподвластной обычным смертным. Аонунг подошёл к Лили медленно, почти с суеверным страхом. Когда он склонился над ней, его прошила внезапная, острая мысль о том, насколько маленькой и хрупкой она была на самом деле. Эта девушка, чьё тело казалось почти прозрачным под слоями чужой и своей крови, весила едва ли не меньше любого воина На'ви. И всё же именно она только что перевернула ход судьбы. Он осторожно просунул руки под её спину и колени, боясь сломать её окончательно. Кожа Лили была пугающе горячей от подступающей лихорадки и липкой от крови, которая мгновенно окрасила его предплечья в густой багровый цвет. Аонунг замер на секунду, вглядываясь в её неподвижное лицо. В его голове, привыкшей к простым истинам моря, не укладывалось: как эта «лёгкая» девушка, смогла пробить стальную обшивку кораблей и заградительный огонь небесных людей? Как она нашла силы удерживать Нетейама, когда тот уже соскальзывал в объятия вечного сна? И, самое невероятное — как она, обычный человек в синем теле, заставила склониться перед собой Великого Леонаптерикса? Он поднял её. Лили показалась ему почти невесомой, словно пустая оболочка, из которой вынули душу, но груз её подвига давил на его плечи тяжелее, чем самый массивный китовый гарпун. Аонунг почувствовал странный, болезненный укол совести и одновременно жгучее, небывалое доселе уважение, которое выжигало остатки его юношеского высокомерия. — Бережнее, сын, — негромко добавил Тоновари, заметив, как Аонунг инстинктивно прижал её к своей груди, стараясь согреть и защитить. Сын вождя лишь коротко кивнул и двинулся в сторону хижин маруи, стараясь шагать так мягко, словно он шёл по тончайшему льду. За его спиной остался Торук, сложивший свои огненные крылья в траурном жесте, и семья Салли, провожавшая их взглядами, в которых надежда боролась с ужасом. Аонунг нёс Лили и с каждым шагом осознавал: этот «демон» только что преподал всему его народу, и ему лично, главный урок Пандоры — истинную силу нельзя измерить ростом, хвостом или цветом кожи. Она измеряется только тем, на что ты готов пойти ради других. Аонунг скрылся в тени маруи, унося ту, что стала легендой за один вечер, а на пляже воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным плеском прибоя и тяжелым дыханием Великого Торука. Джейк Салли посмотрел на свои руки, всё еще ощущающие тепло плеча Лили, затем на Нетейама, который, опираясь на Ло’ака, не сводил глаз с хижины Цахик. В этот момент вождь понял: война не закончилась сегодня. Она просто сменила облик. Пандора — это мир, где за каждым спасением стоит жертва, а за каждой победой — новый вызов. Они все — и лесной народ, и люди моря, и те, кто пришел со звезд, — были лишь путниками в этом бесконечном цикле боли, верности и возрождения. Джейк посмотрел в сторону горизонта, где небо сливалось с океаном. Он знал, что впереди их ждут новые битвы, новые потери и, возможно, новые чудеса. Лили показала им, что даже если ты изгой, даже если твоё тело создано в лаборатории, твоя воля способна проложить путь там, где его никогда не было. Это была их общая судьба. История, у которой не может быть точки, потому что каждый поступок, подобно брошенному в воду камню, рождает бесконечные круги. Они будут сражаться, они будут любить и они будут идти вперед, ведь истинный путь воина — это не пункт назначения, а само движение.

Это и была их «Дорога, которой нет конца».