Ужасно, Мирон. Просто отвратительно.

Бар шумел, как будто специально — чтобы не слышать, как у Лины внутри начинает скрипеть. Мирон давно отошел, пропав на какое - то время из поля зрения, пока Лина снова нервно печатала что-то в талон. Оторвавшись, она начала искать его глазами, попутно улыбаясь остальным, и нашла не сразу. Но когда взгяд уперся в знакомую фигуру в светлой джинсовке, что—то екунуло. Она заметила девицу рядом с ним не сразу.Сначала — смех. Потом — наклон слишком близко. Потом — ладонь на его предплечье, задержавшаяся на долю секунды дольше нормы. И вот тут Лину накрыло. Не вспышкой. Медленно. Как холод, который поднимается из живота. Она смотрела. Слишком внимательно. Отмечала всё: как Мирон не отстраняется, как отвечает спокойно, как чуть улыбается — не флиртуя, но и не отсекая. Потом ещё, и еще, и еще. Она не заметила, как резко встала со стойки. Она даже не особо думала о том, что делает, но будто должна было что - то сделать. Она не вмешалась сразу — она встала рядом, будто часть разговора, опёрлась бедром о стол и положила ладонь Мирону на спину. Не заявка. Метка. Он почувствовал это сразу. И понял всё. Она наклонилась к девице и улыбнулась вежливо: — Прости, я его украду. Он очень мне нужен. — протянула она, хватая его как только можно. Не спросила. Забрала. Она потянула Мирона за руку — резко, уверенно, с раздражением в пальцах. Мирон пытался скрыть улыбку и строил непонятное лицо, задававшее вопрос. — Пойдем покурим — бросила она ему почти не глядя, не скрывая раздражения. На улице было холодно. Резко. Свежо. Она закурила сразу, глубоко, злобно. Он стоял рядом, молчал. Ждал. — Не думала, что у вас настолько хуевый вкус, Мирон Янович — вылила она яду в ухмылке и резко выдохнула, скрестив руки. — Хотя, у реперов эт базовая настройка. — Какая именно? — среагировал он слишком спокойно, медленно выдыхая дым. Она усмехнулась. Слишком резко. — На тебя вешается какая - то блядь, тебе норм. — Развела она руки, смутившись — Акцентирую слово блядь — отрезала она, вновь выдохнув, почти не смотря на него. Он повернулся к ней корпусом. Медленно. — И? Ну да мне норм, что в этом такого — прищурил он глаза и хитро улыбнулся. — Я то по простоте душевной думала мол все, созрел.. 10 минут хуйня вываливал жизненную. А нет видимо — сказала она будто бы с разочарованием, пытаясь его задеть. — Я тоже человек, как бы.. — начинал он уволить дальше игру, наблюдая как она все больше выходит из себя. — Заебись, только домой ее не тащи — она больше не могла держаться. Он будто давил ей на гематому, наслаждаясь процессом и она из последних сил старалась удерживать грань. — Я напомню, что не Я живу с тобой, а Ты живешь со мной. — ухмыльнулся он, стараясь не перебарщивать. Но кажется уже было поздно. — Извините, ваше ваше величество, не хотела обламывать вас ахуенный трах — кинула она бычек и развернулась, что б уходить. — Ты блять проверяешь мою стрессоустойчивость или что на хуй? — резко выпалила она, развернувшись. Мирон улыбался, ему очень нравилась такая Лина. Злая, готовая прибить, в этом было что - то первобытное и безумно манящее. — И как? — сложил он руки на груди, поддакивая. Она очень резко сократила расстояние. Она затянулась, выдохнула дым уже второй закуренной сигареты ему в сторону. — Ужасно, Мирон. Просто отвратительно. — протараторила она, уже сама не понимая: она хочет его спрятать, убить или засосать. Вот тут он улыбнулся. Тихо. Опасно. — Тебе не нравится, когда на меня смотрят другие, — сказал он тихо. — И тебе нравится, что это бесит. Она сглотнула. — Ты сейчас специально? — А ты? — сразу. Молчание стало плотным. Как натянутая струна. Она вдруг схватила его за куртку и потянула ближе. — Ты бесишь меня, — выдохнула она. — Меня бесит то, что ты потратишь себя на шалаву, обидно как то за работу твоего психотерапевта. А еще меня бесит то, что ведёшь себя так, будто тебе всё можно. — она больше не сдерживалась, казалось еще секунда и она в него вцепится и сотрет эту гребаную ухмылку с его лица. — Мне можно ровно столько, сколько ты позволяешь, — ответил он. И вот тут её пробило. Она улыбнулась — нервно, почти стесняясь, и нарочно сократила дистанцию, бедром задела его ногу. — А если я позволяю больше, чем собиралась? У него дернулась челюсть. Голос стал ниже. — Тогда ты очень плохо понимаешь, во что лезешь. Она посмотрела ему в глаза. Долго. Потом тихо: — А ты? Он не ответил. Только взял её за запястье — не больно, но так, что она почувствовала: он больше не шутит. — Ты слишком близко, — сказал он. — И мне это уже не нравится. Она выдохнула. Смешок сорвался нервный. — Врёшь. Она потянулась ещё ближе, вставая на носочки. — Вот это, — сказал он тихо, — мне нравится слишком сильно. И они замерли. На грани. Где дальше — либо шаг назад, либо всё к чертям. — И кто там нарцисс и собственник? — съехидничал он, на что она тут же отстранилась и влетела обратно в бар. До конца вечера они будто существовали в одном зале, но в разных слоях воздуха. Мирон больше не следил за временем. И уж точно — за Ваней. Ему стало откровенно похуй, кто с кем и зачем. Он видел только Лину. Она танцевала не для кого-то. И не для него — что бесило сильнее всего. Движения были мягкие, ленивые, будто тело само выбирало ритм. Иногда она закрывала глаза, иногда откидывала голову назад, и в этот момент Мирон чувствовал, как внутри что-то срывается, будто у него забрали последний тормоз. Он отмечал всё. Как она переносит вес с ноги на ногу. Как пальцы скользят по ткани платья, будто проверяя, что она всё ещё здесь. Как бедро на секунду задерживается в повороте. Это было слишком интимно. Даже на расстоянии. Он ловил себя на том, что больше не думает. Вообще. Ни о последствиях. Ни о том, что можно, что нельзя. Ни о том, что будет завтра. В голове было только одно — она. Её тело в движении. Её кожа, которую он помнил слишком хорошо.Её смех, срывающийся где-то сбоку, когда кто-то что-то говорит, но она всё равно ищет взглядом его. И находила. Каждый раз. Их взгляды цеплялись друг за друга, как оголённые провода. Долго. Непозволительно долго. Она знала, что он смотрит. И не останавливала себя. Наоборот — иногда поворачивалась так, чтобы он видел больше, чем должен. И в этих секундах было всё. Вызов. Согласие.Обещание, которое никто не озвучивал. Лина тоже горела. И не пыталась это скрыть даже от себя. Она наблюдала за ним так же жадно. Как он смеётся, откидывая голову назад — и оголяется шея, эта чёртова линия, по которой ей хотелось провести пальцами. Как он разговаривает с кем-то, но всё равно чувствует её присутствие. Как его плечи двигаются, когда он наклоняется ближе к собеседнику. Она ловила себя на том, что не всплывает. И не хочет. Внутри было знакомое чувство — опасное, глубокое, одержимое. То самое, от которого она когда-то сбегала. Но сейчас — нет. Мирон понял, что проиграл, в тот момент, когда поймал себя на мысли:ему плевать, чем это закончится. Плевать, сколько это продлится. Он утонул. Тихо. Глубоко. В этой девочке, которая даже не пыталась его спасать. И, чёрт возьми, не хотела. Лина же знала одно: если она сейчас выйдет из этого вечера целой — это будет чудо. Потому что тело уже давно выбрало. И сердце — тоже. И они оба это понимали.