Двинешься - нос откушу

Мирон бросил на Лину взгляд — короткий, но цепкий. В её глазах мелькнуло что-то странное, будто она знала больше, чем показывала. Он это отметил, отложил в голове, как закладку между страницами, и пошёл к Жене. Потом разберётся. Сейчас — не время. Прогулка потекла дальше, как длинный трек без припева. Город шумел, солнце било в камень, люди смеялись. Мирон был в ударе — шутил, подкалывал, ловил реакцию команды. Лина смотрела на него через объектив, будто через фильтр, который позволяет видеть не человека, а момент. Она двигалась тихо, почти незаметно, успевая быть везде и нигде сразу. Камера фиксировала город, детали, жесты, его мимику — ту самую, настоящую, которая появляется между словами и которая захватывала ее изнутри. Мирон всегда был очень харизматичным и это всегда оказывало на Лину будоражущее влияние Иногда она ловила себя на мысли, что снимает не потому, что «надо», а потому что хочется удержать. Не кадр — состояние. Мирона. Смеющегося, валяющего дурака и умничающего одновременно. В забегаловке команда шумела, обсуждала еду, планы, какую-то ерунду. Лина отсела в сторону, уткнулась в экран камеры. Пересматривала материал и ловила редкое, почти интимное чувство — когда сделанное совпадает с тем, что было внутри. Угол. Свет. Ритм. Всё легло. Она даже не заметила, как рядом появилась тень. Мирон шёл, печатая в телефоне, и в последний момент затормозил, чтобы не врезаться в неё. Лина подняла голову и хмыкнула. — И что же тебя там так заинтересовало? — спросила она, прищурившись, прячась от солнца. Он встал так, что закрыл её от света. Не подумав. Тело сделало это раньше. Она заметила. И это почему-то отозвалось теплом. — Твитгэнг, — улыбнулся он, широко, по-настоящему. — Моя личная смехо-колыбельная, — кивнула она, рассматривая его чуть дольше, чем нужно. Он протянул энергетик и сендвич. Рука дрогнула еле заметно. — Это тебе, кстати. Женя заботится о команде. — Рауд — в леком смешке выпалила она, вызывая у Мирона глупую улыбку. Она сначала напряглась, потом резко посерьёзнела — как будто решила что-то проверить, блестяще играя эмоциями. — Ты меня сегодня весь день подкармливаешь, — сказала она. — Это на что похоже? Он завис. Не понял, всерьез ли это. — Боишься, что ветром сдует? — рассмеялась она и забрала еду. Он выдохнул. Только сейчас понял, что держал дыхание. — Именно, — ухмыльнулся он. И тут она застыла. Не потому что увидела что-то снаружи — потому что поймала что-то внутри. — Я не понял… — нахмурился он. — У меня ус отклеился или что? Она вскочила, резко схватив его за руку. — Замри. Слово было тихим, но точным. Камера поднялась, объектив поймал его кисть, напряжение пальцев, вены и красивые татуировки, которые уж очень ей нравились. Мирон рассмеялся — сначала громко, потом тише, когда понял, насколько она сосредоточена. — Ты серьёзно фоткаешь мою руку? — Тсс. Он подчинился. И это его удивило. Она была слишком близко. Он чувствовал её дыхание, запах кожи, это странное ощущение, когда пространство между людьми становится чем-то осязаемым. На секунду она опустила глаза — и тут же снова взяла его за руку, повела к перилам. Мирон позволял. Не потому что не мог отказать — потому что не хотел. Она двигала его, наклоняла, меняла ракурсы. Ладонь легла ему на талию — уверенно, как будто так и должно быть. Его тело отреагировало мгновенно, без спроса. Он резко втянул воздух. Она уже была на другой стороне. Встала напротив. Смотрела внимательно, изучающе. Он прожигал её взглядом из-под очков, будто прятался за ними. Лина шагнула ближе. Слишком. Он отступил. Её взгляд стал жёстким, недовольным. Она резко притянула его за футболку, сдвинула его же очки на его же переносицу. — Двинешься — нос откушу. Это было сказано почти шутливо, почти ангельскими глазками, но в этом было что-то хищное. Мирон завис. Мысли полезли туда, куда он их давно не пускал. Он вдруг слишком остро осознал своё тело, её близость, этот зазор в пару сантиметров, который держался только на воле. Она сняла с него очки. Повесила себе за футболку. Этот жест был интимнее, чем любое прикосновение. Лина наклонилась ближе. Смотрела прямо в глаза. Не вызывающе — внимательно. Как будто читала. Внутри у него всё сжалось. Это было не просто адреналиновое возбуждение — это было чувство потери контроля. Как будто его вскрывали без разрешения. Она улыбнулась — тёпло, почти ласково — и повернула его лицо в сторону. — Не двигайся, — шепнула ему в ухо. По телу прошла дрожь. Чистая, электрическая. Если бы была олимпийская дисциплина «довести до состояния «блять»», она бы взяла золото, — мелькнуло у него, под собственный смешок с этого. Она отстранилась так же резко, как и приблизилась. Снова стала фотографом, бегала, меняла углы, кривлялась, ловила свет. Мирон смотрел дитячими глазами, кривлялся, серьезничел, и не мог убрать улыбку — глупую, честную. — Оксана, посмотри сюда, — наигранно позвала она. Он рассмеялся, показал ей фак. Она ответила тем же, напоследок поцеловав палец. Зачем? — мелькнуло у него. И это «зачем» было не к ней, а к себе. — Ну, мой маленький гений, — сказал он, наклоняясь к экрану, — хвастайся. Она замерла, потом смутилась, заправила прядь за ухо и начала показывать кадры. Он стоял слишком близко, почти нависал. Старался слушать, но отмечал другое: как она отстраняется на полшага, как сжимает камеру, как сбивается голос. Он хотел, чтобы это было реальным. Но не понимал, что она с ним делает — играет на чувствах особенности или просто она такая... Разговор давно ушёл от кадров к музыке, искусству, политике. Они закурили. Забрались на перила. Стали ещё ближе. Он в шутку тронул её за волосы. И она не отстранилась. Лина чувствовала это комфортное напряжение и позволяла себе больше: смеяться громче, касаться его, толкать плечом. Тело реагировало быстрее разума. Хотелось больше контакта. Проводить пальцами по татуировкам. Держаться. Её это не пугало. Потому что Мирон был чем-то близким. А всё близкое — было всегда риск.