Мне вам корону поправить? Отполировать?

Перелёт в Берлин тянулся вязко, будто кто-то специально замедлил время, растянул его, как жвачку между пальцами. Они сидели по разные стороны прохода, и в этом не было неловкости — скорее странное, хрупкое равновесие. Без договорённостей, без взглядов. Как будто оба интуитивно выбрали дистанцию, чтобы не сорваться раньше времени. Лина сидела, поджав ноги, ноутбук лежал на коленях, но экран давно погас. Она ловила себя на том, что улыбается в пустоту — и тут же одёргивала себя, словно поймала на чём-то постыдном. Эта улыбка была не для кого-то. Это было тело. Память. Оно помнило тепло плеча рядом, ритм чужого дыхания, то странное ощущение безопасности, которое не имело права существовать. Помнило, как хотелось коснуться — не специально, не с подтекстом, а просто так. Как самой естественной вещи в мире. Мирон воткнул наушники, включил что-то старое, проверенное, но каждые десять минут ловил себя на том, что снимает их. Музыка не цеплялась. Мысли не выстраивались. Он смотрел в иллюминатор — в ровную серую пустоту за стеклом — и чувствовал, как внутри всё ещё ходит волна. Она не утихала, не оформлялась, не находила выхода. В какой-то момент он понял, что помнит не разговоры и не слова, а телесные мелочи: тепло её плеча, то, как она дышала рядом, как изменился её взгляд, когда он задержал его слишком долго. Это злило. Потому что он слишком хорошо знал — такие вещи не проходят бесследно. Её толкнули в проходе, когда кто-то протискивался к туалету. Совсем слегка. Она машинально качнулась — и Мирон резко поднял голову. Их взгляды встретились на долю секунды. И в тот же миг он уже подался вперёд, инстинктивно, без разрешения мозга: рука почти легла ей на спину. Почти. Он остановился в последний момент. Она это почувствовала — не глазами, кожей. — Всё норм, — сказала она тихо, чуть улыбнувшись, и прежде чем он успел что-то сказать, легко коснулась его предплечья. Это обожгло. Так, будто ему на руку вылили кислоту. И почти сразу — ответной дрожью — это отозвалось и в ней. Хотелось ещё. Это пугало. Он кивнул. Слишком быстро. Слишком резко. От этого внутри у обоих стало только плотнее. Мирон злился на себя за эту реакцию. Он ловил тело на автоматизмах, которые давно считал отключёнными: желание закрыть, желание быть ближе, желание занять пространство вокруг неё, будто оно принадлежит ему. Он убеждал себя, что это просто усталость, дорога, накопившееся напряжение. Но каждый раз, когда она улыбалась, что-то отзывалось в груди слишком явно. Он смотрел на неё украдкой — не прямо, а в отражении иллюминатора, в стекле, в движениях. Отмечал, как она сидит, как иногда прикусывает губу, как пальцы сжимают край рукава. Его раздражало, что он замечает такие вещи. Бесило, что он помнит, каково это — быть к ней близко. Он говорил себе, что это остаточное. Что пройдёт. Что не стоит придавать значения. Но тело, как всегда, было хуёвым союзником. Ему хотелось, чтобы она случайно коснулась его. Положила голову на плечо. Хотелось потрепать её по волосам, кинуть колкость, над которой они бы поржали по-настоящему. Но этого не было. Утром они спустились спокойные, ушедшие в себя. Лина всё ещё ему улыбалась — но Мирон заметил, что из этой улыбки ушла часть света. Глаза будто помутнели, взгляд всё чаще цеплялся за пол, словно она старалась не замечать мир вокруг. Лина же медленно сходила с ума от того, что не трогает. От того, что сидит рядом и делает вид, будто всё в порядке. Держит руки при себе. Это не было благородством — это было насилием над собой. Ей хотелось коснуться его руки, случайно, между делом, просто чтобы проверить — он всё ещё здесь или остался только в голове. По прилёту все разошлись по машинам, договорившись о встрече вечером. Мирон автоматически открыл Лине дверь, дождался, пока она сядет. Она подняла на него взгляд, выдала скромную улыбку, наклонилась, закидывая рюкзак, и на секунду открыла ему слишком много. Реакция пришла мгновенно. Мирон ухмыльнулся сам себе — раздражённо, зло. Она взялась за край двери, её пальцы легко коснулись его. Он тут же накрыл её руку своей. Инстинкт. И не убрал. Дорога шла в тишине. Мирон время от времени бросал на Лину прямые взгляды. Она напряжённо печатала что-то в телефоне, будто подбирала слова или собиралась кого-то послать на хуй. Закончив сообщение сожителю, она резко выдохнула, почти швырнула телефон и отвернулась к окну. Внутри кипела тревога, возвращая к вчерашним мыслям. Всё путалось. Мораль, честность, контроль — давили и разъедали. Она понимала: правильного решения здесь не существует. Потому что самоконтроль ломался от одного его присутствия. Ей хотелось удариться головой в стекло. Разбить себе башку к чертям. Вместо этого она сжала кулак, чувствуя, как ногти больно впиваются в кожу. Мирон видел это. Видел, как меняется её лицо, как в нём проступает первобытная злость — чуждая этому тихому, чистому образу. Его это не оттолкнуло. Напротив. Его накрыла тревога. Он молился, чтобы это было не из-за него. Когда он заметил, как белеют костяшки её пальцев, и красные следы на коже, ему стало по-настоящему страшно. Не думая, он накрыл её кулак своей ладонью. Она замерла. Всё внутри неё кричало, рвалось, требовало бежать. И вдруг — тишина. Его тепло. Его рука. Он разжал её пальцы, сцепил их со своими. Крепко. Через секунду она сжала его в ответ. Это ударило ему в горло. В растерянность. В осознание, от которого хотелось либо всё остановить, либо идти до конца. Берлин встретил их холодным воздухом и квартирой, где было слишком много пространства. Высокие потолки, бетон, стекло. Красиво. Пусто. Лина всё ещё не решалась смотреть на Мирона прямо — бросала взгляды исподтишка, будто проверяя, не исчез ли он. Он же, наоборот, словно нарочно искал её глазами, почти физически пытаясь нащупать то, что ускользало. — Так, — выдал он командирски, осматриваясь, будто хотел вернуть контроль хотя бы над пространством. — Я возьму эту, — одновременно сказали они, указывая на одну и ту же комнату. Они замерли. Лина ухмыльнулась первой. Мирон — следом, но тут же попытался спрятать это под привычной маской. — Серьёзно? — нахмурился он. — А что? — прищурилась она. — Она ближе к окну. — Именно поэтому, она моя, — ухмыльнулся он в оскале, играясь. — Ты всегда выбираешь всё у окна? — Лина закатила глаза, скрестив руки и медленно проходясь по нему оценивающим взглядом. Она умела это — наигранное высокомерие, лёгкую надменность, за которой он слишком хорошо видел совсем другого человека. И именно это заставляло его улыбаться, несмотря на всё напряжение. — Я выбираю свет, — гордо поднял Мирон голову, глядя на неё сверху вниз с той же ухмылкой. Она закатила глаза и сократила расстояние между ними. — Мирон Янович, — протянула она, — мне вам корону поправить, отполировать? Она потянулась к его голове, встав на носочки. Он специально наклонился, давая ей возможность растрепать его волосы. И не соврал бы себе, если бы признал — он хотел этого. Не просто касания. Он хотел, чтобы она осталась там дольше. — Ага, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Она смутилась, отводя взгляд, отпуская руку — и он тут же перехватил её, слегка сжав. — Ты подрасти сначала, дотянись, — продолжил он, наблюдая за реакцией. — Реально автопортреты треками пишешь, — фыркнула она. — Бедная Мизулина. Он закатил глаза и рассмеялся. — Но в этот раз хуй пососёшь ты, — выдала она во все тридцать два и убежала в выбранную комнату. Мирон остался стоять. Пару секунд. Слишком долго. Потом усмехнулся — коротко, криво — и пошёл в свободную комнату. И вот там, когда дверь закрылась, всё накрыло. Раздражение пришло первым. Глухое, липкое. Он скинул куртку, бросил её куда-то, не глядя. В голове тут же включился знакомый механизм: обесценить, обнулить, вернуть всё в привычные рамки. Да господи. Что ты устроил? Флирт. Игра. Молодая, дерзкая. Ты просто повёлся. Это не про неё. Это про тебя. Он ходил по комнате, чувствуя, как внутри поднимается злость — не на неё, а на себя. На то, что тело снова реагирует быстрее головы. На то, что он снова оказался в ситуации, где ему не всё равно, а значит — опасно. Ты просто ловишь ощущение. Образ. Иллюзию. Ты всегда так делаешь. А потом становится пусто. Он остановился у окна, уставился на улицу. Свет Берлина был другим — резким, чужим. И это почему-то только усиливало внутренний шум. Его бесило, что он думал о том, как она к нему приблизилась. Как дотянулась. Как смотрела. Бесило, что хотелось снова почувствовать её ладонь на своей голове, её смех, её дерзость. Хватит, — резко сказал он себе. Не твоя территория. Не твоя история. Но злость не уходила. Она смешивалась с тревогой, с каким-то странным страхом — не за неё, а за себя. За то, что если он сейчас не остановится, дальше будет только хуже. А за стеной, в своей комнате, Лина сидела на кровати, уставившись в одну точку, и чувствовала почти то же самое. Только без слов. Только телом. И оба это знали. Просто пока ещё делали вид, что нет.