Хоть убей ее публично.

Телефон начинает вибрировать снова, будто у него внутри завёлся отдельный организм. Мирон даже не смотрит на экран — уже знает. — Давай на громкую, — говорит он устало, но жёстко. Не просьба. Решение. Лина молча кивает. Садится на край стола, поджимает ногу. Внутри — тревожная тишина, как перед плохими новостями. — Вы вообще спали? — голос Жени сразу резкий, собранный. — Потому что если нет — зря. Сейчас вас будут жрать. — Конкретнее, — коротко. — По тебе — всё понятно, — продолжает Женя. — Старое, новое, перекрученные цитаты, нарезки. Пауза. — По Лине тоже пошло. Вот тут у неё внутри что-то неприятно щёлкает. Не страх. Скорее… холод. — Возраст, — продолжает Женя. — «Двадцать и тридцать восемь», «влияние», «динамика власти». Плюс стандартное: она либо жертва, либо охотница. Третьего у интернета нет. Мирон резко выдыхает. Сжимает челюсть. — Чистите, — жёстко. — Всё, что можно. Фейки, манипуляции, вбросы. Он смотрит в окно, но голос уже злой. — Мое дерьмо — нет, все, что связано с ней — да. Женя, как хочешь. Хоть убей ее публично. — Я завтра вылетаю в Лондон, — быстро говорит Женя. — Надо— — Нет, — перебивает он сразу. — Не надо. Тишина на линии. — Мирон— — Хочешь всё знать — спрашивай сейчас, — его голос ровный, но в нём металл. — Я не буду бегать и оправдываться. Это пиздёж. Пауза. — С одной из девочек я вообще три года был. Три. А бля, использовал, исчезал и какая там хуйня была — мое дело. Чекни инфу, им было по 16, когда они ко мне лезли. Женя, бля, я бы не.. Женя вздыхает. — Это не доказательства, ты же понимаешь. Интернету похуй на факты. Он усмехается — зло, устало. — Тогда пусть расскажет, как сама мне на хуй присела, сначала заебала, а потом присела. — бросает он. Без фильтра. Без расчёта. И вот тут. Лину будто холодной водой окатывает. Не ревность — образ. Чужие руки. Чужое тело. Большая жизнь, в которой её ещё не было. Она ничего не говорит. Лицо — спокойное. Даже слишком. Женя резко замолкает. — Я перезвоню, — коротко. — Выдохните. И, Мирон… — мягче. — Береги её. Связь обрывается. В квартире становится тихо. Почти звеняще. Мирон стоит, не двигаясь. Потом оборачивается. Сразу видит: Лина не разбита. Лина собрана. И от этого ему почему-то хуже. — Если задело — скажи, — говорит он глухо. — Я не хотел— — Нет, — перебивает она спокойно. — Это не про слова. Она подходит ближе. Смотрит на него внимательно, будто заново собирает. — Мне просто… странно, — честно. — Осознавать, сколько у тебя было до меня. Пауза. — Но это не злость. Это… шум в голове. Он смотрит на неё долго. Потом тихо: — Я с тобой сейчас. Всё остальное — прошлое. Грязное, нормальное, разное. Но закрытое. Она кивает. Делает шаг и прижимается лбом к его груди. — Я за тебя переживаю, — говорит она негромко. — Не потому что ты сильный. А потому что тебе сейчас хуёво. Он обнимает её сразу. Крепко. Защитно. — Теперь ты в этом всём, — шепчет он. — И мне за это страшно. — Все будет нормально, Мирон. По ебаному, но нормально. — выдыхает она. А потом. Дни летели, сначала он злится, потом матерится, потом они ржут с этого. А потом он меняется. Сначала Мирон стал меньше говорить. Не молчать — нет. Он отвечал. Коротко. По делу. Без хвостов. — Да. — Потом. — Нормально. — Я позже. Он уходил на студию раньше, возвращался позже. Иногда не возвращался вообще — писал, что «задержится», и Лина уже знала, что это значит: он залипнет там до утра, уйдет, уткнется в блокнот, туда где можно не чувствовать ничего и все одновременно. Он стал хуже спать. Вернее — почти не спать. Иногда она просыпалась ночью и видела его сидящим на краю кровати, с телефоном, с сигаретой, с этим застывшим взглядом, который означал, что он где-то далеко. Она не спрашивала. Сначала — потому что понимала. Потом — потому что боялась услышать то, что начала навязывать себе. Она поддерживала, как умела. Не словами — действиями. Накидывала на него плед, когда он засыпал на диване. Ставила кружку с чаем рядом, когда он уходил в себя. Молча вытирала пепел с подоконника. Не лезла. Иногда просто садилась рядом. Не касаясь. Присутствуя. И какое-то время этого хватало. Потому что она думала: что просто будет рядом и они справятся. А потом она стала ловить себя на том, что устала быть сильной. Устала быть понимающей. Устала ждать, когда он снова посмотрит на неё так, как раньше — не сквозь, а в. В тот день всё было особенно обычным. Он ушёл на студию утром. Поцеловал в висок — машинально.Сказал: «Я напишу». Не написал. Она сначала не придала значения. Потом — проверила телефон. Потом — ещё раз. Потом — поймала себя на том, что обновляет мессенджер каждые пять минут. Она работала. Снимала. Отвечала на письма. Записывала треки на онлайн батл. И внутри всё равно сидело это тупое, вязкое ощущение:его нет. Не просто физически, но и на внутреннем уровне. Под вечер она зашла в соцсети. Просто так. Без мысли. И увидела. Фотки. Бар. Тёплый свет. Он — с друзьями. Улыбка настоящая. Живая. Та самая, которую она не видела уже недели. Он выглядел… легче. И вот тут её ударило.Не ревностью. Не злостью. Осознанием. Он мог устать от их жизни, он мог устать от нее. Может она делала что-то не так. А может не делала ничего, когда нужно было? Мысли начинали жрать, и она не могла их контролировать. Весь почти месяц она переживала, она беспокоилась, она пыталась заботиться, да просто пыталась. И не получилось. Ему проще бежать, а ей проще молчать. Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то опускается. Медленно. Без драмы. Просто становится пусто. Она не написала. Не спросила, почему не ответил. Не сказала, что ей больно. Она просто закрыла телефон. Эти мысли были страшнее любых обвинений. Потому что они были тихими. Она легла спать одна. Долго не могла уснуть. Поймала себя на том, что ждет его шагов в коридоре. Что кутается в воспоминания, как они еще недавно были на тусовке, как он смотрел. Как… как вообще все было. И это напугало её сильнее всего.