Я не отпущу тебя

Лина стояла у перил, выдыхая дым медленно, почти демонстративно спокойно. В этом спокойствии было что-то фальшивое — слишком ровное, слишком натянутое. — Я просто дышу, — сказала она, не оборачиваясь. Улыбка была лёгкой, почти нежной. Такой, какой обычно прикрывают трещины. — Ахуенно дышишь, — бросил Мирон, глухо, с хрипотцой. — Особенно для человека, который вот-вот сгорит. Она тихо усмехнулась и обняла себя одной рукой. Он заметил это сразу — этот жест. Защитный. Автоматический. Не думая, он потянулся стягивать джинсовку. Она заметила. Подошла ближе, перехватила его за запястье. — Сам замёрзнешь, — сказала тихо и неожиданно тепло, проведя пальцами по его коже. Это прикосновение било сильнее слов. — Из нас двоих не я тут в коротком платье, — ухмыльнулся он, упрямо продолжая. — Принцесса. Она засмеялась — коротко, нервно. Принцесса… И резко повернулась к нему спиной, прижавшись вплотную. — Так никто не замёрзнет, — сказала она и затянулась. Она стояла спиной к нему, и это было самой неправильной позой из возможных. Потому что так он чувствовал её целиком, не имея права смотреть. Тонкая ткань платья, её дыхание, то, как она слегка выгибалась назад — не специально, а потому что так было легче держаться на ногах. Он чувствовал это поясницей, грудью, горлом. И от этого становилось невыносимо. Он не прижимал её резко. Не тянул. Он собрался вокруг неё, как пространство, которое больше не даёт выхода. Руки легли на талию осторожно — слишком осторожно для человека, которого рвёт изнутри. Это был не жест желания. Это был жест контроля. Последнего. И именно это её пробило. Он понял это по тому, как она перестала дышать ровно. Как её спина напряглась, будто тело решало — бежать или остаться. И осталась. Он уткнулся куда-то в район её ключиц, не целуя, не касаясь губами — дыша. Как будто запоминал. Как будто собирал доказательства, что это происходит на самом деле. Блядь, — мелькнуло у него в голове. Я так никогда не делал. Он не был тем, кто тянет за талию. Не был тем, кто стоит вот так — слишком близко, слишком тихо. Он всегда брал иначе: словами, иронией, дистанцией. А сейчас — руки. И всё. Она чувствовала его напряжение кожей. Это было не про возбуждение — это было про опасность, про момент, когда человек вот-вот потеряет себя. Она сама прижалась сильнее. И в этот момент он понял — это взаимно. Не придумано. Не навязано. — Мирон… — её голос был хриплым, почти потерянным. Он не ответил. Потому что если бы заговорил — сорвался бы. Лишь прижал ее еще сильнее, утыкаясь больше. Жестче. Крепче. Она запустила руку ему в волосы. Медленно. Не проверяя реакцию — уверенно. Как будто знала, что это его слабое место. Это был удар ниже всех защит. Он сжал её талию сильнее — и тут же понял, что перешёл грань. Не телесную. Внутреннюю. — Мирон… — снова. Уже требовательно. Он резко отстранился, будто вынырнул из воды без воздуха. Развернул её к себе. И увидел. Её глаза. Тёмные. Почти чёрные. В них было всё: желание, страх, злость, боль, упрямство. Не флирт. Не игра. Правда. Он замер. Она держалась за него, будто за последнюю точку опоры. И в этот момент он понял — она не кокетничает. Она балансирует над пропастью.Она держалась за него, как за что-то, что нельзя потерять. Он не смотрел ниже лица. Не потому что не хотел — потому что боялся, что тогда не остановится. Он впервые держал женщину вот так — за талию, за запястья — и не хотел её раздеть. Он хотел её удержать. Когда он схватил её руку, это было рефлекторно. Он просто не дал ей уйти. И именно в этот момент он почувствовал под пальцами то, чего не ожидал увидеть никогда. Рубцы. Старые. Разные. Много. Мирон замер. Всё внутри у него схлопнулось в одну точку. Вот оно, — понял он.Вот почему. Он медленно провёл пальцами по её коже — не рассматривая, не трогая дальше, чем позволено. Просто осознавая. Он видел перед собой не девочку, которая играет на нервах. А человека, который слишком долго держал себя в руках.Он притянул её к себе — уже иначе. Без давления. Без претензии. И она уткнулась в него, будто сдалась. Не ему — борьбе. Он держал её и впервые за долгое время не знал, что делать дальше. Не потому что не хотел. А потому что понял: если он сделает шаг — назад дороги не будет. — Ты знаешь… — начала она, положив ладонь ему на грудь, туда, где у него всё сжималось. В глазах застыли слезы, но на губах все еще была какая то теплая улыбка. — Не знаю, — перебил он глухо. Сам того не ожидая. И понял — это конец — И не хочу знать. Я не отпущу. Слова прозвучали жёстко. Слишком. Он злился. Не на нее, а на то, что события, люди, обстоятельства могли с ней сделать. — Это плохая идея, — сказала она почти шёпотом. — Похуй. Он видел, как она дрогнула. — Ты любишь это, да? — вдруг сказал он зло. — Проверять, где край. Он сжал её. Слишком сильно. Она резко подняла голову. — А ты любишь делать вид, что тебе похуй, — ответила она спокойно, но с ядом. — Хотя у тебя это получается всё хуже. Он усмехнулся, коротко, почти болезненно. — Ты сейчас специально? — А если да? — она наклонила голову. — Что ты сделаешь? Вопрос завис между ними, как нож. — Отпусти, — сказала она тише. Уже не дерзко. Почти сломано. — Я сказал… — Мирон, блять, отпусти! — она начала вырываться, бить его кулаками. — Отпусти! И вот тут он увидел настоящую Лину. Не уверенную. Не ироничную. Не собранную. Слёзы рвались сами. Злые. Стыдные. Настоящие. Она тут же повернула голову. Гордая. Как всегда. Она начала выбиваться, но Мирон просто стоял ровно, рассматривая ее. Ему хотелось схватить и закончить уже все это. Но помимо подобных чувств возникали и другие — слишком душевные, слишком личные, слишком раненые. — Мирон, я клянусь, если ты не отпустишь, я начну тебя бить — сказала она две внезапно для себя. Она никогда не направляла ни на кого и ни на что агрессию. Но чувства кипели. У нее не было входа, не было дороги. Самоистязания начались слишком рано и она не хотела показывать ему это. — Я не отпущу тебя — убедительно высказал Мирон, заламывая ей руки, стараясь делать это нежно, потому что понимал, что грань эмоций переходит порог. Ему не хотелось видеть ее слезы, ему не хотелось, что б она испытывала что - то подобное. Особенно из - за него. — Тише — притянул он ее к себе, уже инстинктивно схватив за лицо двумя руками. Глаза отражали слишком много всего. Но всмотревшись, он понял. Это было что - то слишком знакомое. Эта ненависть, желание сжечь все и себя. Боже, маленькая девочка, как ты так.. Он даже не мог сформулировать мысли — Все — произнес он почти шепотом все еще смотря ей в глаза. Она все еще плакала, но уже тише. — Мирон.. — пыталась она сказать что - то кое как — Я не смогу.. Я не умею.. Мирон ты.. Он лишь уткнул ее куда то в район своего плеча, уткнувшись в макушку. — Тише, малыш, я рядом — выпало он на одном дыхании, чувствуя как отключается его же мозг. Она задорожала, притянула его еще ближе, хотя ближе уже было некуда. Он держал. Просто держал. И понимал: он смотрит не на девочку, а на выжившую. На человека, который слишком рано научился быть сильным. И он понял — он хотел её не за тело. А за эту трещину. За эту глубину. За эту правду. — Лина! — влетела Женя, тараторя. — Тебе звонили, там Андрей какой-то… И замерла.