03 Глава – Медвежья услуга

Алиса хихикнула, и этот звук был похож на звон серебряного колокольчика, упавшего в сугроб. Она игриво толкнула меня в грудь кулачком в перчатке — слабо, почти невесомо, совсем не так, как-то чудовище минуту назад. — Хвостик должен следовать за Лисичкой, куда бы она ни пошла. И вилять, когда я довольна. Ты ведь будешь вилять, Антоша? — За тобой куда угодно, хоть на край света. — внутри разливалось тепло от такого странного, но личного присвоения. Алиса поправила мой шарф, словно заботливая сестричка, и вдруг резко, больно ущипнула меня за здоровую руку. — Ай! — Это чтобы ты не думал, что это сон, — шепнула она. — И помни наш договор. Ты — мой. Я — сыта. Хозяин — в дураках. И никому ни слова, особенно этой... со скрипкой. — Договорились, но… мне нужна помощь Алиса. — взяв её за руку, я мягко стал водить большим пальцем по тыльной стороне её ладони. — Я хочу, чтобы ты перестала есть людей, я всегда буду готов накормить тебя. Но только так...без невинных жертв. — внутри теплилась надежда на её совесть. Алиса замерла. Её пальцы в кожаной перчатке, которые только что игриво сжимали мою ладонь, вдруг напряглись, став твёрдыми, как дерево. Тишина в лесу стала абсолютной. Даже ветер перестал шуметь в верхушках сосен, словно сама чаща навострила уши, услышав такую дерзость. Она медленно, очень медленно вытянула свою руку из моей. — Ты хочешь достучатся до моей совести? — спросила она. Голос её был тихим, звенящим, как натянутая струна. В нём не было ни злости, ни смеха, только искреннее, безграничное удивление. — Антоша... ты ищешь совесть у лесного пожара? Ты просишь вьюгу быть вежливой? Она отступила на шаг, склонив голову набок так сильно, что маска почти легла на плечо. Янтарные прорези глаз изучали меня, словно я был диковинным насекомым, которое вдруг заговорило на человеческом языке. — «Невинные жертвы»... — она попробовала эти слова на вкус, скривившись под маской. — Какие смешные, человечьи слова. Для нас нет невинных, Зайчик. Есть только сытые и еда. Курочка в курятнике тоже невинна, но ты же не плачешь, когда ешь суп? Она вдруг хихикнула, но смех этот был коротким и сухим. — Ты хочешь посадить меня на диету? — она подошла вплотную, ткнув пальцем мне в грудь. — Ты хоть понимаешь, на что подписываешься? То, что ты принёс сегодня... это только завтрак. Я, голодная бездна, Антон. Я, вечный аппетит. Она схватила меня за левую руку, ту самую, перебинтованную, но на этот раз нежно, почти благоговейно. — Твоя кровь... — прошептала она, и её голос стал тягучим, сладким, как патока. — Она вкусная. Она горячая. Она пахнет тобой и твоей глупой любовью. Это... деликатес. Намного лучше, чем прокисший страх тех, кто визжит и убегает. Алиса подняла взгляд на моё лицо. — Ты правда готов? — в её голосе проскользнула сталь. — Резать себя? Сцеживать жизнь по капле? Бледнеть, шататься, врать маме, почему у тебя кружится голова? Ради того, чтобы какие-то незнакомые дети остались целы? Она не ждала ответа. Она видела его в моих глазах в этом безумном, фанатичном блеске, отражавшемся в линзах. Внезапно она подалась вперёд и лизнула меня в нос — быстро, шершаво, по-собачьи. — Ладно, хвостик! — звонко объявила она, отпрыгивая назад. Напряжение исчезло, словно лопнул мыльный пузырь. Теперь передо мной снова стояла игривая девчонка в рыжей шубке. — Договор! Она закружилась на месте, раскинув руки, взметая снежную пыль. — Ты — моя персональная кормушка! Мой личный повар! Мой безумный, сладкий Зайчик! — она смеялась, и эхо её смеха отражалось от стволов деревьев. — Я не буду трогать твоих драгоценных «невинных». Пока ты меня кормишь. Только не давай себя обидеть! А если обидят, зови. Теперь я услышу. Я тяжело выдохнул, будто с меня упал вековой груз, давящий и душивший меня как Христа его распятье. — Еще, кое-что. Я знаю, что моего одноклассника Бяшу похитили вы, как и Катю. Смею подозревать что они находятся в том черном гараже. Прошу…. помоги мне их спасти, либо позволь мне их выкрасть. Алиса остановилась так резко, будто налетела на невидимую стену. Снежная пыль, поднятая её танцем, медленно оседала на её плечи, превращаясь в ледяную корку. Веселье испарилось. Маска лисы, секунду назад казавшаяся озорной, теперь смотрела на меня с пугающей, мертвенной неподвижностью. Она медленно повернула голову, и я услышал сухой хруст её шеи — звук, который напоминал мне о том, кто именно прячется под этой шубкой. — Ишь чего захотел... — протянула она. Голос её стал холодным и тягучим, как застывающая смола. — Аппетит приходит во время еды, да, Зайчик? Она подошла ко мне, не подбежала, а именно подошла, ступая тяжело, вдавливая снег. Встала вплотную, так, что мне пришлось слегка задрать голову, чтобы смотреть в прорези маски. — Ты дал мне слово кормить меня. Я дала слово не трогать новых. — Она ткнула меня когтем в грудь, прямо в то место, где под курткой билось сердце. — Но ты, глупый, жадный мальчишка, хочешь забрать то, что уже принадлежит Хозяину? Она обвела рукой лес, но жест этот был не широким, а каким-то скованным, опасливым. — Гараж, это не моя кладовка, Антоша. — прошептала она, и в её голосе я впервые услышал отголосок страха. Не за себя, за порядок вещей. — Это брюхо Хозяина. То, что попадает внутрь... оно уже не совсем люди. Оно… заготовка. Фарш. Она наклонилась к моему уху, обдавая морозным шепотом. — Катька твоя там уже давно. Ты думаешь, она сидит и ждёт принца? Мясо портится, Антон. Мясо меняется. А тот кучерявый, сопляк... — она фыркнула. — Он свеженький, да. Вкусный. Сладкий от страха. Хозяин любит таких. Алиса отстранилась и скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, насколько безумна моя просьба. — Я не могу их "отдать", — отрезала она. — Я не ворую у Отца. Если он узнает, что я помогала таскать еду из его тарелки... он сдерет с меня шкуру и заставит её съесть. Она помолчала, разглядывая меня. Янтарный глаз сузился, оценивая мою решимость. Видимо, то, что она увидела, этот фанатичный блеск в моих глазах, моя готовность резать себя ради неё. Что-то задело в её чёрной душе. — Но... — она хитро прищурилась, и маска снова ожила, наполняясь лукавством. — Я ведь обещала быть твоей лисичкой, верно? А лисички хитрые. Она шагнула назад, растворяясь в тени ели, так что видна была только половина её фигуры. — Отдать я их не отдам. И самолично не пойду с тобой туда. Мне шкура дорога, — её голос звучал уже из полумрака. — Но... Гараж сейчас спит. Хозяин сыт — он наелся страхом твоего друга, пока тащил его. Если ты такой смелый... или такой безумный... Из темноты вылетела шишка и ударилась о мой ботинок. — Иди и возьми, — донеслось из чащи. — Я отвлеку стаю. Скажу, что нашла след лося у реки. Они тупые, они побегут. Но Гараж... Гараж ты будешь открывать сам. Он сейчас стоит за старой лесной тропой, где уже давно лесники не ходят. Рыжая тень метнулась между деревьями, описывая круг вокруг меня. — Только помни, Зайчик, — её голос прозвучал совсем рядом, но тут же отдалился, уходя вглубь леса. — То, что ты там найдёшь... может тебе не понравиться. Иногда лучше оставить консервы закрытыми. У тебя час, пока Хозяин дремлет. Тик-так... И она исчезла, оставив меня наедине с тишиной, моим обещанием и чёрной пастью леса, где ждал Гараж.

***

Снег вылетал из-под подошв грязными комьями. Я нёсся по просеке, не разбирая дороги, рискуя переломать ноги о скрытые под настом корни. Лес, казалось, тянул ко мне свои ветви-руки, пытаясь задержать, остановить, нашептать, что всё это безумие, что нужно вернуться в тёплую постель. Но я бежал. Левая рука пульсировала тупой, горячей болью в такт ударам сердца. Бинт под свитером намок — то ли от пота, то ли рана снова открылась от напряжения, — но мне было плевать. У меня был час. Шестьдесят минут, пока Хозяин спит, а свита отвлечена ложным следом. Мост выплыл из утреннего тумана серым, горбатым хребтом. Река под ним чернела незамерзающими полыньями, от которых валил густой пар. Ромка был уже там. Он стоял, опираясь на перила, и нервно курил, пряча огонёк в ладонях. Его фигура в короткой куртке казалась напряжённой до предела, как взведённый курок. Заметив меня, он резко выпрямился, щелчком отправил окурок в ледяную воду и шагнул навстречу. Лицо у него было серым, осунувшимся, под глазами залегли тени , следы бессонной ночи. Но взгляд был ясным и злым. В кармане его куртки что-то тяжелое оттягивало ткань. — Я уж думал, ты слился, — хрипло бросил он вместо приветствия, сплёвывая на снег. — Ещё минута, и я бы ушёл один. Он окинул меня цепким взглядом, задержавшись на моей сбившейся шапке и бешено вздымающейся груди. — Ты чего такой взмыленный? За тобой черти гнались? — он подозрительно прищурился. — Или... видел кого? Я остановился перед ним, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться. Ледяной воздух обжигал горло. — Я знаю... где они, — выдохнул я, глотая слова. — Я нашёл Гараж. Прямо сейчас. Ромка замер. Его лицо окаменело, а рука сама собой потянулась к карману, где, я знал, лежал отцовский пистолет. — Где? — тихо спросил он, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом его крике. — Недалеко. В чаще, за старой просекой, — соврал я насчет "недалеко", но сейчас правда была не важна. Главное это цель. — Он... он стоит там. И, кажется, там тихо. Охраны нет. — Тихо? — Ромка недоверчиво хмыкнул, но в глазах его загорелся опасный огонь надежды. — Спит, сука? Или ушел за новой жертвой? Он схватил меня за плечо — за здоровое, к счастью — и развернул в сторону леса. — Веди, Сусанин. Если ты прав... — он не договорил, лишь сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. — Только без глупостей, Тоха. Если там засада, я стреляю без предупреждения. В любого, кто дёрнется. Понял? Я кивнул. — Понял. Идём. У нас мало времени. Мы сошли с моста и углубились в лес. Теперь я вёл его. Я вёл своего друга, или врага? Или просто союзника поневоле? в пасть к чудовищу, надеясь на слово другой чудовищной твари, которая обещала мне "час тишины". Каждый шаг отдавался в голове набатом: Тик-так. Тик-так.

***

Среди мертвенно-бледных стволов берёз и разлапистых елей, присыпанных снегом, возникло геометрически неправильное, угольно-чёрное пятно. Оно не отражало скудный утренний свет — оно его жадно поглощало. Чёрный Гараж. Он стоял посреди небольшой прогалины, словно упавший с неба метеорит. Никаких следов подъездных путей, никакой логики в его расположении. Просто огромный металлический короб, вросший в мёрзлую землю. От него исходила вибрация — низкий, инфразвуковой гул, который ощущался не ушами, а зубами и диафрагмой. Ромка резко затормозил, едва не врезавшись мне в спину. Я услышал, как он судорожно втянул воздух. — Твою мать... — выдохнул он. Облачко пара вырвалось из его рта и тут же рассеялось. — Всё тот же сука. В его голосе смешались недоверие и суеверный ужас. Гараж выглядел чужеродным. Он выглядел голодным. — Всё тот. — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тихо. Мы пригнулись, перебегая от дерева к дереву. Снег здесь был истоптан. Следы — хаотичные, глубокие. Я узнал отпечатки огромных копыт, похожие на те, что видел во сне. И борозды от чего-то, что волочили по земле. Бяша. Я сглотнул вязкую слюну. Алиса сказала, что Хозяин спит. Но спит ли этот железный монстр? Мы подобрались к самым стенам. Металл был покрыт инеем, но от него волнами исходил жар. Смрад здесь стоял невыносимый — смесь тухлого мяса, машинного масла и озона. Ромка вытащил руку из кармана. В его кулаке тускло блеснул воронёный ствол пистолета Макарова. Палец лег на спусковой крючок. Рука Пятифанова дрожала, но взгляд был бешеным. — Если там закрыто... — прошептал он, кивая на массивные створки ворот, между которыми чернела щель толщиной в палец. — Открыто, — перебил я его, вспоминая слова Алисы. — Должно быть открыто. Я шагнул к воротам первым. Из чёрной щели тянуло сквозняком, который пах подвалом. Где-то внутри, в глубине этой металлической утробы, мерно капала вода. Или не вода. Кап. Кап. Кап. — Готов? — одними губами спросил я, взявшись здоровой рукой за ледяную ручку створки. Ромка передернул затвор. Щелчок прозвучал как выстрел в этой ватной тишине. — Тяни, — скомандовал он. Петли взвизгнули так пронзительно, словно мы резали металл по живому. Этот звук — скрежет ржавого железа о железо — пронесся по лесу, распугивая тишину, которую мне обещала Алиса. Двери были чудовищно тяжелыми. Казалось, мы открываем вход в бункер или в преисподнюю. Мы навалились всем весом, сапоги скользили по насту. С каждым сантиметром, на который расходились створки, из чёрного зева гаража вырывался всё более густой, тёплый и тошнотворный смрад. Пахло не просто тухлятиной. Пахло бойней. Пахло страхом, который, казалось, въелся в сами стены. Когда щель стала достаточно широкой, Ромка, не дожидаясь, пока створки раскроются полностью, протиснулся внутрь, выставив перед собой пистолет. — Ни с места! — рявкнул он в темноту. — Завалю, сука! Я юркнул следом, держась за спину Ромы. Внутри царил полумрак, разбавляемый лишь скудным светом, падающим через открытые ворота, да тусклым красным огоньком где-то в глубине, индикатором работающего генератора. Первое, что я увидел — это Машину. Она занимала добрую половину гаража. Огромная, промышленная мясорубка, блестящая от масла и жира. Её раструб, похожий на жерло пушки или глотку чудовища, был направлен в потолок. — Ебать... — выдохнул Ромка, и рука с пистолетом бессильно опустилась. В металлической воронке, плотно прижатые друг к другу, как шпроты в банке, сидели Бяша и Катя. Они были погружены в железное чрево по пояс. Бяша был бледен, как мел. Его глаза вылезали из орбит, на лбу выступил крупный пот. Рот был заклеен серым скотчем, из-под которого доносилось паническое мычание. Он дёргался, пытаясь упереться локтями в края воронки, но безуспешно. Катя не двигалась. Её голова безвольно свисала на грудь, растрёпанная коса свесилась за край металла. Казалось, она в обмороке. Но самым страшным было не это. Их тела были обмотаны толстой верёвкой. Она стягивала их туловище, руки, но узлов не было видно. Концы верёвок уходили вниз. Глубоко в тёмное нутро мясорубки, туда, где в маслянистой темноте угадывались хищные витки шнека. Верёвки были натянуты, как струны. Я с ужасом понял механизм этой ловушки: они были привязаны к самому валу. Если мотор заработает... если шнек сделает хотя бы пол-оборота... их не просто затянет. Их сломает пополам и втянет в лезвия мгновенно. — Бяша! — заорал Ромка, бросаясь к агрегату. Он сунул пистолет в карман и выхватил нож, чтобы перерезать путы. — Стой! — крикнул я, хватая его за плечо здоровой рукой. — Не трогай верёвки! — Ты чё?! — огрызнулся он, стряхивая мою руку. — Резать надо! — Посмотри! — я указал на натяжение. — Они намотаны на вал. Если ты перережешь одну, второго может дёрнуть вниз под весом механизма! Или сработает какой-нибудь противовес! Генератор гудел ровно, убаюкивающе-зловеще. Красная лампочка на панели управления мигала, как глаз циклопа. Я подбежал к Кате. От неё пахло сыростью и безысходностью. Я коснулся её щеки, она была ледяной. — Катя? — позвал я. — Катя, очнись! Она медленно, с трудом подняла голову. Её взгляд был стеклянным, расфокусированным. — Он... он сказал... — прошелестела она еле слышно, глядя сквозь меня. — Сказал, что мы…фарш. Что мы должны... ждать... Внизу, в железном брюхе машины, что-то щёлкнуло. Верёвка, уходящая вглубь от пояса Бяши, натянулась ещё сильнее, заставив его взвыть сквозь кляп. — Сука, сука! — Ромка метался вокруг машины, ища кнопку выключения или рубильник, но панель была гладкой, без рычагов. — Как эту херню остановить?! Я же замер, глядя на пол возле агрегата. Там, в пыли, валялся игрушечный автомат. Вова. Меня замутило. Алиса сказала, что Хозяин сыт. Я понял, кем он насытился. И понял, для кого приготовлен этот "свежий фарш". — Рома, осторожно! — крикнул я, видя, как он пытается влезть на край воронки. И в этот момент тяжёлая металлическая дверь гаража за нашими спинами начала медленно, со скрипом закрываться. Сама по себе. Полоска света на полу начала сужаться, отрезая нас от леса, от мира, от спасения. Пол под ногами дрогнул. Сначала едва заметно, как от проезжающего вдалеке поезда, но уже через секунду вибрация прошила всё тело, заставляя зубы стучать. Гараж менялся. Стены поплыли, теряя чёткость, словно нарисованные акварелью под дождём. Металлический короб не просто закрывался — он расширялся, вдыхая затхлый воздух. Тьма в углах сгустилась и рванула вверх и вдаль, удлиняя помещение, превращая его в бесконечный, сужающийся тоннель, ведущий в никуда. Или, что ещё хуже, — оттуда. Пространство искажалось, геометрия ломалась. Потолок уходил в бесконечность, а пол, казалось, становился мягким, как язык гигантского зверя. Это был не просто гараж. Это был проход, глотка между мирами. И она открывалась, готовясь проглотить нас целиком. — Быстрее! — заорал я, чувствуя, как панический холод сковывает внутренности. — Ромка, мы сейчас провалимся! Взгляд заметался по полкам верстака. Клещи, молоток... вот! Ржавая ножовка по металлу. Я схватил её здоровой рукой, взлетел на подножку мясорубки, едва удерживая равновесие на вибрирующем, меняющем форму корпусе. Катя дёрнулась, глядя на зубчатое лезвие расширенными от ужаса глазами, но я не смотрел на неё. Я приставил пилу к натянутому, как струна, канату, уходящему в чёрное, гудящее жерло механизма, и с силой провёл первый раз. Зубья ножовки вгрызлись в тугое плетение, и в тот же миг из недр машины раздался сухой, металлический щелчок. Словно сломалась кость гиганта. Вибрация под ногами сменилась тяжелой, ритмичной дрожью пробуждения. — ГР-Р-Р-Р-Р... Глубоко внизу, в маслянистой темноте, заворочались шестерни. Гудение генератора сменилось нарастающим воем. Огромный винтовой вал — шнек — дрогнул и медленно, неотвратимо начал вращаться. — А-А-А-А! — Катя взвизгнула пронзительно, на одной высокой ноте, от которой закладывало уши. Верёвка на её талии мгновенно натянулась струной, врезаясь в тело, сминая пуховик, и дёрнула её вниз. Девочку вжало в металл воронки. Её ноги заскребли по гладким стенкам, соскальзывая в жерло. — Оно включилось! Сука, оно жрёт! — заорал Ромка. Его лицо перекосило от животного ужаса. Он в исступлении полоснул своим ножом по путам Бяши, но лезвие соскользнуло с натянутого каната, высекая искры о корпус мясорубки. Бяша мычал и бился в тесной воронке, как пойманная рыба, сдирая локти в кровь о металл. Его глаза, казалось, сейчас выпрыгнут из орбит. Он чувствовал, как его тянет следом за Катей. — Быстрее! Тоха, руби быстрее, блять! — орал Пятифанов, бросаясь помогать мне, но мешая локтями. Я пилил. Я вкладывал в каждое движение весь свой страх, всю силу, на которую был способен. Ржавая пила застревала, гнулась, визжала, но я рвал волокна, не обращая внимания на то, что сдираю кожу на костяшках. Стены гаража продолжали плыть и раздуваться, удаляясь в бесконечность, превращая нас в крошечных букашек внутри гигантского механического желудка. Тьма вокруг сгущалась, давила на плечи, а гул нарастал, переходя в голодный, торжествующий рёв. — Мамочка! — закричала Катя, когда её сапоги коснулись вращающегося металла. — Мамочка, мне больно! Тянет! Ноги ломает! Канат трещал, но не сдавался. Мясорубка набирала обороты, жадно заглатывая верёвку, сантиметр за сантиметром приближая детей к перемалывающим ножам. Грохот, перекрывший вой механизма, заставил нас вздрогнуть. Массивные створки ворот, которые только что смыкались, отрезая нас от мира, вдруг распахнулись с такой силой, будто в них врезался грузовик. Они ударились о стены, и с потолка посыпалась ржавая труха. В проёме, на фоне искажённого, плывущего леса, стояла она. Не девочка в шубке. Но моя подруга. Там возвышалось то самое костлявое, трёхметровое чудовище из ночных кошмаров. Её оранжевая шкура висела лохмотьями, обнажая пульсирующие мышцы и рёбра. Единственный левый глаз горел безумным прожектором, прожигая полумрак гаража. Из пасти, окаймлённой жвалами насекомого, капала густая слюна, а костяной хвост-колотушка бил по земле, высекая искры. — А-А-А-А! — крик Кати и Бяши слился в единый визг, полный животного ужаса. Они увидели свою смерть. Ромка, до этого пытавшийся бороться с машиной, выронил нож. Он застыл, побелев как полотно, глядя на надвигающийся кошмар с открытым ртом. Его руки безвольно повисли. Против такого врага его дворовая смелость была бесполезна. Алиса не шла — она неслась к нам огромными, рваными скачками, преодолевая расстояние в доли секунды. Вонь гнили и старой крови ударила в нос раньше, чем она оказалась рядом. Она взлетела на платформу мясорубки, нависая над нами гигантской тенью. Я увидел, как взметнулась её рука — длинная, узловатая лапа с чёрными, изогнутыми, как серпы, когтями. Она занесла их прямо над головами ребят. Время замедлилось. Я был уверен — сейчас она их убьёт. Обезглавит. Сделает то, что обещала. — Алиса, стой! — заорал я, срывая голос, и бросился к ней, пытаясь закрыть собой друзей. — Не надо! Она даже не взглянула на меня. Её горящий глаз был прикован к натянутым, звенящим от напряжения канатам, которые уже утаскивали ноги детей в железную воронку. Свист рассекаемого воздуха. Её рука, превратившаяся в смазанное пятно, рухнула вниз. ХРЯСЬ! Звук был резким и сухим, как выстрел хлыста. Когти, острее любой бритвы, прошли сквозь толстые верёвки, словно сквозь паутину, в миллиметре от Катиного бедра и Бяшиной руки. Обрубки канатов, освобождённые от натяжения, хлестнули в стороны, а их нижние части мгновенно исчезли в чавкающем зеве мясорубки, наматываясь на вал впустую. Мы замерли. Шнек продолжал вращаться, перемалывая воздух, но детей больше ничего не тянуло вниз. Алиса спасла их. Грохот работающего механизма теперь казался далёким фоном по сравнению с тяжелым, хриплым дыханием существа, нависшего над нами. Катя и Бяша, освобожденные от смертельной тяги, кулями свалились на дно воронки. Они даже не пытались выбраться — просто вжались в металл, парализованные видом своего спасителя. Для них это было не спасение. Для них это была смена одной смерти на другую, ещё более жуткую. Алиса медленно повернула голову. Её длинная, уродливая морда с капающей слюной оказалась в сантиметрах от лица Ромки. Тот стоял, не дыша, побелев до синевы, и его расширенные зрачки отражали единственный горящий глаз монстра. — Вон... — проскрежетала она. Этот звук не был похож на человеческую речь. Это был звук ломающихся костей, пропущенный через испорченный динамик. Из её пасти вырвалось облако зловонного пара, обдав Пятифанова запахом могилы. — ВОН ОТСЮДА! — рявкнула она, и этот рев перекрыл гул мясорубки. Она махнула когтистой лапой в сторону выхода, который уже начал сужаться, затягиваясь тьмой, как заживающая рана. Стены Гаража пульсировали, пол ходил ходуном, грозя сбросить нас прямо на вращающиеся валы. Это вывело нас из ступора. — Бяша, Катя, вставайте! Живо! — заорал я, хватая друга за шиворот и буквально выдергивая его из воронки. Бяша заскулил, перебирая ногами, но поддался. Ромка, очнувшись, рывком подхватил Катю. Девочка была как тряпичная кукла, её ноги подкашивались, она смотрела на Алису с немым ужасом, не в силах даже закричать. — Бегите! — скомандовал я, толкая их к выходу. — Не оглядывайтесь! Ромка потащил Катю, Бяша, спотыкаясь и падая, пополз следом. Я замешкался на секунду. Обернулся. Алиса стояла на краю работающей мясорубки, вцепившись когтями в её борта. Металл визжал под её хваткой. Она смотрела на меня. В её единственном глазе не было теплоты, только яростное, животное нетерпение и... голод? Или предостережение? — Уходи... Зайчик... — прошипела она, и её мандибулы защелкали. — Хозяин... просыпается... Гараж содрогнулся от мощного удара где-то извне, или, может быть, изнутри, из самой глубины этого проклятого места. С потолка посыпалась ржавчина. Стены начали сжиматься, пространство искажалось, превращаясь в узкую кишку. — Спасибо. — Я кивнул ей и бросился к выходу. Свет в проеме сузился до тонкой полоски. Мы буквально вывалились наружу, в сугроб, один за другим, кашляя и хватая ртом морозный воздух. Ромка вытащил Катю, я упал рядом, больно ударившись коленом о скрытый под снегом корень. За спиной раздался скрежет, похожий на вопль умирающего поезда. Я резко перекатился на спину. Ворота Чёрного Гаража захлопнулись. Но не просто закрылись — они исчезли. Металлический короб на наших глазах растворялся в воздухе, словно был сделан из чёрного дыма. Сначала пропали углы, потом крыша, и, наконец, массивные стены истаяли, оставив после себя лишь облако жирной копоти и запах озона. Через мгновение на поляне не было ничего. Только лес. Только старые сосны, скрипящие на ветру, да истоптанный, перерытый снег. И мы, четверо выживших посреди зимнего ада. — Что... — просипел Ромка, сидя в снегу и таращась на пустое место. Его руки тряслись так сильно, что он не мог упереться в землю. — Что это была за херня?! Бяша, сорвав скотч с лица вместе с кожей, выл, раскачиваясь маятником и обхватив себя руками:— Демон, на! Это демон был! Смерть с косой! Видели?! Видели?! Катя молчала. Она сидела в сугробе, неестественно прямая, и смотрела в одну точку. Её губы были синими. Я медленно поднялся, отряхивая снег. Моя левая рука горела огнём — швы, кажется, не выдержали напряжения, и рукав свитера начал пропитываться тёплой влагой. Но это было неважно. Они были живы. Я посмотрел в чащу леса, туда, где только что исчез Гараж. Там, в глубине, между деревьями, мелькнуло рыжее пятно. На секунду, не больше. И мне показалось, что я услышал тихий, довольный смешок, который тут же унёс ветер. — Уходим, — сказал я твердо, стараясь перекричать стук собственного сердца. — Быстро. Пока оно не вернулось. — Бежим в участок, к Тихонову, он единственный кто сейчас сможет нам помочь. Ромка дернулся, услышав фамилию участкового. В любой другой день он бы послал меня куда подальше, плюнул бы под ноги и сказал, что «западло к мусорам бегать». Но сейчас... Сейчас он смотрел на лес расширенными от ужаса глазами. Его рука всё ещё судорожно сжимала рукоять ножа, который оказался бесполезен против трёхметрового чудовища. — К Тихонову... — повторил он сипло. — Ладно. Хер с ним. Бежим. Он рывком вздернул Катю на ноги. Девочка пошатнулась, её ноги были ватными, но она механически переставляла ими, ведомая чужой волей. — Бяша, подъём! Живо! — рявкнул я, хватая друга за рукав куртки. — Оно там... Оно смотрело... — бормотал Бяша, давясь слезами и соплями. — Смерть, на... — Вставай! — я дернул его сильнее, чувствуя, как горячая игла боли пронзает моё левое предплечье. Кровь под свитером потекла быстрее. Мы побежали. Это был не бег — это было паническое бегство загнанных зверей. Мы спотыкались о коряги, падали в сугробы, поднимались и снова бежали, задыхаясь от морозного воздуха. Мне казалось, что за спиной я слышу тяжёлую поступь — бум, бум, бум — шаги Хозяина Леса, который проснулся и обнаружил пропажу своего завтрака. Или шелест костяного хвоста Алисы, которая, возможно, передумала и решила, что одного меня ей мало. Лес кончился внезапно. Мы вывалились на окраину посёлка, к свету редких фонарей. Здесь было тихо и пусто. Обычный мир, который даже не подозревал, что творится в сотне метров от крайних заборов. Участок маячил впереди — приземистое кирпичное здание с решётками на окнах. У крыльца стоял служебный «УАЗик», покрытый инеем. Для нас сейчас это был самый красивый вид на свете. Мы влетели внутрь, едва не выломав дверь. — Помогите! — заорал Бяша, срывая голос. — Убивают! Дежурный за стеклом подскочил, уронив кружку. Дверь кабинета распахнулась, и в коридор выбежал Тихонов. Он был без кителя, в рубашке с закатанными рукавами, с кобурой на поясе. — Что за?.. — начал он грозно, но осёкся, увидев нашу компанию. Мы представляли собой жуткое зрелище. Ромка, бледный как смерть, трясущийся, поддерживающий полуобморочную Катю. У девочки на руках и ногах багровели следы от верёвок, одежда была в мазуте и ржавчине. Бяша, с разодранным лицом от скотча, с безумными глазами, скулящий. И я, в расстёгнутой куртке, тяжело дышащий, прижимающий правую руку к левому рукаву, который стремительно темнел от пропитывающей шерсть крови. Тихонов мгновенно изменился в лице. Из усталого мента он превратился в хищника, почуявшего беду. — Смирнов! — рявкнул он дежурному. — Скорую, быстро! И наряд! Он подскочил к нам, подхватывая оседающую на пол Катю. — Живые... — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее неверие. Он посмотрел на меня, на мою окровавленную руку, потом на Ромку. — Где вы были? Кто это сделал? — Гараж... — прошептал Ромка, сползая по стене на пол. Пистолет его отца с глухим стуком выпал из кармана и звякнул об пол. Тихонов скосил на оружие глаз, но даже не дёрнулся, чтобы его поднять. — Чёрный Гараж... Он там... в лесу... — Маньяк? — Тихонов встряхнул Катю за плечи, пытаясь привести в чувство. — Вы видели его? Я привалился к косяку, чувствуя, как комната начинает плыть. Потеря крови и адреналиновый откат делали своё дело. — Видели... — прохрипел я, и перед глазами снова вспыхнул тот единственный, горящий янтарным огнём глаз Алисы. Я прикусил язык до крови, проглотив готовые сорваться слова. «Вы не поверите»... Нет. Нельзя. Если я начну рассказывать про зверей, про Алису, про ожившую мясорубку — меня просто упекут в дурдом. Или, что ещё хуже, начнут прочёсывать лес с собаками и оружием. А там — она. Моя Алиса. Мой личный кошмар и моё спасение. Я не мог её предать. Даже сейчас, когда рукав пропитался кровью, которую я отдал ей добровольно. Я лишь мотнул головой и бессильно сполз по стене, чувствуя, как кафельный пол холодит спину. Тихонов понял моё молчание по-своему. — Шок, — констатировал он, быстро ощупывая Катю, проверяя пульс. — Смирнов! Где, мать твою, врачи?! — Едут, товарищ старший лейтенант! — отозвался бледный дежурный, вдавливая кнопки телефона. Тихонов перевёл взгляд на валяющийся на полу пистолет. Он не стал его поднимать руками — брезгливо отшвырнул ногой под сейф, подальше от Ромки. — С этим мы потом разберёмся, Пятифанов, — рыкнул он. — Молись, чтобы он не стреляный был. Ромка не ответил. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался. — Гараж... — бормотал он, глядя в одну точку. — Чёрный, сука, гараж... Он там был. Прямо там. — Где «там»? — Тихонов подскочил к нему, схватил за грудки. — В лесу? На просеке? Кто там был? Маньяк? Описывай! Высокий, низкий? — Огромный... — прошептал Бяша, всхлипывая и размазывая по лицу кровь из ссадин. — Выше деревьев, на! Рога такие... и глаза горят... Тихонов выругался сквозь зубы и отпустил Ромку. — Ясно. Насмотрелись страшилок, пацаны, и крыша поехала. Или тот урод в маске был... — он обернулся ко мне. Его взгляд упал на мою руку, которую я судорожно прижимал к животу. Сквозь пальцы сочилось тёмное. — Петров! — он оказался рядом в одно мгновение. — Покажи. Я попытался отстраниться, спрятать руку. Если он увидит разрез... Если поймет, что это не царапина от ветки, не порез ножом в драке, а аккуратный, хирургический надрез вдоль вены... — Не надо... — прошептал я, и язык едва ворочался во рту. — Царапина... — Какая к чёрту царапина, у тебя там фонтан! — Тихонов грубо, но профессионально перехватил моё плечо, пережимая артерию. — Нож? Я не ответил. Перед глазами поплыли цветные круги. Стены участка начали изгибаться, как стены того самого Гаража. Звуки стали ватными, далёкими. — Терпи, казак, — голос Тихонова доносился словно из-под воды. Он рванул рукав моего свитера. Ткань затрещала. Я зажмурился. Я не хотел видеть его лицо, когда он обнаружит бинт. Я не хотел объяснять, почему под свитером у меня наложена повязка. — Бинт? — в голосе милиционера прозвучало искреннее недоумение. — Ты что, уже... Договорить он не успел. В глазах у меня потемнело окончательно. Пол ушёл из-под ног. Последнее, что я почувствовал — это запах чебуреков и дешевого табака, смешанный с запахом моей собственной крови. И в этой темноте, перед тем как отключиться, я увидел её. Рыжую маску. Она подмигнула мне. «Спи, Тоша. Ты молодец. Я обо всем позабочусь.».