Но ты мне нужна

Её сопротивление становилось слабее. Не потому что она успокоилась — потому что кончались силы. Она уткнулась лбом ему в грудь и зарыдала — резко, некрасиво, навзрыд. Руки повисли. Он сжал её ещё крепче. Почти больно. Как будто хотел удержать не тело — её саму. — Всё, — шептал он, закрывая глаза. — Всё. Я здесь. Слышишь? Я с тобой. Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. Он сам был на грани. Голос дрожал. Руки дрожали. Но он держал. И не отпускал. Она рыдала уже не с надрывом — с выдохом, как будто всё внутри наконец прорвало и полилось без фильтров. Лицо уткнуто в его грудь, она чувствует его запах. Его. Слова ломаются, застревают, выходят кусками. — Почему ты… — она задыхается. — Почему ты так со мной?.. Пауза. Воздуха не хватает. — Почему ты закрылся, Мирон?.. Почему ты просто исчез, когда я была рядом?.. Она поднимает голову — глаза красные, мокрые, злые и сломанные одновременно. — Я не могу так. Я правда не могу. Голос срывается. — Я пыталась. Я клянусь, я пыталась. Поддерживать. Не лезть. Быть рядом тихо. Делать вид, что всё нормально. Смех — короткий, истеричный. Она снова утыкается в него, цепляется пальцами за его футболку, как за последнюю точку опоры. — Я не знаю, как тебе помочь, когда ты меня не видишь. Когда ты смотришь сквозь. Когда ты рядом — но тебя нет. Шёпотом, почти детским: — Мне так страшно было тебя потерять… но я проебалась.. прости, Мирон… Истерика накрывает полностью. Тело дрожит. Слова превращаются в бессвязный поток — обрывки, боль, усталость. Он держит её и впервые за долгое время и не держится сам. — Прости, — выдыхает он хрипло, почти сразу. — Блядь… прости меня. Голос садится. Он прижимает её голову к своей шее, закрывает глаза. — Я не хотел. Я не… — он запинается, злится на себя. — Я просто не умею по-другому, когда всё летит к хуям. Я привык уходить внутрь. С горечью: — Я думал, если закроюсь — никого не задену. А в итоге… Он замолкает. Сглатывает. — В итоге я сделал тебе больнее всех. Он чуть отстраняется, чтобы посмотреть на неё. Ладонями держит лицо — осторожно, как что-то хрупкое. — Я видел, как ты стараешься. Видел. И мне от этого было ещё хуже. Потому что я не мог быть тем, кем ты меня видела. Тихо: — Я боялся, что сломаю тебя. Это… это самая уебанская защита из всех. Он проводит большим пальцем по её щеке, стирая слёзы, но они появляются снова. — Я тебя не отпущу, малыш, пожалуйста… — говорит он уже почти шёпотом. — Я просто… запутался. Меня накрыло не обвинениями. Меня накрыло тем, сколько во мне говна, которое может тебя утянуть. С усмешкой без радости: — Но ты мне нужна. Она слушает, всё ещё всхлипывая, но уже слышит. Он продолжает, будто наконец решился не бежать. Он прижимается лбом к её лбу. Пауза. Долгая. — Я не хочу, что б ты чувствовала вину. Ты не виновата.. совсем. Он снова обнимает её — не сдерживая, не удерживая, а просто держась. — Прости меня, малыш. За всё. Она всё ещё плачет, но уже иначе — не одна. И в этом объятии нет решения, нет финала. — Мирон — пытается придти в себя она — Мне нужно.. доделать.. я.. — пытается она что-то сообразить, но картинка все еще плывет перед глазами. — Нет, давай просто ляжем спать? Просто ты проснешься пораньше и все доделаешь? — не о пускает он ее. Не приказывает. Просит. — Я обещала… — начинает она, и отходит от него, тут же хватаясь за стену. Мирон подхватывает. Тут же. Рефлексом. Берет ее аккуратно за подбородок. Всматривается. В груди что-то колет. — Хорошо, давай я помогу тогда? Пожалуйста. Мне не похуй, а вместе — быстрее. — действительно просит он, она это видит. Выдыхает и коротко кивает. Все еще хватаясь за него.