Мой маленький секси хипстер

Лондон оказался не таким киношным, как в голове. Серый, мокрый, шумный, с вечным ветром, который лезет под куртку, будто специально проверяет — живой ты или нет. Снятая Линой небольшая квартира — узкуа, с кривыми полами, окнами во двор и чайником, который орёт так, будто его режут, казалась даже вполне уютной. Утро начиналось одинаково и каждый раз по-разному. Лина сидела на подоконнике, закутавшись в свитер, с кружкой чая, который она делала слишком сладким. Мирон это ненавидел. — Ты в курсе, что это уже сироп, а не чай? — Ты в курсе, что можешь не пить? — не отрываясь от окна. — Я просто волнуюсь за твою поджелудочную. — Тронуло. Почти расплакалась. Он ворчал, но всё равно делал ей чай. Сахар — две ложки. Не три. Он считал. Она делала вид, что не замечает. Они спорили из-за херни: — что лучше — ходить пешком или ехать на метро — можно ли есть фиш-энд-чипс руками — норм ли писать текст утром или это «насилие над мозгом» — Ты опять по квартире круги наматываешь, — бросала она, не поднимая глаз от ноутбука. — Я думаю. — Ты нервничаешь. — Это одно и то же. Он реально мельтешил. От окна к столу. От стола к стене. Крутил зажигалку, бросал телефон, поднимал, снова бросал. В какой-то момент она закрывала ноут и смотрела на него поверх очков. — Слушай, а если вот тут строчку повернуть… — начинала она осторожно. Он замирал. Сначала с недоверием. Потом — с интересом. Они садились рядом. Плечо к плечу. Он объяснял, что хотел сказать. Она ловила ритм. Предлагала ход. Иногда он молчал долго. Потом: — Блядь… да. Вот это — да. И в такие моменты он смотрел на неё иначе. Не как на «девочку». Как на соавтора. И это его, кажется, пугало и радовало одновременно. Вечерами они выходили за продуктами. Она вечно забывала, что хотела купить. Он брал всё по списку и ещё что-то «на всякий». — Нам не нужен ещё один соус. — Нам нужен выбор. — Ты странный. — Ты со мной живёшь. Иногда она цеплялась за его руку на улице — просто так. Иногда он клал ладонь ей на поясницу, когда они стояли в очереди. Ни демонстративно. Ни громко. Так, будто это самая обычная вещь на свете. И в этом было что-то опасно-спокойное. Ночами они могли лежать каждый в своём углу кровати, уткнувшись в телефоны. Молчать. Потом он вдруг говорил: — Ты знаешь, что ты храпишь? — Пиздишь. — Очень тихо. Но угрожающе. Она смеялась. Перекатывалась к нему. Он притягивал её ближе, бурчал что-то нечленораздельное. Без слов. Без обещаний. Просто — рядом. И Лина ловила себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать, ничего срочно чинить в себе, ничего доказывать. Просто жить. Даже если завтра снова будет дождь. На утро оба собрались. Мирон в широких штанах, худи и джинсовке. Лина не думала отставать, одевшись почти так же, только вместо худи накинула откровенный топ. В ее стиле. — Ты готова, мой маленьких секси — хипстер? — пошутил Мирон, обуваясь, потрепав ей волосы. Она закатила глаза, но улыбнулась. — А ты готов тряхнуть стариной, о великий репер всея мира? Парк был огромный, зелёный, шумный — люди сидели прямо на траве, кто-то пил пиво из банок, кто-то курил, кто-то спорил так, будто это вопрос жизни и смерти. Смех, музыка из колонок, английская речь вперемешку с русской, французской, чёрт знает какой ещё. Всё сразу. Лина сначала чувствовала себя чужой. Не катастрофически — не так, как раньше, когда хотелось провалиться под землю. Скорее… не на своём месте. Она стояла чуть в стороне, с камерой на шее, будто это был её пропуск и щит одновременно. Мирон ушёл к друзьям почти сразу — его обнимали, хлопали по плечу, кто-то орал: — Bro, finally! Она видела, как он смеётся — по-настоящему, открыто. И внутри кольнуло странное: радость и одиночество в одном флаконе. Она сделала глубокий вдох, пробубнив себе под нос мантру о том, что это просто люди, и присела на траву, вытащила камеру. Навела объектив — сначала просто машинально. Кто-то сидит на пледе, кто-то спорит с бутылкой пива в руке, кто-то жестикулирует так, будто читает рэп без бита. И вдруг — щёлк. Её втянуло. Лина начала ходить между ними, тихо, почти незаметно. Снимать детали: руки, жесты, улыбки, кроссовки в траве, чьи-то татуировки, солнце, пробивающееся сквозь листья. Она не лезла — она наблюдала. И постепенно пространство перестало быть враждебным. Мирон заметил её не сразу. А когда заметил — завис. Она была в движении. Спокойной. Сосредоточенной. Своей. Он смотрел, как она ловит моменты, как кто-то смеётся ей прямо в объектив, как она отвечает что-то на английском — легко, без напряжения. Он подошёл ближе. — Ты чё делаешь? — спросил негромко, почти с улыбкой