Не лезь ко мне

Он подошёл тихо. Не резко, не решительно — как будто боялся спугнуть. Положил руки ей на плечи. Легко. Почти невесомо. Тепло — осторожное, не требовательное. — Малыш… ты чего? — сказал негромко. Голос хриплый, усталый. Лина застыла. Прямо физически. Как будто её выключили на секунду. Это «малыш» ударило не теплом — стыдом, ненавистью и отвращением. Потому что в этот момент она не чувствовала себя живой. Чувствовала себя — дефектной. Поэтому она замерла. Ровно настолько, чтобы понять: если сейчас посмотрит на него — развалится окончательно. Поэтому она сделала то, что умела лучше всего. Вытерла лицо тыльной стороной ладони. Натянула улыбку — быструю, неубедительную. Ту самую, которую надевала годами. — Всё нормально. Извини. Я просто устала. И снова уткнулась в экран. Для него это было хуже крика. Хуже обвинений. Потому что он узнал эту улыбку — не умом, телом. Он уже видел её раньше. И его накрыло. Будто кто-то ударил в живот и перекрыл дыхание. Он понял, что она сейчас отгораживается и надевает маску. От него. — Не делай так, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Не приказ. Не претензия. Просьба. Почти мольба. Она не ответила. Пальцы продолжали стучать по клавиатуре. Экран отражался в глазах, но она его не видела. Лина уже была не здесь. Она ушла внутрь — туда, где всё привычно: самокритика, обесценивание, холодная логика. Мирон стоял за её спиной и чувствовал, как между ними растёт что-то плотное и тяжёлое. Не ссора. Стена. И хуже всего было то, что он не знал, с какой стороны к ней подойти. Любое слово казалось либо лишним, либо разрушительным. Он медленно убрал руки. Не потому что перестал хотеть держать — потому что понял: сейчас она не примет. Работа перестала быть спасением. Она больше не могла сидеть. В теле появилось знакомое, опасное ощущение — желание прекратить шум любым способом. Она резко встала. Слишком резко. Он это почувствовал сразу. По тому, как она двинулась. По тому, что не посмотрела на него. По тому, как прошла мимо — будто его не существовало. — Лина… — окликнул он. Она не ответила. Ванная дверь закрылась слишком быстро. Не хлопнула — но щёлкнула. И этот звук резанул сильнее любого крика. Внутри неё всё сжалось. Привычный маршрут. Привычная мысль: минута, всего лишь минута и все станет тише. Все исчезнет. Но тишины не было. Был только её собственный пульс — слишком громкий. А снаружи — Мирон. Он не ломился. Не кричал. Он просто стоял. И в этот раз страх был не за себя. Он понял. И это понимание ударило поддых сильнее всех обвинений мира. — Лина… — уже совсем иначе. Ниже. Глухо. — Открой. Пауза. — Пожалуйста. Не приказ. Не контроль. Не злость. Чистая, оголённая просьба человека, который боится её потерять. И в этот момент что-то в ней дрогнуло. Не исчезло. Не прошло. Но дало трещину. Потому что раньше, в такие моменты, она была одна. И совсем не знала, что делать сейчас. — Малыш… Пауза. — Малыш, пожалуйста. Тише. — Лина, открой. Я здесь. Без давления. Без угроз. Но и без намерения уйти. С той стороны было глухо. Слишком глухо. Её трясло. Не от холода — от ярости. От того, что он не уходит. От того, что он слышит. От того, что он видит. — Мирон, уйди, — сказала она наконец. Голос сухой, злой. — Просто уйди. Он почти выдохнул — потому что она заговорила. И тут же ответил, не задумываясь: — Нет. Спокойно. Слишком спокойно. — Я не уйду. И это стало последней каплей. Дверь распахнулась резко — так, что он едва успел шагнуть назад. Она вылетела в коридор, глаза горят, лицо перекошено. — Что непонятного в слове: съеби отсюда на хуй? Почему мне нужно это повторять, блять? — сорвалось с неё. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?! Она толкнула его в грудь. Сильно. Потом ещё раз. Глаза горят. Живые, почти зверские. Он мог бы поклясться, что она реально готова его убить. — Я сказала уйти! — Лина… — ЗАТКНИСЬ! Заткнись, просто не говори со мной, исчезни на хуй от меня. У тебя это заебись получается. Исчезни когда это надо. Она била его кулаками — не точно, не сильно, но яростно. По плечам. По груди. Как будто пыталась вытолкать не его — а это чувство. — Не лезь ко мне! — кричала она. — Не смей! Не делай со мной это, блядь! Он стоял, принимал всё это, и внутри у него рушилось. Вина. Бессилие. Страх. Ему хотелось исчезнуть. И одновременно — врасти в неё, чтобы она не развалилась. — Если я блять тебе мешаю. Если ты на хуй меня отгораживаешь, взрослый мальчик, так сьеби на хуй. Не мельтеши. Не трогай меня, блять. — выкрикивала она, продолжая нападать. Он стоял так же, принимал все, что из нее выходило. И сам был на грани. Его трясло и от этого он совсем ничего не мог сказать и сделать. Но он сорвался. Не голосом — телом. Резко шагнул вперёд и схватил. Не грубо — но намертво. Руки сомкнулись вокруг неё, прижали к себе так, что ей некуда было деться. Она выгнулась, попыталась вырваться. — Отпусти! — задыхаясь. — Отпусти меня, сука! — Нет, — выдохнул он ей в волосы. Глухо. Надломленно. — Не отпущу. Она билась у него в руках, как зверёк. Била по спине. По плечам. — Отстань! — Тише… — УЙДИ! — Всё хорошо, малыш. Он повторял это, как мантру. Как будто сам в это верил через силу. — Всё хорошо. Я рядом. Я никуда не уйду. Пожалуйста. Тише.