Он не оценит преданности

Девочки тянутся к бару — шум, стекло, лёд, запах алкоголя и сладких духов. Лина идёт рядом с женой Тима, улыбается, кивает, но внутри уже что-то начинает поднывать. Как будто воздух стал плотнее. Как будто кто-то незримо положил ладонь на грудь. И почти сразу — Диля. Она стоит у стойки, опершись локтем, болтает с женой Тима легко, буднично, будто они сто лет знакомы. Смеётся. Говорит что-то про город, про музыку, про ерунду. Ничего лишнего. Всё — слишком нормально. Лину накрывает неловкость. Не ревность даже — уязвимость. Хочется развернуться и уйти. В туалет. На улицу. Куда угодно, лишь бы не чувствовать это давление под рёбрами. Жена Тима наклоняется к Лине: — Я сейчас отойду, спрошу, что им брать— кивает в сторону Тима. — У Мирона не спрашиваю же? Он у нас великий трезвый мученик — усмехается она и Лина кивает — Я возьму, что надо. Лина автоматически кивает еще раз. Поворачивается обратно к бару. И в этот момент Диля — поднимает взгляд. Сначала — вслед уходящей женщине. Потом — чуть в сторону. И видит Мирона. Это видно сразу. Даже Лине. Как у Дили на секунду гаснет лицо. Не драматично — нет. Просто будто лампочку прикрутили. Она резко допивает коктейль, ставит стакан на стойку чуть громче, чем нужно. Потом переводит взгляд на Лину. — Извини, — говорит мягко. — Я… отвлеклась. Лина пожимает плечами. Чуть слишком спокойно. — Всё нормально. Диля смотрит на неё внимательнее. Уже иначе. Не как на случайную девчонку из тусовки. А как на что-то, что нужно рассмотреть, прежде чем сделать вывод. Пазлы сходятся не сразу. Но сходятся. Она улыбается. Не зло. Скорее — устало. — Забавно, — говорит она. — Вы с ним… похожи. Лину будто током бьёт. — В смысле? — ровно. Слишком ровно. Диля чуть склоняет голову, разглядывает её. — Глаза. Манера держаться. Этот взгляд, будто ты всегда на шаг впереди и на грани одновременно. — Пауза. — Я такой же была. Вот тут Лину рвёт изнутри. Не в истерику — нет. В точку, где либо держишься, либо рассыпаешься. — Слушай, — продолжает Диля уже тише. — Я не хочу лезть. Правда. Но ты должна понимать, с кем ты рядом. Он сложный. Он ломает. Он не всегда… безопасный. Лина медленно выдыхает. Ставит локти на стойку. Смотрит прямо. — Меня это не волнует. Диля усмехается. Почти сочувственно. — Все так говорят. Лина поворачивается к ней полностью. Голос остаётся спокойным, но в нём появляется сталь. — Что поделать, случается такое. Знаешь, я не хочу лезть в то, что у вас было. Если он тебя задел или обидел — мне жаль, правда. Но делать вид заботы не обязательно, и хуесосить его — тоже. Не при мне. — Он не оценит преданности — усмехается она — А я не для оценки — улыбается Лина — Я вот не пойму… — начинает Диля — И не надо. Нужно в принципе меньше чего — то понимать и думать, жизнь станет проще — продолжает Лина в своей манере и ей кажется, что еще немного и она сорвется. Но она делает шаг назад, берёт коктейль, не отводя взгляда. Диля смотрит ей вслед. Долго. Уже без улыбки. Лина разворачивается и выходит на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо. Она опирается ладонями о кирпичную стену, закрывает глаза на секунду. Сердце колотится. В груди — всё сразу: злость, страх, гордость, любовь. Сначала он этого даже не понял. Стоял рядом с Тимом, слушал вполуха, кивал, усмехался в нужных местах. Всё было как всегда: шум, голоса, стекло в руках, свет, музыка где-то фоном. Его тело стояло здесь, а мозг ещё какое-то время честно делал вид, что всё окей. А потом — пусто. Не резко. А как будто кто-то выдернул из воздуха опору. Он машинально повернул голову туда, где она стояла минуту назад. Не увидел. Ладно. Толпа. Она могла просто отойти. Он снова повернулся к разговору, но фраза Тима не зашла — пролетела мимо, как шум. Вторая мысль была странной и совсем не логичной о том, что стало слишком тихо. Хотя вокруг всё так же гудело. Он не видел её взгляда. А он ловил его постоянно — даже не осознавая. Краем глаза, отражением в стекле, движением плеча. Она всегда где-то там была. Даже если не рядом — ощущалась. Сейчас — нет. Челюсть сжалась сама. Он даже не понял, когда. Пальцы на стакане напряглись. Внутри пошло раздражение — глухое, без адреса, без слов. Такое, которое не выплёскивается, а оседает где-то под рёбрами. Он снова оглянулся. Ничего. И вот тут его накрыло не ревностью, не злостью — узнаванием. Она не из тех, кто просто уходит без следа. Не из тех, кто теряется. Если она исчезает — значит, её вынесло. И это знание ударило тише, но больнее всего. Он вспомнил, как она ушла еще в Берлине, почти а такой же ситуации: слишком быстро, без шуточки, без привычного касания, без взгляда «я сейчас». Слишком ровно. Слишком собранно. Как будто закрыла дверь внутри себя и просто вышла телом. Он дал себе минуту. Честно. Сказал себе: «Не накручивай». Сделал вид, что слушает. Даже усмехнулся на чью-то реплику. Но внутри уже было ясно: если он сейчас останется здесь — потом будет поздно. Не потому что что-то случится. А потому что она запомнит, что он не вышел. Он поставил стакан, не допив. Даже не заметил этого. Сказал Тиму что-то вроде «я щас» — слова вышли автоматически. Тело уже шло. Улица встретила холодом и резким воздухом. Музыка осталась за дверью, будто кто-то выключил слой реальности. Он остановился на секунду, огляделся — и увидел её почти сразу. Спиной к входу. Чуть в стороне. Сигарета в пальцах. Плечи напряжены. Слишком прямая спина — так она стояла, когда не хотела, чтобы к ней подходили. Он ещё не подошёл, но уже всё понял. Подошёл медленно. Не стал говорить сразу. Просто встал рядом — достаточно близко, чтобы она почувствовала. Она почувствовала. Это было видно по тому, как на секунду замерла рука. Он вдохнул дым, холод, её запах — и сказал тихо, без язв, без шума: — Ты чего пропала? Она не сразу ответила. Сделала затяжку, выдохнула. Слишком ровно. Он смотрел на её профиль и вдруг ясно осознал: ему сейчас плевать на всех, на музыку, на вечер, на контекст. Есть только она — и это напряжение между ними, плотное, как натянутая струна. Он сократил расстояние ещё на полшага. Почти касаясь. Не прижимая — давая выбор. — Всё нормально? — добавил уже ниже, тише. Не проверяя. Считывая. Внутри у него было странно спокойно и очень остро одновременно. Не паника. Не истерика. А точка, в которой он вдруг понял, насколько глубоко она уже под кожей. И если сейчас она скажет, что б он свалил — он свалит, но заебет Тима присмотром за ней. Но если скажет хоть что-то другое — он уже никуда не денется.