Почему ты мне веришь?

Телефон рвёт тишину ещё до рассвета. Мирон просыпается резко, будто его дёрнули за шиворот. Несколько секунд он просто смотрит в потолок, не понимая, где находится. Потом — вибрация снова. Имя Жени на экране. Он поворачивает голову. Лина спит, свернувшись к нему боком. Волосы разметались по подушке, дыхание ровное, тёплое. Она во сне чуть морщит лоб, как всегда, когда устала по-настоящему. Он тянется и очень осторожно проводит пальцами по её волосам. Медленно. Будто проверяет, реальная ли она. В груди тянет — не сладко, не больно, а как-то шатко. Как будто опора под ногами вдруг стала мягкой. — Блядь… — шепчет он почти беззвучно. Он принимает звонок и сразу выходит из спальни, прикрывая дверь. — Алло, — хрипло. Даже не смотрит, кто. — Ты где?! — голос Жени режет ухо. — Ты вообще в курсе, что происходит?! Он моргает. Секунду. Вторую. Мозг ещё не включился. — Жень… — он тянет слово, как будто оно может его спасти. — Ты охуела звонить в восемь утра? — Я тебе скинула ссылку, — она говорит слишком быстро. — С этим надо что-то делать. Скажи мне честно, что было. Ты понимаешь, что это уже разошлось? Мирон, только мне не пизди. Я тебя знаю, блять. Он проходит к дивану и садится. Вот теперь в груди появляется что-то неприятное. Не страх ещё. Скорее — холодное предчувствие. — Что «это»? — медленно. — Мирон, не играй со мной, — Женя почти срывается. — Там подкаст трех девочек. Догадываешься? Его репостят. Все в шуме. Он сбрасывает. Просто нажимает красную кнопку. Без злости. Без паники. Как будто выключает шум, чтобы наконец услышать себя. На экране — ссылка. Он открывает. Подкаст начинается спокойно. Даже слишком. Голос ведущей — ровный, вежливый, почти заботливый. Такой, каким говорят перед тем, как вскрыть. Сначала Мирон вообще не понимает, о чём речь. Какая-то история. Чужой голос. Женский. Много слов. Много пауз. Потом он улавливает имя. Своё. Он ложится. Потом снова садится.С каждой минутой тело будто тяжелеет. Как если бы его медленно опускали в воду, а он не сопротивлялся. «Манипуляция». «Давление». «Страх». «Возраст». «Груминг». Он не дослушивает. Просто выключает телефон. Кладёт его экраном вниз. Смотрит в одну точку. В груди — пусто. Даже злости нет. Только тупая, вязкая тишина. Возвращается в спальню тихо. Со стаканом воды, кладёт рядом таблетку — даже не думает, просто делает. Привычка заботы, въевшаяся в тело. Закидывает в стиралку какие-то её вещи, свою футболку, не разбирая. Машина гудит — тупой, бытовой звук, который почему-то бесит. Он снова берёт телефон. Твиттер.Скролл. Ещё. Слова мелькают, как осколки: «манипулятор», «влияние», «разочерование». Он чувствует, как что-то осыпается внутри. Не ярость. Не страх. Разочарование. В людях. В толпе. В том, как легко они превращаются в стаю. Телефон летит на диван. Не со злости — просто больше не может держать в руках. Он садится, наклоняется вперёд, упирается локтями в колени, закрывает лицо ладонями. — Пиздец… — выдыхает глухо. Не от обвинений. От ощущения, что всё, что он строил годами — разговоры, честность, тексты — сейчас кому-то удобно выкинуть. Что теперь все развалится окончательно. Лина просыпается от тишины. Не от света, не от звуков — а от отсутствия. Рука тянется туда, где он обычно был. Пусто. Она ещё сонная, ещё не понимает. Телефон вибрирует на подушке. Женя. — Алло? — голос мягкий, ничего не подозревающий. — Где Мирон? — сразу. Без приветствий. — Не знаю, — Лина садится. — А что? На том конце пауза. Слишком долгая. — Я не могу до него дозвониться, — наконец. — Он трубку не берёт. Ты с ним? Лина начинает напрягаться. — Женя, что происходит? Ещё одна пауза. Тяжёлая. — Лин… — голос становится тише. — Его обвиняют. В подкасте. В насилии. Там уже понеслось. Это серьёзно. Мне нужно с ним поговорить. Дай ему трубку. У Лины в голове как будто кто-то выключает свет. — Что? — сухо. — Лина, это не шутка. Это уже не «интернет-пиздёж». Это формулировки. Там слова такие, что— Она сбрасывает. Не в истерике. Не в панике. Просто — нет. Телефон летит на кровать. Она встаёт резко, будто её дёрнули за нитку. Сердце бьётся где-то в горле, но лицо — спокойное. Слишком. Она идёт по квартире и вдруг понимает, что боится не за репутацию. Не за карьеру. Не за заголовки. Она боится, что он сейчас один с этим. Он сидит в гостиной. Спиной к ней. Голова опущена, руки сцеплены, плечи напряжены так, будто он держит на себе потолок. — Мирон, — тихо. Он не отвечает. Она подходит ближе. — Мирон, — мягче. — Посмотри на меня. — Не сейчас, — огрызается он, не оборачиваясь. Она кладёт руку ему на плечо. Он дёргается, будто от ожога, отстраняется. Она встаёт напротив. Заставляет. Ловит его взгляд — и у неё внутри что-то щёлкает. Не страх. Не сомнение. Ясность. — Я знаю, — говорит она. — Я уже поняла, что происходит. Он отводит глаза, затягивается, выдыхает в сторону. — Тогда объясни мне, — резко. — Потому что я нихуя не понимаю. Он срывается не на неё — в пространство. — Я что, блядь, проснулся сегодня насильником? Или это теперь ретроактивно работает? В нём поднимается злость. Та самая — грязная, вязкая, опасная. Та, что раньше толкала его ломать себя изнутри. — Сколько раз, Лин? — он поворачивается, наконец. Глаза тёмные. — Сколько раз я еще влезу в дерьмо, нахуй? Бля, я делал многое, грубо и жестко, но бля, но так. Не прям уж насилие — шипит он, отводя от нее взгляд. Она видит, как у него дрожит челюсть. Как он держится на честном слове. — Ты хочешь, чтобы я сомневалась? — спокойно спрашивает она. — Потому что если хочешь — не получится. Он замирает. — Ты даже не спросила, — хрипло. — Не «а вдруг». Не «а если». Ни секунды. Она делает шаг ближе. — Потому что я знаю, как ты смотришь, когда боишься. Как ты отступаешь, когда видишь границу. Потому что если бы ты был другим — я бы не дышала с тобой так спокойно. Ты говнюк, да, но я не думаю, что ты перешел бы грань в этом плане, хотя перешел ты их немало. Он резко отводит взгляд. В нём что-то трескается. — Ты понимаешь, что это может всё снести? — язвительно. — Контракты. Поездки. Всё, что мы строили. И это может перепасть на тебя. Как ты.. — Понимаю, — кивает она, перебивая — А ещё понимаю, что ты сейчас не только про это. Он смеётся. Коротко. Зло. — А про что я, по-твоему? Она выдерживает паузу. Смотрит прямо. Без игры. — Про то, что ты боишься, что я сейчас уйду. И ты хочешь что б так и было. Потому что опасность. — пожимает она плечами. Тишина. Он смотрит на неё так, будто его только что ударили под дых. — Не надо, — резко. — Не делай из меня жертву. — Я не делаю, — мягко. — Я просто не вру. Он отворачивается. Начинает ходить по кухне, как зверь в клетке. — Ну нахуя, принцесса? — он бросает через плечо. — Нахуя тебе, нахуя это все, нахуя блять я сьебывал, нахуя я чет делал.. Он подходит слишком близко. Схватывает её за руку — не больно, но крепко. Тут же отпускает, будто обжёгся. — Прости, — выдыхает. — Я… — он задыхается словами. — Я не понимаю, как с этим быть. Она смотрит на его руки. Потом — в лицо. — Я просто… — он усмехается устало. — Я устал быть тем, на кого вешают ярлыки. И тем, кто всё время должен быть сильнее, умнее, взрослее. — Так не будь — спокойно отвечает Лина, перехватывая его руку и что - то мастеря. — Смотри — тыкает она его рукой воздух — Фак — прекрасный знак, вот так показываешь миру и жить становится легче — улыбается она и опускает его руку. — Я думаю, что ты пострадаешь, — резко. — И мне за это будет пиздец как стыдно. И я.. — снова прячет взгляд Мирон. Она подходит вплотную. — А ты не думал, что я сама выбираю, во что лезу? Он наконец смотрит на неё. Взгляд злой, уставший, треснувший. — Почему ты мне веришь? — почти шипит он. — Почему, блядь? Она смотрит долго. Потом просто делает шаг и обнимает.Крепко. Без слов. Не аккуратно — по-настоящему. Он сначала замирает. Потом ломается. Плечи опускаются. Руки сами находят её спину. Он утыкается лбом ей в шею, дышит тяжело, сбивчиво. — Я не выдерживаю это, — глухо. — Я знаю, — тихо говорит она. — Я с тобой. И я люблю тебя. Он сжимает её сильнее. Как будто боится, что она исчезнет. Она отвечает тем же.