Я ничего не делаю

      Он понял не сразу. Не в момент, когда она перестала спрашивать. Не тогда, когда стала тише. И даже не тогда, когда начала раньше ложиться спать. Он понял это в баре. Она не писала. Даже что то короткое. Хотя делала так всегда. Она не беспокоила его и дома. Она просто решила стать тенью и слиться с пространством, что бы не мешать ему решать дела и проживать это. Он знал этот паттерн. Знал до тошноты. Когда слишком больно — он уходит в голову. Когда слишком важно — он глохнет. Когда боится потерять — делает вид, что ему всё равно. Старый, проверенный способ выживания. И он знал, что самое забавное в том, что она такая же. Она тоже боится, возможно теперь боится и его, учитывая его холодность. Он знал, что это единственное, что сможет погубить ее, потому что он такой же. Он все понимал. Но он не понял, когда он начал это делать. Он видел её в мелочах. В том, как она оставляла свет в коридоре. В кружке с чаем, который он не просил. В пледе, который появлялся на плечах, когда он все же вырубался. Он всё это замечал. Просто не отвечал. Потому что ответить — значит признать, что он не справляется. А он привык быть тем, кто всегда вывозит. Ночами он лежал и смотрел в потолок. Телефон — экраном вниз. Мысли — одна поверх другой. Он прокручивал разговоры, которых не было. Фразы, которые можно было сказать. Руки, которые можно было не отдёргивать. Он чувствовал, что теряет её не потому, что она уходит. А потому, что он не возвращается. Самое хуёвое — он это понимал. Ее поведение говорило о том, что она ждет его. Потому что ждать — это доверие. А доверие — это ответственность. И он не мог себе простить то, что оставил ее тягать это одну. Как будто тяжелее всех пришлось именно ему. Но впервые за долгое время он понял главное: Он не хочет её терять. Не как женщину. Не как опору. А как единственного человека, рядом с которым он не играл роль. И это пугало сильнее любых заголовков, обвинений и прошлого, от которых он так старался защитить ее и защититься сам. Но сделал что-то хуже. Он пришёл поздно. Не потому что хотел — потому что не знал, куда ещё себя деть. Дверь щёлкнула слишком громко. Он поморщился, автоматически. В квартире было темно, но не мёртво — свет из кухни, слабый, жёлтый. Значит, не спит. Она сидела за столом. Не в телефоне, не в ноуте — просто так. Чашка давно остыла. Плечи опущены. Волосы собраны кое-как. Та самая поза, когда человек не ждёт, но готов к разочарованию. — Привет, — сказала она, не оборачиваясь. Спокойно. Слишком. — Привет, — ответил он. Он снял куртку. Повесил аккуратно, даже слишком — как будто порядок снаружи мог спасти от пиздеца внутри. Прошёл мимо неё в ванную, помыл руки. В зеркале задержался на секунду дольше обычного. Лицо — уставшее, жёсткое. Глаза — пустые. Когда вышел, она уже вставала. — Я спать, — сказала просто. Не холодно. Не зло. Хуже — нейтрально. Он понял: если сейчас ничего не сделает — она уйдёт не в спальню. Она уйдёт дальше. Он подошёл сзади. Медленно. Осторожно, как к дикому зверю. Обнял — не сжимая, не прижимая. Просто положил руки на талию. Как раньше. Как будто проверяя: она ещё здесь? Она обняла в ответ. Автоматически. Но внутри у неё всё дёрнулось. Это было не тепло. Это было воспоминание о тепле. Тело узнало — а голова напряглась. Сердце пошло быстрее. Не от радости — от тревоги. Она аккуратно высвободилась. Сделала шаг вперёд. — Я правда устала, — сказала тихо и развернулась. Он схватил её за руку. Не резко. Но отчаянно. — Подожди, — выдохнул. — Не уходи. Она замерла.Медленно повернулась. Смотрела на него долго. Слишком долго. В этом взгляде не было обвинений. Там было что-то хуже — накопленное. — Мирон… — начала она и замолчала. Губы дрогнули. Она сжала челюсть. Как всегда, когда держала себя в руках. — Не надо, — выдохнул он. — Не сейчас. Она остановилась. Медленно повернулась. Без злости. От этого было хуже. — Ты серьёзно? — тихо спросила. — Ты даже не понимаешь, что делаешь, да? Он нахмурился. Плечи напряглись. — Я ничего не делаю. — Вот именно, — усмехнулась она. — Ты ничего не делаешь. И это уже дохуя. Он потянул её ближе, будто хотел стереть разговор телом. — Лина, не начинай, — сказал раздражённо. — Я не вывезу сейчас эти разговоры. — А мне, по-твоему, норм? — голос стал резче. — Я рядом, Мирон. Я всё это время рядом. Я не лезу. Не давлю. Я тебя понимаю, правда. Но знаешь, как это выглядит с моей стороны? Она выдернула руку, но не ушла. — Как будто ты уходишь внутрь себя — и захлопываешь дверь. А я остаюсь снаружи. И каждый день думаю: а сегодня мне откроют или нет? Он молчал. Смотрел. Глотал слова. — Я не прошу тебя быть весёлым. Я не прошу быть сильным. Я даже не прошу говорить, — голос дрожал, но она держалась. — Я просто не могу больше чувствовать, что я тебе мешаю проживать твой пиздец. Он шагнул ещё ближе. Почти вплотную. — Ты не мешаешь, — сказал жёстко. — Никогда. Она усмехнулась. Горько. Он открыл рот — закрыл. Слова путались. Он не знал, что сказать, но знал одно: если она уйдёт сейчас — он сорвётся. Он подошёл снова. Ближе. Слишком близко. — Не уходи, — сказал глухо. — Просто… не уходи. — Почему? — спокойно спросила она. — Если я оставлю тебя в покое, ты норм это проживешь. Я тебе не помогаю. Я просто растворяюсь. Может я чет делаю не так, Мирон. Но я бля пытаюсь, и прости, если у меня не выходит.