Ты понимаешь, что говоришь очень опасные вещи?

Они сидели рядом уже какое-то время. Не вплотную — но и не на расстоянии. Так, чтобы чувствовать тепло, но иметь шанс отстраниться, если станет слишком. Город внизу жил своей жизнью, гудел, светился, будто не подозревал, что здесь, на этих перилах, кто-то осторожно снимает броню. Лина первой позволила себе тишину. Настоящую. Не выжидательную. Потом почти машинально наклонилась и положила голову Мирону на плечо. Медленно. Без проверки реакции. Как будто тело уже всё решило. Он на секунду замер. Потом выдохнул. — Ты удивительный человек, Мирон Янович, — сказала она негромко. — Я правда рада, что смогла с тобой увидеться. Он хмыкнул, пытаясь спрятаться за чем Ы то привычным, не подавая в виду, что его что — то кольнуло внутри. Фраза была простой. Без пафоса. Без «ты лучший». Именно поэтому она зацепила. Мирон не ответил сразу. Где-то внутри него что-то медленно разлилось — тёплое, вязкое, непривычное. Он слышал подобные слова десятки раз. Сотни. Но сейчас, глядя в её глаза, он видел не восторг и не ожидание. Он видел искренность. Спокойную. Чистую. — Ну всё, — протянул он, — сейчас ещё скажи, что я пищдец хороший, и мне придётся срочно всё испортить. Не окинь мой образ. — Хороший — это скучно, — тут же подхватила она. — Ты просто… сложно собран. — легонько ухмыльнулась она, смотря в пустоту — И если пошла такая пляска — резко подняла она свои большие глаза, намеривающие выдать что — то ехидное — Не надо было возвращаться, сам все заруинил — они оба ухмыльнулись и издали звук легкого смеха. После чего снова воцарилась тишина. — Ты говоришь это так, будто не ждёшь ничего в ответ, — наконец сказал он. — А я и не жду, — пожала она плечом, всё ещё не поднимая голову. — Просто хотела, чтобы ты это знал. Он усмехнулся — и почти сразу натянул улыбку. Отработанную. Безопасную. Лина заметила это мгновенно. Она медленно кивнула. Грустно. Почти нежно. И состроила пантомиму, повторяя легендарный жест Джокера, показывающий улыбку. На что Мирон лишь ухмыльнулся, понимая, что она просвечивает его Х лучами. — Не напяливай, не прокатит - легонько подмигнула она ему, на что он лишь кивнул, грустно улыбнувшись и повернув голову в сторону, переводя дыхание. Он молчал. Потом вдруг сказал — тише, серьёзнее: — Я… чекнул твой блокнот. Пауза. Она фыркнула — слишком легко. — Ну всё, — усмехнулась она. — Теперь мне надо либо тебя убить, либо выдать автограф. Он тоже усмехнулся, но не отступил. — Прости. Я не уверен, что имел право. Но я прочитал пару строк. Ахуел, конечно. Но там было много про что — то пустое. Как…. — пытался подобрать он слова, прощупывая границы. Вмиг она будто сняла с себя все, что носила. Лицо переменило выражение с радующегося и магического на что - то крайне мрачное, падающее тенью. Это не красиво ощущается, — сказала она наконец ровным тоном. — Не драматично. Просто… ты просыпаешься и ничего не чувствуешь. Ни радости, ни боли. Всё вроде есть, а тебя как будто нет. Она пожала плечами. Будто думая над обыденностью. Только лишь потускневший и опустошенный взгляд мог выдать реальность. Отчего Мирону уже было не по себе. — Почему? Как и как ты.. - перебирал он слова, думая обо всем сразу. Он не понимал, как эта маленькая девочка, может чувствовать что - то такое, а главное почему именно она. — Я перестала с этим бороться. - так же пожала она плечами, смотря вдаль. — Я не победила. Я смирилась. Я сдалась. Мирон кивнул медленно и сжал челюсть. В груди что-то тяжело сдвинулось, будто он узнал это состояние телом, а не памятью. — Ну а ты? - плавно переключилась она на него, внимательно всматриваясь в глаза. На что Мирон выдал вопросительное выражение лица. — Ты не сдался, не смирился, ты на большом пути к себе и это так блять классно — с искренней радостью выдала она, будто радуюсь за себя. На что Мирон лишь кивнул, тепло и легонько улыбнувшись, отводя взгляд вдаль. — Но ты был один, всегда один, всегда чужой… - начала она будто бы размышлять. Мирон напрягся, но не перебил. — А потом попытки из которых строилась шатающиеся башенка, потому что рядом оказывались не те люди, а ты и так боролся со страхом доверия и недоверия… — Слова полились быстрее, эмоциональнее, будто она не успевала себя остановить. — Ты хотел соответствовать. Всем стандартам сразу. Чтобы не зачморили. Чтобы не растоптали. Мирон старался не выдавать дрожи собственного тела. Он явно понимал, что здесь что - то не так. Эта девочка слишком сильно лезла в душу. Эта девочка слишком много знала и понимала. Его это пугало. — И ты убегал, — продолжила она, и слёзы сами выступили на глазах, без истерики, без рыданий. Она попыталась моргнуть — не помогло. — В зависимости. В женщин. В роли. Во всё, что давало ощущение, что ты хоть кому-то нужен. Хоть на время. Он увидел это — и внутри что-то оборвалось. — Подожди… — сказал он глухо и потянулся к ней раньше, чем понял, что делает. Обе его руки легли на её лицо — осторожно, будто она могла рассыпаться. Большие, тёплые ладони, пальцы вдоль скул. Он чувствовал, как под кожей бьётся её пульс, как она дрожит — не от холода, от переполненности. Для него это было как короткое замыкание: слишком близко, слишком живо, слишком по-настоящему. — Ты чего… — начал он и осёкся. Она усмехнулась сквозь ком в горле. — Блять, ненавижу это, — прошептала она и закрыла глаза, позволяя его рукам остаться. — Я не плачу из-за себя. Мне просто… больно за тебя. Очень. Её слова ударили сильнее, чем любой упрёк. Он смотрел на неё сверху вниз, и его накрывали ощущения, которых он давно не позволял себе: тепло в груди, сдавленное дыхание, это дикое желание уберечь, хотя он понятия не имел — от чего именно. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он тихо. Не так как хотел. Он думал пошутить, отмахнуться, закрыть ей рот, но это размазало и разорвало его. — Да, — кивнула она. — Я бы хотела тогда оказаться рядом с тобой. Не чтобы спасти. Чтобы ты не был один в этом аду. Он выдохнул — тяжело, прерывисто. Ладони всё ещё держали её лицо, будто отпускать было опасно. — Ты понимаешь, что говоришь очень опасные вещи? — спросил он. — Понимаю, — ответила она честно. — Поэтому и не шучу. Он усмехнулся — растерянно, почти ошарашенно. Медленно опустил руки, но тепло от них будто осталось. — Необъяснимая, — сказал он внезапно. — И меня это, если честно, пугает. Лина снова положила голову ему на плечо. На этот раз осознанно. Уверенно. И с почти прежней улыбкой. — Нормально, — тихо сказала она. — Меня тоже. Он осторожно накрыл её руку своей и слегка сжал. Уже не боясь. И в этой тишине больше не было пустоты. Было страшно. И очень по-настоящему.