Мир словно слегка сместился

Кинув вещи в комнате, Лина вышла осмотреть квартиру. Две спальни по соседству, санузел с ванной и огромным зеркалом — таким, в котором невозможно не задержаться взглядом. Просторная гостиная, совмещённая с кухней, окна в пол, город внизу — живой, холодный, чужой. Ей это нравилось. Даже серо-сырые оттенки стен чем-то напоминали Питер — не конкретные места, а ощущение. Дом без дома. Временное убежище. На кухне она включила чайник, открыла шкафы, проверяя посуду, заглянула в холодильник — почти машинально — и тут же залипла на кофемашине. Современной, массивной, с кучей кнопок. Как будто специально созданной, чтобы в неё влюбились. Мирон стоял в гостиной, облокотившись на какую-то странную металлическую стойку, зачем-то торчащую посреди пространства. Он наблюдал молча. За тем, как она резко распахивает шкафы с выражением «так, ебать». За тем, как наклоняется, разглядывая кофемашину с почти детским интересом. Он даже не сразу заметил собственную улыбку. И то странное тепло, которое вдруг разлилось внутри — тихо, без объяснений. Ему захотелось подойти. Обнять. А потом — мысль, от которой он резко напрягся, — посадить её на барную стойку рядом. Он мотнул головой, будто стряхивая это с себя, и в этот момент понял, что она его заметила. Лина повернулась, улыбнулась и ткнула пальцем в кофемашину. — Ты глянь, какая круть. Она ещё и пиздец какая новая, — сказала она с искренним восторгом, и эта интонация — живая, настоящая — заставила его улыбнуться ещё шире. Он подошёл ближе, наклонился, будто действительно заинтересован кофемашиной. Встал так, что она оказалась между ним и столешницей — слишком близко, чтобы это можно было не заметить. Лина, увлечённая кнопками, этого не почувствовала. А он — почувствовал всё. Момент, когда она, не найдя нужную кнопку, чуть подалась назад, произошёл слишком быстро. Её тело коснулось его — именно там, где нельзя было касаться, если хочешь остаться в здравом уме. Мирон перестал дышать. Это не было вспышкой — скорее тяжёлой, глухой волной, прокатившейся снизу вверх. Тело отреагировало мгновенно, предательски, без его согласия. Стало тесно. Горячо. Неприлично ощутимо. Он сжал край столешницы так, что пальцы побелели, и резко опустил взгляд, будто это могло помочь. Нет. Не сейчас. Не здесь. Не с ней. Каждое другое решение кричало внутри слишком громко: руки — на талию, сжать, приподнять, посадить на эту чёртову стойку и перестать думать. Он сделал единственное разумное — медленно отступил. Кашлянул, будто прочищая горло, а на самом деле — возвращая контроль. Лина обернулась, ничего не заметив. — Кстати, — совершенно спокойно сказала она, не заметив ничего, — мы же вечером в рестик идём. А он вообще какой? — В смысле? — приподнял Мирон бровь, всё ещё приходя в себя. — Ну… — она раздражённо жестикулировала, подбирая слова. — Мне на эту тушу платье в пол напялить, как будто я чья-то мамочка, или можно просто по красоте, но без фанатизма? Его неожиданно задело, как она сказала про своё тело. — Чилл и релакс, — ответил он. Потом, заметив её взгляд, добавил: — Если проще — рубашку я бы напяливать не стал. Это всё прояснило. Он заметил, как она на секунду замерла, будто что-то представив, и прикусила губу. Ему захотелось ухмыльнуться — и он ухмыльнулся. — Принято, — коротко сказала она и ушла в комнату. Время полетело. Лина залипла в монтаже, забыв обо всём. Половина блога была готова, и привычная тревога — понравится или нет — уже подбиралась изнутри. Она сидела за ноутбуком, таймлайн бежал вперёд, пальцы машинально двигались по тачпаду. Кадры сменялись, текст ложился, мысли плыли. И вдруг — без причины, без запроса — в голову всплыло воспоминание. Мирон на сцене. Чёрная рубашка, прилипшая к телу от света и движения. Руки подняты вверх, он тянется к залу, и в какой-то момент ткань задирается, открывая низ живота — линию, слишком интимную для того, чтобы быть случайной. Эта чёртова дорожка. Этот контраст — собранность сверху и почти животная оголённость снизу. Лина сглотнула. Резко закрыла проект, будто могла таким образом стереть мысль. Но тело уже отозвалось — неприятным, горячим тянущим ощущением где-то внутри. Лина давно смирилась с тем, что её либидо — «слишком». Пока в ней оставались чувства. Секс был редкостью, как повезёт, особенно учитывая человека, с которым она жила. И мысль о том, что сейчас её тело реагирует так остро, вызывала злость. Она злилась. На себя. На эту реакцию. Ей не хотелось, чтобы всё происходящее с Мироном оказалось просто телом. Просто накопившимся. Просто голодом. Нужно было покурить. Мирон сидел у окна, открытого настежь, холод бил в лицо, но не гасил жар под кожей. Он ненавидел этот момент — когда тело оказывается честнее головы. Когда всё, что ты годами выстраивал, трескается от одного случайного касания. Просто физиология. Ничего больше. Он повторял это, как мантру, но внутри всё равно стояла тяжесть — не сексуальная, а тревожная. Потому что дело было не только в теле. Тело — он умел глушить. А вот это чувство — когда хочется не просто взять, а остаться — было опаснее. Его злило, что он не может просто списать её в объект желания. Было бы проще, но он сам того боялся. Злило, что рядом с ней всё становится сложнее. Медленнее. Честнее. Картинки случившегося возвращались одна за другой. И где-то в голове всплыли слова Жени — про физиологию, про подмену чувств. Он боялся этого. Боялся использовать. Боялся ошибиться. Но что-то не сходилось. Долгое время без отношений, и дрочить он мог всегда — но не хотел. А стоило ей появиться в метре — внутри начинало подниматься всё, даже то, чему подниматься не положено. Просто образ. Так происходит всегда. Но образ не рассыпался. Она вышла из комнаты, уткнувшись в телефон. Остановилась, почувствовав холод. Подняла глаза — он смотрел на неё. Спокойно. Тепло. Она подошла, не задумываясь, и тыльной стороной ладони коснулась его щеки. Он замер. А потом — сам, не заметив — прильнул к её руке. Она дёрнула его за нос, усмехнулась и исчезла обратно в комнате. Вернувшись, Лина накинула старое худи, захватила сигареты, одну сунула себе в рот, вторую — ему. Протянула худи. Он смотрел на неё так, будто она сделала что-то невозможное. Просто потому что подумала, что ему холодно. — Любое немецкое слово и перевод, — внезапно сказала она, поднимая на него глаза. Он не понял. Вообще. Всё плыло. Она выключила телефон и посмотрела внимательно. — Ты чего? Мирон, приём. Я кому худи принесла? Она потянулась к нему. Он чувствовал себя псом Хатико — и это почему-то было не стыдно. Он натянул худи. Оно пахло ею. Он едва удержался, чтобы не выдохнуть со стоном. — Я половину уже закончила, — сказала она тише. — Глянешь? Он кивнул. Они курили, потом пересели на диван, обсуждали монтаж, идеи, спорили. Мирон был честен — без поддакивания. И вдруг понял, что ни на секунду не пожалел, что доверил ей всё это. К вечеру они разошлись по комнатам. Он накинул джинсовку поверх её куртки — чёрную, с лаконичной надписью на латыни. Она уже будто приросла к нему. Мирон ждал её в коридоре, листая телефон. Когда Лина вышла, он не сразу понял, что произошло. Мир словно слегка сместился.