И тут тебя трясёт?

Дорога до отеля тянулась как наказание. Та же машина, те же места, те же люди — и ощущение, будто всё изменилось. Город за стеклом жил своей вечерней жизнью, огни мелькали, кто-то смеялся, кто-то шёл за руку, а внутри салона стояла плотная, давящая тишина. Такая, в которой не слышно друг друга — только себя. Мирон смотрел в окно, но взгляд был пустым. Он ловил отражение собственного лица в стекле и не узнавал его. В голове крутились обрывки, как будто кто-то неумело мотал плёнку: её голос, слишком тихий и слишком близкий; тепло плеча; слёзы, которые она не пыталась спрятать; его собственные руки — как они легли ей на лицо, будто это было единственное, что он мог сделать, чтобы она не развалилась. И его бесило не это. Его бесил он сам. Он снова полез туда, куда клялся больше не лезть. В ту зону, где нет инструкций, нет дистанции, нет гарантии, что всё закончится аккуратно. Что-то внутри сдвинулось — резко, без спроса, без его разрешения. Он даже не успел выставить защиту. И да, он бы соврал, если бы сказал, что никогда не хотел подобного. Где-то внутри всё ещё жила эта глупая, почти подростковая потребность — быть увиденным не как образ, быть просто быть. Но теперь первым всегда вставал здравый смысл. И повторял одно и то же слово: последствия. Он научился думать. Разбирать. Контролировать. А тут — не работало. Мысли толкались, путались, сбивались в ком, оставляя после себя только тревожное тепло в груди, от которого хотелось то ли бежать, то ли ударить по чему-нибудь. Он почти начал привычную внутреннюю казнь в язвительном самоуничижении: Маленькая девочка, огромные карие глаза, доверие без расчёта — и он, взрослый мужик, который опять ведётся. Как последний школьник. Как будто ни хуя не понял за все эти годы. Чем дольше он думал о ней, тем громче внутри включалась сирена. Опасность. Не потому что она плохая. Наоборот — потому что слишком живая. Слишком настоящая. Слишком способная что-то в нём сломать. Он боялся не того, что причинит боль ей. Он впервые по-настоящему боялся за себя. Боялся, что не выдержит. Что не сможет быть тем, кем нужно. Снова. Что сломается — и не найдёт привычных выходов, потому что все старые способы он давно выжег из себя каленым железом. Объездил полмира, выходил сухим из такого дерьма — и тут тебя трясёт? — ухальнулся он сам себе совсем не весело. И тут же стало ещё злее. Потому что он слишком хорошо знал этот механизм. Эту попытку обесценить, чтобы не чувствовать. Лина сидела, уткнувшись лбом в холодное стекло. В наушниках что-то играло — нью-скул, лайкнутый «ради вайба», — но звук не доходил. Внутри было ощущение, будто она снова шагнула туда, куда обещала себе больше не возвращаться. Слишком близко. Слишком честно. Слишком больно. Её злило тело. Предательское, живое. То, как оно отреагировало раньше головы. Как рядом с ним хотелось быть не сильной, не язвительной, не собранной — а просто быть. И это бесило больше всего. Мирон был для неё чем-то опасно родным задолго до этого дня. Достаточно было его появления — трека, голосового, строчки — и внутри что-то вспыхивало. В серости, в сырости, в бесконечном «вывози сама» он был тем редким источником, который говорил: да всё будет заебись, даже когда было пиздец как не заебись. Он вытаскивал её из тёмных состояний, пинал в спину, заставлял двигаться, ухмыляться миру, когда она ненавидела даже своё отражение. Он был местом, где не нужно прятаться. Где не смотрят как на поломку. И именно поэтому сейчас её разъедал стыд. Она прокручивала свои слова, свои жесты, свою искренность — и хотелось выдрать это из себя. Кто она вообще такая, чтобы позволять подобное? Чтобы смотреть на него так? Чтобы чувствовать? Ненужность, ущербность, никчёмность — всё это, выращенное годами, перекрывало дыхание. Мысли путались, чувства захлёстывали. Хотелось ударить. Себя. Разбить, стереть, вышвырнуть. Кто ты, блядь, для него? Он просто увлёкся. Он просто вежлив. Он просто он. Любовь она давно послала нахуй. Не красиво, не драматично — по факту. Каждый раз, когда она позволяла себе больше, всё заканчивалось одинаково. Люди уходили. Пугались. Ломались. А она оставалась с ощущением, что внутри неё что-то не так. Поэтому она цеплялась за безопасное: музыку, гиперфиксации, Мирона. То, что не требует ответа. То, что нельзя сломать. То, что всегда принимает. Она посмотрела на него украдкой. Он выглядел собранным, отстранённым — будто уже закрылся. И от этого стало особенно больно. Даже рядом — снова одна. Когда машина остановилась, мир резко включился обратно. Смех, шаги, голоса. Они вышли почти одновременно, но не вместе. Каждый в своём коконе. В лифте Мирон смотрел на цифры этажей, сжимая челюсть. Напряжение не спадало — оно росло. Хотелось тишины. Всё разобрать. Но он знал — не получится. Лина шла по коридору, чувствуя, как накрывает усталость. Не физическая — внутренняя, та, что появляется, когда слишком долго держишь себя в руках. Хотелось спрятаться. Закрыться. Вернуться в одиночество, где никто ничего не ждёт. Даже она сама. Хотя она знала — это пиздёж. И всё же где-то глубоко сидело другое ощущение — упрямое. Что-то важное уже произошло. И сделать вид, что нет, будет больнее. Но она всегда шла туда, где больнее. Мирон закрыл дверь номера и сполз на пол, облокотившись на неё. Запустил пальцы в волосы, опустил голову. Мысль о крепком алкоголе мелькнула почти автоматически. Он её узнал. Отпустил. Перед глазами — день, её лицо, её тело в пространстве рядом с ним. В груди что-то кипело. А если перегорит? Если всё погаснет, и она станет просто фоном, как все остальные? Он гнался за образом всю жизнь — и никогда не мог его удержать. Лина ворвалась в номер, не разбирая движений. Сдёрнула с себя одежду, швыряя её куда попало, и скрылась в ванной. Горячая вода ударила по телу, выбивая дрожь. Музыка играла сама собой. Она не успокаивала. Злость кипела. На жизнь. На себя. На то, что она всё ещё здесь. В голове — знакомый злобный шёпот. А рядом, будто на её кровати, сидел Мирон с этими своими прозрачными, пробивающими глазами. Это злило. Отозвалось тупой болью — она даже не заметила, как на плитке появилась кровь. Слёзы хлынули сразу. Грубо. Без контроля. Она рыдала, потому что чувствовала. Потому что сорвалась. А если это просто ее богатое воображение? А если всё станет обычным? А если это опять розовые очки, как и было с человеком, что живет с ней до сих пор, и которого она считала «тем самым»? Мысли были знакомы, не страшны. Пугало одно: что это может быть Мирон. Что он ничего о ней не знает. И что она никогда не простит себе, если причинит ему боль. Она знала — нужно остановиться. Переключиться. Но она так долго выбиралась из ямы, чтобы снова гореть. Снова развилка. И она снова стоит посреди, смывая кровь с рук после ещё пары ударов, которые даже не заметила.