Дома поговорим, да?

Лондон встретил их серым небом и запахом мокрого асфальта. Такой город, который не пытается понравиться — и этим сразу цепляет. Всю дорогу она, как и говорил Мирон, проспала на его плече. Мирон думал о своем. О прожитом, о ней, о Лондоне. По приезду, Лина шла чуть впереди, в наушниках, с рюкзаком на одном плече, будто здесь уже сто раз была. На деле — ноги ватные, внутри лёгкое жужжание тревоги: работа, ответственность, люди, ожидания. Мирон держался рядом, не липко, не показательно — просто присутствием. Иногда пальцы случайно задевали её запястье, и каждый раз это било током, как напоминание о том, что он здесь. Ее снятая квартирка окунула их в серость и сырость. Мирон даже отшутился тем, что у нее мода на выбор подобных жилищ. Раскинув вещи, устроившись и как всегда заметив легкий порядок в беспорядке, он ухмыльнулся. Лина договаривалась с Тимом о встрече. Попутно ему писал и Мирон. Тип решил собрать всех в одном месте, пообещав его кое с кем познакомить. И Мирон понял сразу, ответив коротким «удиви». Следующим утром Тим ждал у кафе — стекло, бетон, столики на улице. Увидев Мирона, он сначала улыбнулся и потом завис, заметив рядом идущую Лину, под руку с Мироном. — Подожди… — он прищурился, глянул на неё, потом обратно на Мирона. — Так вот ты какая. Лина замерла на секунду, потом ухмыльнулась — спокойно, но с этим своим прищуром, от которого люди теряются. — Ну и кто кого удивил? — добавила она за Мирона, на что он ухмыльнулся. Все заржали. Напряжение схлопнулось. — Но глубоко в душе я вот вообще не удивлен, конечно, наглая еврейская душа забирает лучших. — хмыкнул Тим. Мирон лишь усмехнулся, бросив короткий взгляд на Лину. Не гордость даже — что-то глубже. Такое тихое подтверждение того, что она его и ему на все так похуй. Они шли по улице — разговоры про проекты, сроки, какие-то названия, планы. Лина включалась легко, уверенно, без заискивания. Мирон ловил себя на том, что почти не слушает слова — он смотрел, как она говорит. Как двигаются губы, как она чуть наклоняет голову, когда думает, как улыбается уголком рта, когда ловит чужую реакцию. Иногда их взгляды пересекались — на долю секунды.И в этих секундах было всё: от подтверждения того, что они рядом друг с другом. В какой-то момент Тим ушёл отвечать на звонок, и они остались вдвоём — на тротуаре, среди чужого, но и родного языка и чужого города. Лина выдохнула, будто только сейчас позволила себе расслабиться. — Ну чё, легенда, — тихо сказала она, не глядя. — Не стыдно со мной тут светиться? Мирон наклонился ближе, так, чтобы слышала только она. — Не страшно вертеться в жестком Лондоне, принцесса? Она фыркнула, но пальцы сами нашли его рукав — короткое, почти детское касание. — Придурок. Он не ответил. Просто посмотрел. Долго. И Лина вдруг поймала себя на мысли, от которой стало тепло и страшно одновременно — это выбор. Город шумел, люди проходили мимо, кто-то узнавал Мирона, кто-то бросал взгляды. А между ними — это напряжённое, живое, настоящее. Не показное. Не громкое. Дни летели. Лина вертелась в работе. Мирон в прогулах со старыми знакомыми. Текстах и спорах с ней, которые заканчивались в постели. В один из дней, выйдя на прогулку, он забрел к ней. Он зашёл тихо. Не потому что крался — просто пространство вокруг неё всегда будто само снижало громкость. Лина была в работе. Настоящей, собранной, быстрой. Камера в руках — продолжение тела, движения точные, резкие, но красивые. Она бегала между людьми, что-то объясняла, кивала, смеялась коротко — не для флирта, а потому что процесс живой. Тим что-то говорил, она слушала, чуть наклоняя голову, задавала вопросы, ловила детали. Это была не та Лина, которая лежит у него на груди и думает, что слишком сложная. Не та, что молчит ночью и жуёт себя изнутри. Не та, что боится, что «слишком». Это была Лина, которая знает, что делает. И Мирон завис. Не от ревности — от гордости, которая вдруг ударила под дых. От того, как она светится не для него, а сама по себе. От того, что он видит её не в их кухне, не в постели, не в полутени сигаретного дыма — а здесь, в мире, который принимает её всерьёз. Она заметила его не сразу. А когда заметила — не остановилась. Лишь коротко улыбнулась. А потом просто, проходя мимо, чуть задела его бедром. Случайно. Настолько «случайно», что у него перехватило дыхание. Потом — ещё раз. Пальцы скользнули по его запястью, будто проверяя, на месте ли он. И взгляд. Быстрый. Искрящий. С таким подтекстом, от которого у него внутри всё встало дыбом. Из ниоткуда появился Тим, они подали руки, о чем то заговорили. Но Мирон наблюдал. Она кидала взгляды в его сторону, и тут же ловко переводила их в камеру. Наклонялась. Нагибалась. И все это с этой ухмылкой. Мирон сглотнул. Он понял эту игру. И понял, что она знает, что с ним делает. Он смотрел, как она говорит, как смеётся, как иногда закусывает губу, думая. И ловил себя на абсолютно неуместных мыслях. В какой-то момент она подошла совсем близко. Наклонилась, чтобы что-то показать на экране. Плечо — почти под его подбородком. Запах — тёплый, знакомый, родной. — Тебе стало скучно? — ухмыльнулась она. — Да я чисто забрел глянуть, как и че тут у вас — пытался что-то сообразить Мирон, но пытался он хуёво. — Не мешай, — шепнула она, не глядя. Голос ровный. Но пальцы на секунду сжали его ладонь. И ушла. А он остался стоять, как идиот, с ощущением, что его медленно, красиво и абсолютно осознанно раздевают взглядом. В этот момент он понял две вещи: ему охуенно трудно делить её с миром. Вторая — и куда важнее: он готов так стоять и не мешать столько, сколько ей нужен будет. Позже, когда пауза. Когда люди расходятся, кто-то курит, кто-то утыкается в телефон. Она подходит. Не в лоб. Сбоку. Плечом почти задевает его руку — почти, но не касается. — Как с твоей скукой дела? — тихо, с этой своей полуулыбкой. — Я просто смотрю, — отвечает он ровно. Слишком ровно. Она наклоняется, будто поправить ремень камеры, и случайно касается его бедром. Не задерживается. Не извиняется. Проходит дальше — и он чувствует, как внутри всё собирается в одну точку. Она делает это ещё раз. Уже смелее. Пальцы — мимоходом по его запястью. Коленом — когда садится рядом на ящик. Глаза — слишком спокойные для того, что она творит. Он молчит. Считает вдохи. Позволяет. Но когда она, смеясь, наклоняется к нему слишком близко, чтобы что-то сказать, он не выдерживает. Ни слова. Просто берёт её за запястье. Не резко — уверенно. Разворачивает. Притягивает к себе так, что между ними не остаётся пространства для шуток. Она замирает. Смотрит снизу вверх. Губы приоткрыты, дыхание сбилось — и всё её ехидство испаряется. Он не целует. Лоб к лбу. Дыхание в дыхание. Рука на спине — тяжёлая, тёплая. Другая — ниже, чем позволено публично, но ещё не там, где становится опасно. — Хватит, — говорит он тихо. Она улыбается — уже не дерзко. Честно. И сама сокращает расстояние ещё на миллиметр. Но он не даёт ей этого. Вместо нежности — хватка стальная. Рука на её затылке сжимается, пальцы впиваются в волосы у корней, тянут голову назад. Не больно, но так, чтобы она почувствовала: игра кончилась. Теперь его правила. Губы врываются в её — жёстко, без предупреждения. Ни намёка на романтику. Зубы цепляют нижнюю губу, прикусывают до вкуса крови — лёгкого, солоноватого. Язык не просит разрешения, берёт всё, что хочет. Поцелуй как удар: глубокий, яростный, наказывающий за каждый ее взгляд, за каждое случайное касание. Она пытается ответить — но он не позволяет. Давит её в себя сильнее, спиной к стене, где никто не увидит сразу. Одна рука всё ещё в волосах, держит контроль. Другая скользит вниз — по спине, по бедру, под юбку. Без церемоний. Пальцы находят край трусиков, отодвигают ткань в сторону. Он не нежный. Не сейчас. Два пальца сразу внутрь — грубо, уверенно, чувствуя, как она уже мокрая от своей же игры. Она вздрагивает, стон вырывается прямо в его рот, но он глотает его, не давая вырваться. — Теперь тебе точно весело, принцесса? — шепчет он ей в губы, не отрываясь, голос низкий, хриплый от злости и желания. Пальцы двигаются внутри — медленно, мучительно, круговыми движениями, нащупывая ту точку, которая заставит её ноги подкоситься. — Давай поменяемся теперь местами, м? Большой палец на клиторе — нажимает, крутит, без жалости. Он смотрит ей в глаза, не моргая. Видит, как её зрачки расширяются, как она пытается держаться, но тело уже предаёт. — Терпи, принцесса — рычит он тихо, прижимаясь лбом к её лбу снова. Он выходит из неё резко, как нож. Поправляет её трусики одним движением — будто ничего не было. Отпускает волосы. Отстраняется на шаг. Улыбается — холодно, самодовольно. — Поговорим дома, да? — спрашивает он ровно, как будто только что обсуждал погоду.