Каким образом я представляю угрозу твоего вымирания?

Они сидят на полу у окна. Ночь уже остыла, город шумит где-то далеко, будто не про них. Между ними — кружки с давно остывшим чаем и ощущение, что ещё шаг — и либо всё сложится, либо треснет окончательно. Лина молчит слишком долго. Мирон это чувствует, но не торопит — курит, смотрит в темноту, будто даёт ей пространство. Она нервно крутит край его футболки на себе. — Ты сейчас опять начнёшь? — она говорит это спокойно, но в голосе уже подкрадывается сталь. — Смотреть так, будто я тебе что-то должна. Он резко поднимает глаза. — Я так не смотрю, принцесса. Ты просто молчишь так, что у меня внутри всё скрипит. Она усмехается — зло, почти по-детски. — Поздравляю. Это называется «я думаю». Я умею, прикинь. Он отворачивается, затягивается глубже. — Ты себя жрёшь. Прямо сейчас. Я это вижу. — Айм Сори, я не всегда успеваю делать вид, что у меня все под контролем и красиво рифмовать весь пиздец. — резко. Попало. Он усмехается — криво. — Ну охуенно. Спасибо за психоанализ, доктор. Она вздыхает, проводит ладонями по лицу. — Меня бесит, что мне не похуй. Вот что меня бесит. — На что? Она смотрит прямо. — На тебя. На всё это. На то, что я уже заранее прокручиваю, как всё может сломаться. И ненавижу себя за это, потому что, сука, я даже не хочу, чтобы не ломалось — я просто боюсь, что не выдержу, если да. Потому что в какой — то момент выиграю либо я, либо очередная жесткая правда о том, что это розовые очки. Тишина. Он гасит сигарету слишком резко. — А мне прям заебись оставаться и не сьебывать? Когда ты ходишь и буквально представляешь угрозу того, что я могу опять оказаться в пиздеце. — теперь уже он повышает голос. Она морщит лоб. — Во первых — не дохуя ли тут драмы, а во вторых, каким образом я представляю угрозу твоего вымирания? — поднимает она одну бровь вверх в возмущении. Мирон усмехается этому. — Потому что я привык быть один на сцене и один внутри. Потому что образ, который искал был лишь образом. А ты… — он останавливается, подбирает слова. — Ты влезла туда, куда я сам давно не лазил. И я выбрал, но… Она встает и пытается поровняться с ним. — Я не просила. — закуривает она, отводя взгляд. — А я не спрашивал, — почти рычит он. — И вот в этом весь прикол. Я могу уйти. Прямо сейчас. Но я, блять, не хочу. Она сжимает кулаки. — А я боюсь, что если ты останешься — я начну зависеть. Что ты станешь моей точкой опоры, хотя бля, — усмехается она — ты ею был всегда, но это другое, было другим.. — снова опускает она взгляд и выдыхает дым — а потом… — А потом что? — А потом мне будет больно, если ты исчезнешь. Или если я исчезну первая. Потому что я так делаю. Я ломаю и бегу. Потому что я не хочу чувсвовать ебучую ненужность.. — ее голос срывается — И не хочу что-то у тебя потом просить и вот это вот все, Мирон, я… я блять боюсь сломать тебя.. Он подходит вплотную. Слишком близко. Голос тише, опаснее. — Ты не можешь сломать.. — То, что уже поломано, да? — ухмыляется она и смотрит прямо на него. В глазах стоят слезы. — Ты не сломан, ты просто побит, фрагменты в стекле, сам сказал.. — ухмыляется она.. — В конце концов и я тебя могу сломать. Просто громче и дороже. Она смотрит ему в глаза. Долго. И вдруг — злится. — Тогда почему ты всё ещё здесь?! Он почти усмехается. — Потому что, видимо, я идиот. Пауза. — Или потому что я выбираю. — Что? — Блять, тебя — выдыхает он и усмехается, притягивая ее за шею к себе. — Со всеми сомнениями и прочей хуйней, и всеми страхами, хоть они и кажутся мне херней. — Ты меня батлишь сейчас? — искренне улыбается она, заставляя рассмеяться и его. — Ну, почти, хотя я не уверен, что выиграл бы — пожимает он плечами и отпускает ее. — Что? Сам оксимирон вторит слабостью передо мной? — снова выгибает она бровь — Ты спиздила мой жест, в курсе? — наклоняется он, приседая с ухмылкой, на ее уровень, на что она довольно кивает — А ученики учителей превосходят — снова пожимает он плечами и целует ее. Медленно и долго. — Ты идиот, Мирон Янович — ухмыляется она, чуть оторвавшись от него — А ты дура, че поделать — начинает он и получает от нее удар. На что заламывает ей руки и притягивает к себе — Я тебя сейчас выебу, в курсе? — шепчет он ей на ухо и замечает как по ее коже поднимаются мурашки. Она качает головой и выворачивается, и убегает на кухню. — Когда самолет? — садится он у барной стойки и получает новую порцию чая, улыбаясь ее ухаживаниям — Через пять часов — грустнеет она. Мирон вскакивает, оставляя ее в непонимании. И она застывает. Смотрит в одну точку и прокручивает все, что было пару минут назад. Она была готова включить режим «соберись, тряпка», как обычно, как привыкла, но он снес это на хер просто диалогом, просто реакцией и не скрывая эмоций. Он просто остался. Не чинил, не вытаскивал с эмоций, не торговался с ее состоянием. Не боялся темноты. Он не хочет, чтобы она стала другой. Он хочет быть рядом с той, какая она есть сейчас. Даже когда она сама не хочет быть собой. И блядь, это было настолько непривычно, что у неё перехватило дыхание. Она вдруг увидела разницу. Она не стала проблемой. Ее не захотели спасти, обвинить или устать от нее. Ей не дали в этот раз понять, что она лишняя. Он будто прожил все вместе с ней. Будто был на одной волне. Ее грусть не мешала. Её молчание не раздражало.Её сложность не требовала оправданий. И от этого — становилось легче. Не потому что стало весело.А потому что не нужно было прятаться. Хотя именно от него она и никогда не пряталась, наоборот, бежала во всех смыслах. Но это ведь не то. У неё защипало в глазах. По-настоящему. Не истерично — тихо, глубоко, как когда осознаёшь что-то важное и необратимое. — Ну все, принцесса, летим вместе, разрешаю спать на себе, хотя тебе так похуй на мои разрешения — резко влетел на радостях Мирон и тут же застопорился, когда поднял глаза от телефона. — Мылыш, ты чего? — подлетел он и поднял ее лицо, заставляя смотреть на него. — Мирон.. я.. — пыталась она подобрать слова — Ты мне не все дерьмо вылила что ль? — слегка усмехнулся он и тут же стал серьезным, хотя она и легонько улыбнулась. — Спасибо тебе.. — прошептала она, утыкаясь в него же, пока он оставался в непонимании, но обнял ее так крепко, как мог — Малыш, тебе спасибо — прошептал он куда то в ее макушку — Не, ты не понимаешь — отстранилась она уже с ухмылкой, и он реально стоял как лох непонимающий и в замешательстве от перемены эмоций. — Ты всегда был безопасным местом, знаешь.. непринятие дома, трудности с социумом, сложности в любви и всей этой хуйне, мне просто достаточно было воткнуть наушники и становилось легче. Как будто я пришла в какое — то теплое место и меня там приняли. — Я вообще не понимаю, как ты — выделил он последнее слово — Могла начать слушать меня — ухмыльнулся он и отвел взгляд — Потому что ты как я — пожала она плечами и схватилась за кружку — Потому что я знала, что ты понимаешь, ну и еще хоть я знала, что мускулиность - хуйня полная, но у тебя ахуенно получалось ее изображать — заулыбалась она и слегка покраснела — То есть, я реально влюбился в свою фанатку, которая еще и дрочила на меня лет в тринадцать? — С пятнадцати, прошу прощения — поправила она его, и у него округлились глаза, когда он понял, что она не шутит — Ебаный в рот, за что? — искренне удивился он, на что она залилась смехом. — Я дар божий с неба, меня ценить надо — закатила она глаза и пропищала. Мирон закрыл лицо ладонью и начал ржать. — Ну эй — протянула она и полезла к нему — Говорила же, не прячь улыбку — показала она ему язык в недовольстве, явно его смущая. Отчего он закрыл лицо уже двумя руками. — Так, я понял, мои похороны я завещаю вести тебе, столько благодарности на меня никто не выливал, конечно. — проговорил он ей вслед и устремился к окну — Неа — коротко ответила она, зажав сигарету между зубами — Всегда близким говорю, что я сдохну первее их всех, мне вот эти все драмы не сдались — ухмыльнулась она и закурила. Но Мирон застыл. В груди что-то екнуло. — А вообще, ты меня перебил, я тебе важные вещи говорила — активно жестикулировала она в улыбке — Ооо, мать, ты бухнула где, что ль? — начал он ее осматривать, на что получил под ребро и скорчил болезненную гримасу, после чего ржать начали оба.