Не прячь улыбку

Он смотрел на её фигуру, снова проводя взглядом снизу вверх, и ловил на себе идиотскую улыбку — ту самую, которая появляется без разрешения. В голове мелькали мысли о собственном поступке и полном непонимании, с какого хуя он вообще это сделал. С другой стороны, общая картина складывалась странно ясно: о женщинах он не думал уже давно. Его последним и, по сути, единственным близким существом была собственная фантазия. Где-то на заднем плане всплыло и обещание — бороться с либидо и желаниями, скачущими, как биты в его треках: рвано, навязчиво, не к месту. Он не предполагал, что в ближайшее время ему вообще кто-то может понравиться. Про чувства и любовь он давно перестал размышлять, задвинув эту тему в самый дальний ящик — тот самый, к которому всё равно периодически возвращаются, даже если делают вид, что забыли. Можно было бы сказать, что он боится всего этого — с учётом его головы, наполовину уже обузданной, наполовину всё ещё дикой. Чувства — дело тонкое, подлое, скользкое. Его разрывало между желанием спилить всё это нахуй и убрать туда же, в ящик, и мыслью просто пустить всё по течению. Но он больше не хотел принимать решения на автомате. Глядя на девушку, аккуратно опершуюся о перила балкона, он подумал и о том, что ей всего двадцать. О разнице в возрасте. О прочей хуйне, которая вроде бы не должна волновать, но всё равно лезет в голову и портит тишину. И ещё — о том, как это маленькое, юное создание успело заработать столько жизненного опыта. Что ещё скрыто в этой душе, которая, казалось, понимает его слишком точно. И которую, как ему казалось, он тоже понимает. — Мирон Янович, вам там боженька великую рифму напел? — донеслось с балкона с лёгкой насмешкой. Она явно ждала. Он подошёл ближе, тоже опершись на перила, и уставился на город. Краем глаза уловил тянущуюся к нему руку с сигаретой и вопросительный взгляд. — Я немного не поняла момент с вредными привычками и особенно сигами — начала Лина извиняющимся тоном. — Не склоняю на темную сторону, мне достаточно одного «нет» — посмеялась она. Мирон молча взял сигарету, прокрутил её между пальцами. — Ебать, сиги с рашки — слишком уж воодушевлённо выдал он. Лина уловила это — короткую вспышку ностальгии в его глазах. Мысли тут же ударили в Петербург: узкие улицы, «1703», старый оксишоп, от которого остались только граффити и фантомная боль. Он заметил, как её лицо погрустнело. Будто она вот-вот расплачется. Не зная, что с этим делать, Мирон осторожно коснулся её предплечья, пытаясь заглянуть в глаза. Она медленно подняла взгляд, выдавила улыбку и поспешила поджечь его сигарету. Мирон усмехнулся, забрал у неё зажигалку и, наклонившись ближе, поджёг сразу две сигареты, не отрывая взгляда от её глаз. Он заметил смущение. Лина глубоко вдохнула, слегка прикрыв глаза — словно ощутила что-то блаженное. И эта картина Мирону не понравилась совсем. Потому что тело отреагировало слишком честно. Мысли шептали, что это лучше любого порно. Что он мог бы смотреть на это часами. Он отгонял их, буквально отбиваясь, как от бешеных собак. Выйдя из этого внутреннего месива, он заметил, что она смотрит вниз — будто обдумывает что-то тяжёлое, большое и непонятное. Внезапно она резко обернулась, посмотрела ему в глаза и потянулась к его руке. Он замер. Взяв его ладонь, она притянула его ближе и вложила в руку нераспечатанную пачку. Опустила взгляд, подбирая слова. — Такой себе подарочек конечно — хмыкнула она, уставившись на пачку. — Но оно как бы с рашки, и пусть остается у тебя, типа небольшое напоминание — она замялась и только через пару секунд подняла глаза. Лицо Мирона озарила тёплая улыбка. Глаза метались от пачки к ней и обратно. Он не знал, как назвать это чувство в груди, но понял — всё и так написано у него на лице. — Спасибо — усмехнулся он, сжимая пачку крепче. — Только никогда бы не подумал, что о рашке мне будет напоминать Чапман, еще и рэд — Я не поняла — Лина тут же состроила серьёзную мину, встав в угрожающую позу. — Че ты имеешь против Чапман рэда, бро Мирон расхохотался. — Ничего, самый лучшие сиги в мире, иууу — пропищал он девчачьим голосом, прижав ладони к щекам. Лина взорвалась смехом. — Иди ты — показала она язык. Он ответил тем же и тут же получил удар в бок. — Ты не хочешь отвечточки — выставил он руки, показывая, что готов её ловить. Она резко отстранилась. Оставшиеся минуты прошли в тишине. Они смотрели на ночной город и думали каждый о своём. Лина украдкой разглядывала Мирона — умиротворённого, редкого. Его длинные ресницы моргали спокойно, губы держали лёгкую улыбку. На такого Мирона можно было смотреть вечно. Её грело то, что рядом с ней он часто смеётся. Раньше улыбка была для него редкостью. А сейчас — озаряла всё вокруг. Ей снова захотелось его рассмешить. — Говно — протянула она, делая акцент. Мирон прикрыл глаза, улыбнувшись шире. — Залупа — Пенис, Хер, Давалка, Хуй, Блядна — она сокращала расстояние, почти залезая ему в лицо. — Головка, Шлюха, Жопа, Член — обошла его и уткнулась носом в его нос. — Еблан Он приподнял бровь. — Петух — протянула она, не сдаваясь. Он покачал головой — был на грани. Лина выдержала секунду и первая сдалась, заливаясь смехом. Мирон тут же подхватил, и она подняла голову, чтобы поймать его улыбку. — Боже, зачем — ржал он, прикрывая лицо рукой. Не думая, Лина потянулась и убрала его руку. И только потом осознала, что её пальцы всё ещё держат его ладонь. Мирон вдруг стал серьёзным. Он посмотрел ей в глаза. Сжал её руку сильнее и переплёл пальцы в замок. Наклонился и уткнулся лбом в её лоб, аккуратно — не в макушку. Она смутилась. Глаза забегали, задерживаясь на губах. Он видел всё. Она казалась ему маленькой, открытой, читаемой насквозь. И как же тяжело ему было не перейти грань. Он не знал, что она чувствует. Ему казалось — что-то чувствует. Но она была слишком спокойна, слишком естественна, будто для неё это ничего не значит. Он не заметил, как вторая рука потянулась к её щеке, проводя пальцами. Зато заметил, как она, почти автоматически, прильнула к нему и прикрыла глаза. Внутри всё кипело. Хотелось закончить это — но он не знал как. И не хотел отстраняться. — Не прячь улыбку — сказала Лина, всё ещё держа его руку. — Она тебе очень идет Она отстранилась. Внутри неё мелькнула грусть — оттого, что хотелось стоять так вечно, и тревога — от чувств, которые были ей сейчас не нужны. Она сама не понимала, что чувствует. Она знала одно: Мирон — родной. Тёплый. Искренний. Она любила его — как человека. А мысль о другой любви пугала, сковывала. Любовь для неё давно жила под знаком боли. — Ты чего? — вырвал он её из мыслей. — Да нет, так.. Она упала на кровать. Тело требовало сна. Мирон что-то рассказывал, но слова ускользали. Она укрылась почти с головой. Он вдруг остановился и улыбнулся. — А ты всегда с башкой под одело лезишь? — Угу, так уютнее и безопаснее Он легко погладил одеяло у её ног и замер посреди номера. Он знал, что не уснёт. И знал, что с радостью уснул бы рядом с этой свернувшейся клубком девочкой. — Мирон — тихо позвала она. Он подошёл и присел перед ней. — Мирон Он взял её руку и поднёс к губам, инстинктивно. — О, Мирон Она приоткрыла сонные глаза и сжала — свою, их — руку.