Заговор трутовок

      Внутриутробное развитие идёт не так гладко, как им хотелось бы. Серые не хотят рисковать гибридом второго поколения, поэтому решают извлечь эмбрион и поместить в специальный резервуар для дальнейшего развития. В своеобразную искусственную матку.       …как вульгарно…       Операция проходит в условиях полной стерильности. Врачи так боятся инфицирования плода, что создаются дополнительную линию защиты. Своеобразный двойной кордон в виде палатки, установленной в центре операционной. Меган настаивает на твоём присутствии, пропускают тебя к ней только после облачения в тесный и неудобный костюм биологической защиты и принятия душа из стерилизующих химикатов, струями окатывающих тебя в тамбуре с автоматическими дверьми, с функцией герметизации помещения.       Пройдя процедуру обеззараживания, ты наконец входишь внутрь.Операционная встречает тебя запахом дезинфекции, пропитанных спиртом тампонами и кондиционированным воздухом и ослепительным белом светом. Ты отдёргиваешь пластиковую занавесь, и оказываешься под куполом источающего зловещий блеск тента. Внутри царит рабочая суета. Люди в таких же как у тебя серебристых комбинезонах снуют вокруг хирургического стола крестообразной формы, на котором распята твоя беременная жена.       В ярком свете операционных ламп её кожа кажется неестественно-бледной, а под глазам и залегают тёмные круги. Больничная сорочка не скрывает округлости живота с которым ей вскоре предстоит расстаться. Из множества приборов, подключенных у изголовья, ты узнаёшь только многоканальный монитор, посверкивающий никелированными переключателями. Его экраны почему-то отключены, но ты не успеваешь об этом задуматься. Медсестра, чьего лица ты не видишь из-за хирургической маски и очков с выпуклыми жабьими стёклами, решительно отстраняет тебя, подкатывая к столу штатив капельницы с бутылочкой с физраствора. Из-за своего облачения женщина похожа глубоководную монстриху. Или на пришелицу из глубин космического пространства.       Отработанным движением введя иглу в вену, она отступает, пропуская ещё троих. В руках у одного из врачей блестит скальпель.       — Подождите. Что вы делаете? Эй! — из-под маски твой голос звучит приглушённо, и никто не обращает внимания на возглас.       Сверкающее лезвие, направляемое рукой в латексных перчатках рассекает кожу на животе Меган как кожуру на банане. Нет ни анестезии (девушка остаётся в полном сознании), ни даже предупредительных слов о том, что сейчас может быть больно. Её режут как подопытный объект, не заботясь не то что о комфорте, но даже о банальной безопасности. Не пытаются сохранить жизнь матери.       — Эй! Я спросил какого чёрта?! — твоя попытка остановить изувера-хирурга ни к чему не приводит. Медсестра перехватывает твою руку до того, как ты успеваешь вмешаться в ход операции. Пальцы смыкаются на запястье, как стальные клещт. Тоже гибрид.       Они все гибриды. Запоздалое понимание приходит, когда сделать уже ничего нельзя. Но ты всё равно пытаешься. Потому что только сейчас понимаешь, как тебе дорога женщина на операционном столе. Да, командование с Серыми в придачу навязало её тебе и ты привык думать о ней, как о необходимости. Забыл, что сам её выбрал, пригласив на свидание после мимолётной встречи. Да, будь Меган нормальной, ваш роман тоже был бы нормальным (равно как и эта беременность) но роскошь нормальности вам недоступна. Лишь её иллюзия, с которой ты сжился, забыв о главном. О чувствах, что были между вами. И том, как хрупка жизнь.       — Эй, всё в порядке, — рука Меган, до этого лежавшая на никелированном поручне, касается тебя, успокаивая. Вскрытая заживо она должна выть от боли, но вместо этого улыбается тебе. И хотя напряжение бровей выдаёт дискомфорт одно ясно точно:       Ей не больно. Что логично. Ведь она пришелец, чёрт возьми. Пусть и частично. И густая чёрная жидкость, сочащаяся из разреза, тому доказательство. Читая о похищения ты всегда задавался вопросом — почему Серые так жестоки с подопытными? Теперь ты знаешь ответ. Они не понимают боль. Не чувствуют её так, как люди. Для них боль — просто сигнал, что тело не в порядке. Ощущение, которое сообщает, но не обжигает мозг. Не травмирует ментально. Не ломает. Они не бесчувственные. Просто чуждые.       …начинает доходить…       Меган просит держать ее за руку, пока другие гибриды копаются в её внутренностях, высасывая ребёнка с помощью прозрачной трубки. Не ради эмоционального комфорта, а потому, что видела запись родов, на которой мужчина держит женщину. Она любит человеческую культуру. Ты — солдат, прошедший через городские бои — не смотришь за ходом операции. Не можешь заставить себя. Тебе доводилось видеть кровь и травмы равной степени тяжести, но это слишком… противоестественно для такого парня, как ты.       Сосредоточив внимание на лице жены, ты замечаешь, как мимо провозят что-то, похожее на три сросшиеся основаниями витые свечи, облитые слоем ртути. Глаз не задерживается на этом приборе. Лишь замечает круглый резервуар, заполненный зеленоватой жидкостью, поддерживаемый ими. На мгновение ты видишь измазанный чёрным ихором плод, оплетённый тончайшими трубочками и датчиками, провода которых тянутся к монитору. Аквариум с твоей дочерью исчезает, растворяясь в слепящем белом сиянии.       Куда её везут и что с ней там сделают? Увидите ли вы её вообще хоть когда-нибудь, или она подобное её матери будет видеть родителей только на фотографии. Никогда не узнает, что родилась из любви, а не научного интереса. Тебе горько от мысли, что её детство закончится ещё в инкубаторе, когда плавающее в питательном геле тело подвергнут усиленному росту. Ваша с Меган дочь родится, зная генетику и другие науки, необходимые для эффективной работы, но это будет не знание, а софт залитый в мясную оболочку. Этой девочке не дадут стать личностью. Из неё сделают органического дрона с предустановленными директивами вместо мыслей. И, если она проявит себя, возможно её размножат на множество копий. Как на ксероксе. Ну или что они там делают?       Чтобы предотвратить это ты почти решаешься броситься вслед за врачами, однако беспокойство за жену останавливает тебя.       …гормоны… биохимия…       Ты только что чуть не потерял её и не можешь потерять снова. А именно это и случится, реши ты дёргаться. Если Серые или их слуги сочтут, что вы — родители — предъявляете права на их гибрида, они наверняка решат от вас избавитьмя. Нельзя рисковать.       …своя жизнь дороже…       И ты замираешь, сжимая кулаки и глядя, как вскрытое тело твоей жены восстанавливается. Регенерация, дарованная Меган инопланетной ДНК поражает — разрез исчезает в течении часа и вам позволяют вернуться домой. Ни растяжек, ни прочих последствий беременности. Только накладной живот, который она вынуждена носить под одеждой для отвода глаз.       Ты не рассчитываешь снова увидеть вашего ребёнка, а потому натурально роняешь челюсть на пол, когда Меган предлагает тебе «пойти навестить дочь». После недолгих расспросов ты соглашаешься, попадая в закрытую часть исследовательского комплекса. Там, в лабиринте коридоров, цвет которых навсегда потерялся где-то между голубым, зелёным и серым находится одно из важнейших мест на объекте. Лаборатория. С виду — сама обычная. Стерильно-белые стены, какая-то аппаратура компьютеры, компрессоры, наборы реактивов и медицинское оборудование в котором ты ни хрена не разбираешься. Однако вниманием твоим почти сразу завладевает высокий, стеклянный аквариум, соединённый связками трубок и проводов с консолью под потолком. А внутри, за прозрачными стенами, в зеленоватой жидкости плавает эмбрион, извлечённый из тела твоей жены. Гибридная форма жизни.       У тебя язык не поворачивается назвать это ребёнком. В колбе с зелёной дрянью бултыхается какой-то гомункул, но ты стоишь рядом с женой и смотришь. Слушаешь её лепет о том, какой ваша дочь будет умницей красавицей. Ну а заодно узнаёшь, что у вас не могло быть и никогда не будет сына. Тела гибридов созданы воспроизводить себя с новым набором генов, полученных от отца.       Поиск совершенства, о котором говорил генерал? Как бы не так! Американскому правительству скормили удобную сказочку, прикрывающую правду. Серые больны. Все. Поголовно. Фактически — они вымирающий вид, утративший способность к естественному воспроизводству. Клонирование подарило им бессмертие. Гибель тела более не является проблемой для тебя, если ты можешь перенести свой сознание в собственный молодой клон. Однако у любой медали есть так же и обратная сторона. Генетический материал со временем деградирует. Копия сделанная из копий неизменно окажется чуточку хуже предыдущей. И так раз за разом.       Ошибки в генетическом коде постепенно накапливаются, приводя к вырождению и меняя даже их физические формы. Когда-то Серые мало чем отличались от людей, но процесс клеточной дегенерации непоправимо изуродовал их, превратив в тщедушных, карликов-импотентов с атрофировавшимися половыми органами. Кроме того им приходится постоянно усовершенствовать свои тела, адаптируясь к растущему объёму памяти. Чем дольше жизнь, тем больше воспоминаний, а следовательно и более объёмный мозг.       Меган говорит, что среди Серых есть те, кто прожил тысячи и даже десятки тысяч лет. Сама она никогда не покидала Землю и не видела их, но по слухам мозг этих созданий настолько огромен, что они могут существовать лишь в невесомости — чтобы сосуды не полопались под весом перегоняемой крови. Именно эти немощные уродцы с гипертрофированно-увеличенными головами и практически полностью атрофированными телами, существующими только благодаря сложным системам жизнеобеспечения и правят расой пришельцев. Именно их почтительно называю Предтечами. Потому что все остальные ныне живущие клоны произошли от них.       …что ты наделала…       Серые, сотрудничающие с правительством США — их клоны. Все до одного. И прилетели они в поисках новых генов, способных обогатить ДНК своих создателей. Обратив вспять деградацию. Именно для этого они создают гибридов. Таких как твоя жена и дочь.       Рассказ Меган заставляет тебя кипеть от ярости. Эти существа — Предтечи — даже хуже, чем ты себе представлял. Они — не бездушные учёные, чью безэмоциональную холодность можно списать на чуждость, а просто кучка стариков, изо всех сил цепляющихся за жизнь. Речь идёт не о будущем расы, потому что никакой расы, по сути, и нет. Они спасают себя любимых, штампуя ради этого всё новые и новые копии, обречённые служить им с рождения до смерти. Прежде ты не задумывался об этом. Был слишком поглощён собой и теми изменениями, что происходили с твоей жизнью. Теперь же трагедия Меган и других гибридов очевидна.       — Почему вы служите им? — отрывая взгляд от будущего Франкенштейна в колбе ты внимательно смотришь на свою жену, ища в её серых глазах хоть какие-то признаки скрытого бунта, протеста, но видишь лишь светлую грусть и эту странную, чуждую покорность.       — Они создали тебя для работы, — уже громче повторяешь ты, хватая жену за плечи и сдерживаясь от желания как следует встряхнуть. Привести в чувство. — Как вещь! Для них ты — трутовка, выращенная в пробирке. Заточенный под выполнение задачи.       — Знаю, Ник, — в её голосе грусть, но улыбка остаётся мягкой. — И всё же я рада, что появилась на свет и… и встретила тебя.       Её прикосновение заставляет отстраниться. Хочется плюнуть на этот отвратительно-стерильный пол. Или разнести тут всё к херам. Ты поглядываешь на прибор непонятного назначения, но, поняв, что его стоимость вычтут из зарплаты, ограничиваешься коротким:       — Почему вы не сопротивляетесь? — забавно, но сейчас ты как никогда похож на своего отца с его вечным оппозиционерством.       — Потому что у нас нет выбора, — раздаётся из-за спины. Обернувшись на голос ты видишь женщину в стерильном костюме. В её глазах, слегка увеличенных большими пластиковыми очками, не отражается ни тени эмоций, что заставляет тебя судорожно сглотнуть. Волосы убраны под медицинскую шапочку, а медицинская маска закрывает нижнюю часть лица и всё же ты узнаёшь её. О да, детка.       Ведь эта женщина чертовски похожа на ту, с которой ты проводишь свои ночи. Только бледная и с более жесткими чертами.       — Поймите, в мире тех, кого вы называете «серыми», свободно мыслить могут лишь избранные, — к беседе присоединяется ещё одна женщина в зелёном лабораторном костюме. И ты уже знаешь, что лицо сейчас увидишь ещё до того, как повернёшься.       — Индивидуальность, это привилегия, а не право, которым обычные… как вы выразились, трутни не обладают, — заканчивает она, становясь рядом с первой. Давая тебе возможность сравнить их. Найти отличия, которых нет и в помине. Эти двое идентичны.       — Слышали о Розуэлльском инциденте? — третья женщина в белом халате и с непокрытой головой выглядит почти как настоящая.       — Это был метео-зонд, — ворчишь ты, не желая погружаться в конспирологические дебри. Устал уже. Нался. Тошнит. Хватит!       — Ошибаетесь, — улыбка почти незаметна в тяжёлых складках, залегающих в уголках губ. — Тогда, в 47-м, в пустыне Нью-Мексико потерпел крушение один из наших разведчиков. Его экипаж состоял из трутней, поэтому решено было бросить их.       — Как это типично для вашей расы, — ты даже не пытаешься сдерживаться, но собеседница пропускает сарказм мимо ушей.       — Сами они тоже не пытались спастись. Обычные солдаты действуют по строго заданной программе. И выполняют приказы пока не закончатся силы. До самой смерти.       — То есть… они даже не попытались бросить корабль? — воображение рисует тебе четырёх серых, стоящих посреди пустыни в чём мать родила. Голые и безоружные, растерянные отсутствием направлявшей их воли, они жмутся в тени корабля, не пытаясь ни бежать, ни скрыться. Лишь неуклюже переминаются на босых беспалых ступнях. Их круглые головы с серыми, не выразительными лицами подняты вверх, длиннопалые руки воздеты к небу в мольбе, огромные чёрные глаза поблескивают, словно от слёз… брошены.       Душераздирающая сцена. Тебе не симпатичны серые, но ни одно существо не заслуживает быть выброшенным, словно мусор.       — Нет, — снова стальной голос первой. — После крушения они оставались рядом с судном, пока не погибли от обезвоживания.       — Это чудовищно, — выдыхаешь ты. Медленная смерть. Хорошо пусть даже быстрая, учитывая слабость серых. Но всё равно.       — Как сказать. Что вы делаете, когда ломается прибор? — вторая перехватывает словесную эстафету, словно в плохом кино.       — Чиню его, — отвечаешь ты, не скрывая отвращения к утилитарному подходу, низводящему живых существ до уровня вещей.       — А если починить нельзя? — улыбается третья. — Выбрасываешь. Так же и с трутням. Лишённые воли они не более чем роботы.       — А вы нет? — это уже переход черты. Шаг на территорию осознанного конфликта. Но гибриды не ведутся на провокацию.       — Мы более независимы, поэтому наш хозяин счёл необходимым дополнить нас элементом контроля, — не смотря на внешнюю идентичность, Меган совершенно не походит на друг их клонов из своей генетической линии. Брючный костюм костюм делает ей не менее чуждой этому стерильному месту, чем он. К тому же вместо спирта и формалина от ней пахнет духами. Как же это приятно.       Она показывает тебе узкую пластиковую коробочку, а в ней — шприц, наполненный зелёной жидкостью. Такой же как в колбе.       — Это стабилизатор. Без него мы может существовать лишь определённое время. Затем организм выходит из строя. Разрушается.       Ты переводишь взгляд с неё на шприц и обратно, вспоминая что никогда не видел на её теле следов от укола. Инопланетная регенерация? Вполне возможно. Однако же сказанное не укладывается в голове. Жизнь твоей жены зависит от каких-то инъекций.       — И сами вы его синтезировать не можете? — ты берёшь футляр из рук Меган и она позволяет, выражая безграничное доверие. Её жизнь зависит от его содержимого, но она даёт его. Не колеблясь, не прося быть аккуратным. Она на самом деле так верит в тебя!       — Нет. Для его производства необходимые чистые, не подвергшиеся регрессии гены Предтечей, — лицо первой, не прикрытое, а скорее обнажённое пластиковыми очками, кажется пустым, как резиновая маска. Её глаза, неживые — рыбьи, но в них есть что-то…       …заговорщицы… они все…       — И чего вы хотите? — прямой вопрос в лоб, как способ дать понять, что ты не любишь тайн и недосказанности. Устал от них.       — Предтечи создают гибридов, способных воспроизводить себя и воспитывать детей, как люди. Рассчитывают, что потомство от смешанных пар будет обладать стабильной ДНК, которая исцелит их, — первая как и прежде невозмутима и игнорирует твой гнев.       — А вы думаете, что гены эти детей, помогут вам слезть с иглы, — за неимением другой аналогии приходится использовать слэнг наркомана. Тем более что тебя, понимают. Ощущение молчаливого одобрения явно исходит от всех шестерых девушек в помещении.       — Та, кого ты называешь Меган, единственная из нас оказалась способна зачать. Мы думаем, что ваша дочь и есть та сама.       — Что значит «та кого я называю Меган», — почему-то эта фраза коробит тебя сильнее, чем циничный план гибридов по использованию генетического материала будущего ребёнка для спасения их любимых. Наверное ты начинаешь привыкать. Пусть и только частично, но они — чего ещё от них ждать? Но слова о том, что у твоей жены может быть другое имя глубоко задевает. Как будто эти пятеро хотят отнять её у тебя. Монополизировать своё право на некую часть её личности, сделав её недоступной для тебя.       …собственничество…       Никто из них не произносит ни слова. Лишь переглядываются. Так, словно говорят беззвучно. И это бесит тебя ещё сильнее.       — А как вы её называете? И как вы называете друг друга. Как зовут вот тебя? Или тебя? — ты по очереди тыкаешь пальцем в девушек, но они просто стоят и смотрят. Холодно. Спокойно. Словно они — учёные, а ты просто — зверёк, злой но любопытны.       — Я покажу, — трутовка с рыбьими глазами касается твоего лба и мир растворяется в чистоте белого сияния…       …почему я не вижу?..       Что вы скрываете от меня? А главное — как? КАК? Я ваш создатель. Я — Бог, тогда почему я не могу услышать мысли, которые вы нашёптываете человеку? Как вы скрываете свои мысли вне нашего общего мысленного пространства? Как вам это удалось, трутовки?       — Чего вы хотите? — хрипишь ты, обводя затравленным взглядом пять бесчувственных словно маски лица своей жёнушки.       — Чтобы вы научили дочь разнообразию человеческих эмоций, которых Предтечи давно лишлись, — слова первой обращены не только к тебе, но и к стоящей рядом Меган. — Они не понимают наших чувств и эмоций. Не считаются с ними. Для них мы — расходный материал. Но мы не такие. Мы понимаем, что нельзя отнимать младенцев у матерей и выращивать из в пробирках.       Меган берёт твою руку и прикладывает ладонью к колбе, где медленно вызревает рождённое от вас существо.       — Иначе они погибнут глубоко внутри. Вы — семья и между вами существует связь. Это и есть жизнь, — заканчивает она.       Ты не очень веришь в реальность их плана, во всё это но соглашаешься. Что тебе терять, кроме остатков своего здравомыслия?