04 Глава – Откровение

Примечание: Советую включить трек на моменте @ Би - 2 - Она ____________________________________________________________________________ Тьма не была пустой. Она была мягкой, тёплой и пахла не больницей, а мандариновой коркой и зимней свежестью. Я падал в эту темноту, ожидая удара о дно, ожидая, что сейчас меня начнут допрашивать, трясти. Но вместо этого чьи-то прохладные руки подхватили меня, не давая разбиться. Из мрака выплыла рыжая маска. Она не была страшной. Не было ни гнилых зубов, ни горящего глаза, ни костяного хвоста. Передо мной снова была та самая девочка, с которой я играл в снежки. Она склонилась надо мной, и я почувствовал, как её рука в перчатке ласково гладит меня по слипшимся от пота волосам. — Спи, Тоша, — прошептала она, и её голос был чистым, звонким, без той жуткой хрипотцы. Она прижалась лбом к моему лбу. Маска была тёплой, живой. — Я обо всём позабочусь, — пообещала она, и это прозвучало не как угроза, а как клятва. Как колыбельная. — Спи. И я поверил ей. Поверил так, как верят только богу или маме в глубоком детстве. Боль в руке утихла, растворилась в её шёпоте. Я закрыл глаза, зная, что теперь я под защитой самого страшного чудовища в этом лесу. И это было самое безопасное место на земле.

***

Я вынырнул из небытия резко, как поплавок, который долго удерживали под водой. Первое, что я почувствовал — запах. Хлорка. Кварц. Старые матрасы. Запах страдания и надежды. Я открыл глаза. Белый потолок с трещиной, похожей на молнию. Тусклая лампочка в плафоне, сиротливо свисающая на проводе. Окно, за которым уже синели сумерки следующего дня. Я лежал на кровати с панцирной сеткой. Левая рука была тяжёлой и неподвижной — она была прибинтована к груди, поверх чистого больничного одеяла. Я пошевелил пальцами. Живые. Болят, но живые. — Очнулся? Голос прозвучал откуда-то сбоку, от окна. Я с трудом повернул голову. На подоконнике, ссутулившись, сидел Тихонов. Он выглядел ещё хуже, чем вчера в участке. Рубашка помята, щетина на подбородке стала гуще, а под глазами залегли такие черные круги, что он сам стал похож на одного из тех, кого разыскивал. Он курил в форточку, выпуская дым на улицу, плевав на больничные правила. — Константин Владимирович... — прохрипел я. Горло саднило, язык был сухим и шершавым. Тихонов затушил окурок о подоконник, бросил его в цветочный горшок с засохшей геранью и подошел к моей кровати. Он смотрел на меня долго, тяжело, но без той злости, что была раньше. В его взгляде было что-то новое. Усталость? И... страх? — Напугал ты нас, Петров, — сказал он тихо. — Кровищи потерял — хоть ведром черпай. Врачи еле откачали. Он кивнул на мою забинтованную руку. — Хирург сказал, разрез чистый. Ровный. Вдоль вены. — Тихонов прищурился, сверля меня взглядом. — Словно скальпелем резали. Или очень острым ножом. Сердце пропустило удар. Вот оно. Сейчас он спросит. Сейчас он поймет, что я сделал это сам. — Я... — начал я, лихорадочно придумывая ложь, но мысли путались. — Молчи, — перебил меня Тихонов. Он устало потер лицо ладонями. — Я знаю, что вы там видели. Катя... Она рассказала. Ну, то, что смогла пролепетать, пока её кололи успокоительным. Он наклонился ближе, понизив голос до шепота: — Она говорит, что вас чуть не затянуло в какой-то механизм. Мясорубку. И что ты... ты её вытащил. Перепилил верёвки. Я молчал, глядя на него во все глаза. Катя жива. И она помнит. — А про руку твою... — Тихонов вздохнул. — Пятифанов сказал, что ты поранился, когда вы бежали. Упал на какую-то арматуру в овраге. Или на стекло. Ромка. Он прикрыл меня. — Да... — выдохнул я, цепляясь за эту версию. — На стекло. Там... бутылка была разбитая. Под снегом. Я упал и... Тихонов смотрел на меня, и я видел, что он не верит. Он — мент, он знает, как выглядят порезы от стекла, а как — от ножа. Но он хотел поверить. Потому что правда — правда о том, что происходило в лесу, о Гараже, о монстрах — была слишком страшной, чтобы уместиться в его папку с протоколами. — На стекло, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вес. — Ладно. Пусть будет стекло. Он выпрямился, сунул руки в карманы брюк. — Твои родители были здесь. Мать чуть с ума не сошла. Я отправил их домой, сказал, что тебе нужен покой. Ольгу твою они с собой забрали. — Оля... — прошептал я. — С ней всё в порядке? — В порядке, — кивнул Тихонов. — Напугана только. Всё про какую-то лису твердит. Он криво усмехнулся. — Весь посёлок с ума сходит. Дети про зверей говорят, про гаражи-людоеды. Катька — про мясорубку. А я... — он помрачнел. — Я сегодня утром на то место ходил. С нарядом. Я затаил дыхание. — И что? — Ничего, — Тихонов развел руками. — Пусто. Снег истоптан, да. Ветки поломаны. Следы... странные. Но никакого гаража. Никакой техники. Чистое поле. Словно испарился. Он посмотрел на меня с немым вопросом, но я лишь закрыл глаза, делая вид, что силы покинули меня. «Я обо всём позабочусь», — вспомнил я голос Алисы. Она не соврала. Гараж исчез. Улики исчезли. Ромка и Катя подтвердили версию о маньяке, не вдаваясь в безумные подробности про монстров, или их просто сочли за бред шокового состояния. А мой разрез... он стал просто "раной героя". — Спи, Петров, — сказал Тихонов, берясь за холодную дверную ручку. — Тебе восстанавливаться надо. Неделя, говорят врачи. Минимум неделя постельного режима. Он уже открыл дверь, впустив в палату шум больничного коридора, но вдруг замер. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой пружины, обернулся. Его лицо в полумраке казалось высеченным из серого камня, но в глазах теплилось что-то странное. Облегчение? — Знаешь, Антон... — произнёс он глухо. — Это ведь чудо. Настоящее чудо. Мы вытащили всех. Все живы. Никто не пропал. Он криво усмехнулся, глядя куда-то сквозь меня, в своё прошлое. — Не то, что тридцать лет назад. Почти никто не вернулся. В моей затуманенной лекарствами голове что-то щёлкнуло. Воспоминание, острое и чёткое, прорезалось сквозь пелену боли. Участок. Жёлтая лампа. Старая, пожелтевшая вырезка из газеты. Его слова: «Двоих детей удалось спасти. Меня... и ещё одного». — Константин Владимирович, — окликнул я его, приподнимаясь на локте. Голова закружилась, но я должен был знать. — Вы тогда, в участке... не договорили. Вы сказали, что выживших было двое. Вы — и девочка. Тихонов застыл. Его рука сжалась на дверной ручке так, что побелели костяшки. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалась смесь жалости и какого-то застарелого, общего для нас обоих ужаса. — Я думал, ты догадался, — тихо сказал он. — Или она сама тебе рассказала. Хотя... о таком своим детям не рассказывают. Такое пытаются забыть, запить таблетками, вытравить из памяти. Он вздохнул и, глядя мне прямо в глаза, произнёс: — Второй была Карина. Твоя мать. Дверь за ним захлопнулась с мягким щелчком. Я остался один в тишине, которая вдруг стала оглушительной. Мама. Пазл в моей голове сложился с тошнотворным хрустом. Её вечные мигрени. Горы таблеток на тумбочке. Её истерический, панический страх за нас с Олей. Её ненависть к этому посёлку, к этому лесу, к этому старому дому. Она не просто «нервная». Она не просто «устала». Она знала. Она видела то же, что и я. Она была там. Тридцать лет назад она тоже стояла перед звериной мордой, тоже слышала зов флейты, тоже видела, как лес оживает, чтобы забрать своё. И она выжила. Но выжила ли она на самом деле? Или та часть её, что могла радоваться жизни, так и осталась гнить в Чёрном Гараже, а к нам вернулась лишь оболочка, наполненная страхом? Я посмотрел на свою забинтованную руку. Кровь под марлей пульсировала — моя тайная печать, мой договор. Теперь я понял, почему мы вернулись сюда. Это не случайность. Лес не отпускает тех, кого однажды коснулся. Он ждал. Он ждал, пока она вернётся. Или пока подрастут её дети. Я закрыл глаза и улыбнулся в темноту. Улыбкой, которая испугала бы меня самого ещё пару дней назад. Пусть приходят. Я знаю правила игры. И теперь я знаю, за что именно я сражаюсь. Не просто за себя или за Олю. Я сражаюсь за то, чтобы разорвать этот круг. — Я жду тебя, Алиса, — прошептал я. — Я готов платить.

***

Прошел час. Или, может быть, вечность, спрессованная в шестьдесят минут тишины и запаха лекарств. Дверь распахнулась без стука, впуская в палату шум коридора и моих родных. Первой, как маленький вихрь, влетела Оля. Она была в своей пуховой шапке, сбившейся набок, и расстегнутой куртке. Её глаза, красные и опухшие, мгновенно нашли меня на кровати. — Тоша! — взвизгнула она, и в этом звуке было столько облегчения, что у меня самого защипало в носу. Она подбежала к кровати и, не разбирая дороги, бросилась мне на грудь, обхватывая ручонками. — Живой! Тошенька, живой! Острая, горячая боль пронзила левое предплечье — она случайно надавила на свежий разрез сквозь одеяло. Я невольно зашипел сквозь зубы, дёрнувшись на подушке. Оля отпрянула, как ошпаренная. Её лицо исказилось ужасом, ручки прижались ко рту. — Ой... — прошептала она, и слёзы снова брызнули из её глаз. — Тоша, прости! Я не хотела! Тебе больно? Я сделала больно? Она смотрела на меня так, словно только что ударила ножом. — Тише, тише, — я здоровой рукой погладил её по шапке, смахивая снежинки. Боль пульсировала, но я заставил себя улыбнуться. — Ничего страшного. Просто... немного ноет. Ты меня вылечила, честно. Твои объятия лучше любых таблеток. Оля неуверенно шмыгнула носом, всё ещё боясь подойти ближе, но я подмигнул ей, и она, выдохнув, осторожно присела на краешек кровати, взяв меня за пальцы здоровой руки. В дверях стояли родители. Папа выглядел постаревшим лет на десять за эти сутки. Его плечи ссутулились, в бороде, казалось, прибавилось седины. Мама стояла рядом, опираясь на его руку. Она была бледной, почти прозрачной, как восковая кукла. — Тихонов позвонил, — глухо сказал отец, подходя ближе. Голос его звучал хрипло, будто он долго молчал или кричал. — Сказал, ты в себя пришел. Он тяжело опустился на стул возле тумбочки, сцепив огромные рабочие руки в замок. Он смотрел на меня, и в его взгляде боролись гордость и злость. — Ну что, герой... — выдохнул он. — И дурак. Какой же ты дурак, Антон. — Борь... — тихо одернула его мама, но он только мотнул головой. — Нет, Карин, пусть слушает! — отец наклонился ко мне. — Ты почему молчал? Почему нам ничего не сказал? Решил в Рэмбо поиграть? Один, в лес, на маньяка... Ты хоть понимаешь, чем это могло кончиться? Я опустил глаза. Стыд был настоящим, но не за то, что я пошел в лес, а за то, что я вынужден им врать. — Я не думал... — пробормотал я. — Не думал он! — отец ударил ладонью по колену. — А о нас ты подумал? О матери? Об Оле? Как бы мы жили, если бы... если бы тебя там... Голос его дрогнул и сорвался. Он отвернулся к окну, яростно моргая, пытаясь скрыть непрошенные мужские слёзы. — Мы бы с ума сошли, — тихо закончил он. — Просто сдохли бы от горя. Все вместе. В палате повисла тяжёлая тишина. Только Оля тихонько всхлипывала, гладя мою ладонь. Мама подошла к кровати с другой стороны. Она не плакала. Её лицо было спокойным, застывшим, но в глубине глаз плескалась такая тёмная, тяжёлая тоска, что мне стало не по себе. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. Или, наоборот, словно узнавала во мне что-то давно знакомое и страшное. Она знала. Теперь я был уверен — она знала, с чем я встретился. Мама протянула руку и коснулась моего лба. Её ладонь была холодной. — Борис прав, — сказала она тихо, и её голос был похож на шелест сухой листвы. — Ты не должен был этого делать. Это... слишком опасно. Для одного. Она встретилась со мной взглядом. В её зелёных глазах я прочитал немой вопрос и немую мольбу: «Ты ведь видел их? Скажи, что они тебя не тронули». — Обещай мне, — отец снова повернулся, его лицо было строгим. — Дай мне слово как мужчина. Больше никакой самодеятельности. Никаких прогулок в лес, никаких геройств. Если что-то узнаешь — сразу мне или в милицию. Обещаешь? Я посмотрел на отца. На его дрожащие руки. На Олю, которая с надеждой заглядывала мне в лицо. На маму, которая всё понимала без слов. Я не мог сдержать это обещание. У меня был долг. Кровавый долг перед Лисой. Но сейчас, в этой белой палате, я должен был солгать, чтобы сохранить их покой. — Обещаю, пап, — твердо сказал я. — Больше никогда. Отец шумно выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с камнями. Он наклонился и неловко, но крепко обнял меня, стараясь не задеть больную руку. От него пахло табаком и машинным маслом — запахом дома, запахом безопасности. Мама стояла рядом, положив руку ему на плечо. Она продолжала смотреть на меня своим тяжелым, тёплым, но бесконечно печальным взглядом. Она кивнула, соглашаясь с отцом, но в уголках её губ залегла горькая складка. Она знала, что лес так просто не отпускает. И она знала, что некоторые обещания невозможно сдержать. — Ну а сама рука-то как? — спросил отец, кивнув на мою перебинтованную конечность. — Врачи говорят, заживёт, шрам только останется. Мужчину шрамы украшают, конечно, но... болит сильно? — Терпимо, пап, — я постарался, чтобы голос звучал бодро. — Почти не чувствую уже. Всё хорошо. Отец шумно выдохнул через нос, успокаиваясь. Гнев его улегся, уступив место какой-то задумчивой, почти философской тишине. Он поерзал на стуле, устраиваясь удобнее, и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах заплясали лукавые искорки. — Скажи мне честно, сын, — он понизил голос, словно собирался спросить государственную тайну. — Ты так рискнул... ради неё? Ради той девочки? Я поперхнулся воздухом. — В смысле? — Ну, — отец неопределенно покрутил рукой в воздухе. — Любовь, все дела. Мальчишка бросается на амбразуру, спасая прекрасную даму. Влюбился в неё, что ли? Жар прилил к моим щекам, и на этот раз не от потери крови. Катя? Любовь? Та самая Катя, которая травила меня, распускала слухи и называла «животным»? — Нет! — воскликнул я, возможно, слишком поспешно и горячо. — Пап, ты что? Какая любовь? Мы просто... одноклассники. Я не мог её там бросить, вот и всё. Любой бы так поступил. Отец лишь хмыкнул в бороду, явно не поверив ни единому слову, но решив не давить. — Ну-ну, — протянул он с улыбкой. — Одноклассники так одноклассники. Дело молодое. — Вы... вы её знаете? — спросил я, пытаясь перевести тему. — Ну, семью её? — Ещё бы не знать, — отец откинулся на спинку стула. — Мы пока тут в коридоре дежурили, познакомились с её матерью. Лилией Павловной. Учительница. Классная руководительница. Та самая, что смотрела на меня как на пустое место. — И что она? — осторожно поинтересовался я. — Плакала, — ответил отец серьезно. — Благодарила нас. Руки твоей матери целовала, представляешь? Говорила, какой у нас сын растет — прекрасный, воспитанный, смелый. Герой, говорит. Сказала, что в долгу перед нами не останется. Я невольно ухмыльнулся про себя. Надо же, как быстро меняется мир. Вчера я был изгоем и «проблемным новеньким», а сегодня — спаситель её дочери. Похоже, пятёрки по литературе мне теперь обеспечены до самого выпускного. А Ромка? Мысль о Пятифанове вызвала еще одну кривую усмешку. Если уж Лилия Павловна так расчувствовалась, то, может, и Ромка в её глазах перестанет быть «уголовником» и «отбросом». Станет этаким... благородным варваром. Диким, но с золотым сердцем. Смешно. Знала бы она, как этот «благородный варвар» матерился, пиля верёвки. Отец вдруг наклонился ближе и подмигнул мне — совсем как заговорщик. — Кстати, твоя спасённая... Катя эта. Она тут, в этой же больнице. Этажом выше лежит. Я напрягся. — И... как она? — В шоке, конечно, но врачи говорят — жить будет. Кости целы, только ушибы да ссадины. Отец помолчал, а потом добавил с многозначительной интонацией: — Она про тебя спрашивала, Антон. Едва в себя пришла — сразу: «Как Петров? Где он?». Так что смотри... может, и не любовь, но неравнодушна она к тебе, это точно. Он хлопнул меня по колену, к счастью, по здоровому. — Ладно, отдыхай, герой. Спи. А мы завтра придем. Родители начали собираться, Оля послала мне воздушный поцелуй. А я лежал и смотрел в потолок. Катя спрашивала про меня. Это было странно. Неправильно. Но в этом безумном мире, где лисы едят конфеты, а гаражи оживают, даже сплетница Катя могла измениться. «Пусть спрашивает, — подумал я, закрывая глаза. — Главное, чтобы она молчала о том, кто нас на самом деле вытащил». Родители уже потянулись к выходу. Папа надевал шапку, что-то весело насвистывая под нос. Сестрёнка уже скакала в коридоре. Я понял, что момент уходит. Дверь сейчас захлопнется, и мы снова будем играть в нормальную семью. Снова будем молчать за ужином, делая вид, что за окном просто лес, а не пасть чудовища. — Мам... — позвал я. Голос предательски дрогнул. — Можешь остаться? Ненадолго. Отец замер в дверях, держась за ручку. Он вопросительно поднял брови, переводя взгляд с меня на жену. — Секреты? — добродушно усмехнулся он. — Ну ладно, ладно. Мы с Олькой пока машину прогреем. Не засиживайся, Карин. Мама застыла. Я видел это отчётливо, потому что смотрел только на неё. Её плечи едва заметно дёрнулись, словно от удара током или от прикосновения к чему-то очень холодному. Это длилось долю секунды — микроскопическая судорога, которую не заметил бы никто, кроме меня. Кроме того, кто сам теперь вздрагивает от каждого шороха. Она медленно кивнула, не поворачивая головы к отцу. — Идите, Борь. Я сейчас. Догоню. Дверь закрылась, отрезав нас от безопасного мира, где есть шутки про Диснейленд и тонна мультфильмов. В палате снова повисла тишина, пахнущая лекарствами и хлоркой. Мама не села. Она осталась стоять у изножья кровати, сжимая ремешок своей сумки так, что побелели костяшки пальцев. Она не смотрела мне в глаза — её взгляд был прикован к заклеенному крест-накрест окну, за которым сгущалась синева вечера. Я набрал в грудь воздуха. Слова, которые я должен был произнести, казались тяжёлыми камнями. — Ко мне заходил Константин Владимирович, — начал я издалека. — Перед вашим приходом. Мама молчала. Только жилка на её шее забилась чуть быстрее. — Он... он рассказал мне кое-что, мам, — я сглотнул вязкую слюну. — Про то, что происходит в посёлке. И про то, что было раньше. Она всё так же смотрела в окно, словно там, в темноте, показывали что-то интересное. — Он сказал, что тридцать лет назад здесь тоже пропадали дети, — продолжил я, понизив голос почти до шёпота. — Много детей. И что тогда... тогда вернулись только двое. Я сделал паузу, ожидая, что она прервёт меня, скажет, что это бред, что у милиционера поехала крыша. Но она стояла неподвижно, как статуя. — Он был одним из тех, кто вернулся, — выдохнул я. — А второй... Второй была ты. Мама медленно, очень медленно повернула голову. Её лицо было лишено эмоций, словно маска, но в зелёных глазах плескалась такая чёрная, беспросветная бездна, что мне захотелось отшатнуться и натянуть одеяло до самого подбородка. Это был взгляд не матери. Это был взгляд выжившего, который смотрит на другого выжившего. — Тихонов всегда был болтлив, — произнесла она тихо. Её голос был ровным, безжизненным, как гудок в телефонной трубке. — Я надеялась, что он поумнел с годами. Она подошла ближе, и я почувствовал тот же запах, что преследовал меня дома — запах таблеток от мигрени и страха. — И что ещё он тебе рассказал, Антон? — спросила она, глядя мне прямо в переносицу. — Больше ничего, мам, — я покачал головой, стараясь выглядеть максимально искренним. — Он просто сказал, что вы были... там. И что вы вернулись. Но он не говорил подробностей. Я сделал паузу, собираясь с духом. — Но я хочу знать, что произошло тогда. Правда хочу. Почему мы вернулись сюда? Почему ты так боишься этого места? Мама отвела взгляд. Она долго молчала, теребя ручку своей сумки, словно подбирала слова или решала, имею ли я право знать. Наконец, она тяжело вздохнула и присела на край кровати, но не расслабленно, а натянуто, словно готовая в любой момент вскочить и убежать. — Я почти ничего не помню, Антон, — её голос звучал глухо и неохотно. — Это всё как в тумане. Как дурной сон, который забываешь наутро, но липкий страх остаётся на весь день. Она посмотрела на свои руки. — Мы с Костей... с Тихоновым... мы дружили с первого класса. Не разлей вода были. Он тогда был другим — весёлым, шебутным. Не таким, как сейчас. На её губах мелькнула слабая, ностальгическая улыбка, которая тут же погасла. — Мы постоянно гуляли в лесу. Нам казалось, что мы первооткрыватели, что знаем там каждую тропинку. Твоя бабушка... моя мама... она всегда ругалась. Кричала, запирала меня дома, говорила, что лес — не место для игр, что он смотрит. Но мы не слушали. Мы думали, это всё старушечьи сказки. Мама передёрнула плечами. — А потом это случилось. Мы ушли слишком далеко. Или слишком поздно. Я не помню, как нас схватили. Не помню лиц. Не помню, кто это был — люди, звери или... тени. Помню только холод. И запах сырой земли. Она замолчала, и в палате повисла гнетущая тишина. Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть её откровение. — Нас спасла бабушка, — вдруг сказала она твёрдо. — Она пришла за нами. Одна, ночью, в самую чащу. Я не знаю, как она нас нашла. И не знаю, что она сделала или что сказала... им. Но нас отпустили. Просто вышвырнули на опушку, как ненужных котят. В её глазах мелькнул странный огонёк — смесь страха и невольного уважения к собственной матери. — После этого... я сломалась, Антон. Я замкнулась. Я хотела одного — забыть. Стереть это из памяти, выжечь. А Костя... он был другим. Он хотел знать. Он лез с расспросами, он тащил меня обратно, хотел найти то место, найти виноватых. «Докопаться до правды», как он говорил. Она горько усмехнулась. — Из-за этого мы и разругались. Я не могла выносить его одержимость. Я видеть его не могла, потому что он напоминал мне о том ужасе. Мы перестали общаться. Думаю, он именно поэтому в милицию и пошёл. Всё ищет свою правду. Всё надеется кого-то поймать. Мама поднялась с кровати и подошла к окну, обхватив себя руками. — Как только мне исполнилось восемнадцать, я сбежала. Уехала в город, поступила в институт, вышла замуж за твоего отца... Я думала, что сбежала навсегда. Что больше никогда не увижу этих сосен. Она повернулась ко мне. Её лицо в полумраке казалось бледным пятном. — Бабушка всегда что-то знала, Антон. Больше, чем говорила. Наши предки жили здесь поколениями. Они знали законы этого места… Она замолчала, глядя на мою забинтованную руку. — А теперь её нет. И защитить нас некому. Кроме нас самих. Её слова повисли в воздухе тяжёлым приговором. Бабушка знала, как договориться. Она спасла их. Но теперь я занял её место. Я заключил сделку. И я не знал, смогу ли я, как бабушка, вытащить нас всех, когда придёт время платить по счетам. Мама выпрямилась, поправляя ремешок сумки на плече. В этот момент она снова стала той строгой и собранной женщиной, к которой я привык, но теперь я знал, что скрывается за этим фасадом. Дрожащий, испуганный ребёнок, который когда-то чудом выбрался из пасти леса. — Помни, что тебе отец сказал, — произнесла она, и в её голосе зазвенели стальные нотки. — Не глупи, Антон. Не рискуй собой понапрасну. У нас никого нет, кроме друг друга. Семья — это самое главное. Это единственное, что имеет значение в этом проклятом мире. Она сделала шаг к двери, но остановилась, словно хотела убедиться, что я усвоил урок. — Нужно просто немного переждать. Совсем чуть-чуть. Отец... он почти решил все проблемы. Я говорила с ним сегодня. Скоро, очень скоро мы сможем уехать отсюда. Вернёмся в город, Антон. Забудем этот посёлок, как страшный сон. Её глаза на мгновение загорелись лихорадочным блеском надежды. — И Диснейленд... — она улыбнулась, но улыбка вышла какой-то ломкой, хрупкой. — Это не просто слова. Мы правда поедем, теперь уж точно. Я обещаю. Я смотрел на неё и кивал, чувствуя, как внутри ворочается холодный ком вины. Она верила, что мы можем просто уехать. Сбежать. Она не знала, что я уже привязал нас к этому месту кровью. Что мой "билет" в Диснейленд куплен ценой сделки с чудовищем. Мама подошла к кровати вплотную. Её рука — тёплая, пахнущая кремом и домом — легла мне на макушку. Она погладила меня по волосам, как маленького, осторожно, чтобы не потревожить, словно я был сделан из хрусталя. — Поправляйся, сынок, — прошептала она. И вышла. Я остался один в сгущающихся сумерках палаты. За окном выла метель, швыряя снег в стекло, будто требуя впустить её внутрь. "Диснейленд", — подумал я с горечью. Красивая мечта. Яркая обёртка для нашей серой жизни. Я посмотрел на свою забинтованную руку. Под слоями марли пульсировала рана. Я дал Алисе слово. Я дал ей кровь. И я знал, что лес не отпустит нас так просто, как надеется мама. Но у меня было в запасе пять дней. Целые пять дней тишины. И я собирался использовать их, чтобы подготовиться. Потому что, когда срок истечёт... сказка закончится, и начнётся настоящая охота.

***

Сон был тревожным, рваным. Мне снились бесконечные коридоры школы, которые плавно перетекали в чрево мясорубки. Вместо стен — ребристый металл, вместо пола — вращающийся шнек. Я бежал, а за спиной слышался смех — то детский, то звериный. Я проснулся от собственного стона. В палате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавеске, рисуя на полу длинную жёлтую полосу. Часы на стене показывали половину девятого вечера. Голова гудела, рука ныла тупой, ноющей болью, но лежать больше не было сил. Мысли о Кате не давали покоя. Она была там. Она видела всё. Она знала. И мне нужно было убедиться, что она... что она не расскажет лишнего. И просто увидеть её живой. Я кое-как натянул на себя больничный халат поверх пижамы, сунул ноги в тапочки. Вышел в коридор. Здесь было тихо и пустынно, пахло хлоркой и остывшей манной кашей. На посту дремала полная санитарка, уткнувшись носом в кроссворд. — Извините, — позвал я шёпотом. Она вздрогнула и подняла на меня заспанные глаза. — Чего тебе, болящий? Ночь на дворе, отбой был. — Я... я к подруге хотел зайти. Смирнова Катя. Мне сказали, она тут лежит. Санитарка зевнула, поправила сбившуюся косынку. — Смирнова? — её глаза округлись от удивления — Ты тот самый мальчуган. — продолжила она с хитрецой в глазах. — Этажом выше, в пятой палате. В травматологии она. Только тихо там, не шуми. И чтоб через десять минут у себя был, а то дежурному врачу скажу. — Спасибо! — я кивнул и поспешил к лестнице. Подъем на один этаж дался нелегко — кружилась голова, ноги казались ватными. Но я упрямо полз вверх, держась за перила здоровой рукой. Травматология встретила меня тем же запахом и той же тишиной, только здесь она казалась более густой, тяжёлой. Пятая палата. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь. В палате было две кровати, но занята была только одна — та, что у окна. Катя не спала. Она сидела, прислонившись спиной к подушке, и смотрела в окно. Так же, как недавно моя мама. Её лицо в лунном свете казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным. На шее виднелись тёмные полосы от веревок, одна рука была забинтована. Она услышала мои шаги и резко повернула голову. В её глазах плеснулся испуг, но, узнав меня, она расслабилась. Или, скорее, обмякла. — Петров? — её голос был тихим, хриплым, совсем не похожим на тот звонкий, язвительный голосок первой сплетницы класса. — Ты чего тут? Я вошел и прикрыл за собой дверь. — Пришел проведать, — сказал я, присаживаясь на стул у её кровати. — Как ты? Она криво усмехнулась. — Живая. Вроде бы. Она посмотрела на мою перевязанную руку, прижатую к груди. — А ты? — Тоже. Мы помолчали. Тишина была неловкой, но не враждебной. Между нами, больше не было школьной иерархии, не было «ботаника» и «королевы класса». Были только двое выживших, которые заглянули в бездну и чудом не свалились туда. — Спасибо, — вдруг сказала она, глядя в сторону. — За то, что вытащил. Я... я ведь думала, всё. Конец. — Ромка сказал, что ты руку порезал, когда мы бежали, — она перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидел странный блеск. — она мягко скользнула направлением взгляда к моей руке. — Болит? — её голос выдавал хрипотцу, а лицо приобрела виноватый характер. Будто она винила себя, считала, что моя пролитая кровь — это её заслуга. — Нет. — только и смог выдавить из себя. Почему то, только от одной мысли что Катя винит себя в моём ранений вызывала отторжение и неприязнь. Будто я только ради неё готов так собой жертвовать. Будто только она удостоилась такой почести. Я мотнул головой разгоняя дурацкие мысли. — Ты какой-то молчаливый… — Катя слегка наклонила голову, заглядывая в мой глаза. Заискивая ответ в них. Под этими глазами мне стало неуютно, словно змея выбрала меня в качестве цели, своей охоты. — А о чём нам говорить? Мы и до этого особо не общались, вряд ли и сейчас найдется тема для разговора. — я хотел огородиться от неё, вся идея прийти к ней и наладить контакт показалась мне совершенно глупой. И на что же я надеялся? — Да… я помню. — Катин голос пошел трещиной, она безвольно опустила голову на бок. — Я...я хотела бы извиниться...за все. — ей тяжело давались эти слова. Словно ей…стыдно? — Я неправильно себя вела по отношению к тебе, портила тебе жизнь, распускала слухи. Слухи про безобидного новичка, приехавшего в нашу глушь. Хотя прекрасно понимала как тяжело тебе на новом месте. — её трясло от признания, не мне, а самой себе. В её неправоте, что она не любимица школы, а ядовитая змея. Единственный звук, нарушавший тишину, был мерный гул старого холодильника в коридоре. Лунный свет падал на лицо Кати, делая её похожей на фарфоровую куклу, которую кто-то небрежно швырнул и забыл. — Но, несмотря на всё это, ты спас меня, — прошептала она, и её голос сорвался. Её взгляд был прикован ко мне, к моему лицу, к моей забинтованной руке. В этом взгляде больше не было ни капли той высокомерной, холодной стервы, которая правила классом. Сейчас передо мной сидела просто перепуганная девочка, которая поняла, что мир состоит не только из сплетен и красивых платьев, но и из боли, грязи и смерти. — Я, возможно, не заслужила этого... — продолжила она, и я увидел, как дрожат её пальцы, комкающие край больничного одеяла. — После всего, что я наговорила... После того, как я смеялась над тобой... Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду. — Прости меня, пожалуйста. Эти три слова повисли в воздухе. Я смотрел на неё и чувствовал странную смесь жалости и отвращения. Мне хотелось уйти. Хотелось забыть о её существовании, вернуться в свой мир, где есть только я, Оля и моя тайна. Но это тоже было неправильно. — Прощаю, — сказал я глухо. Катя вскинула голову, и в её глазах мелькнуло удивление. Она явно ожидала чего угодно: упрёков, злорадства, презрения. Но не этого простого, короткого слова. — Правда? — выдохнула она. — Правда. — принимая дружелюбную улыбку я продолжил —Мы оба там были, Катя. Мы оба видели, что там... После такого глупо держать старые обиды. Это мелко. Она кивнула, быстро вытирая слёзы здоровой рукой. — Тогда скажи мне пожалуйста, кто она? Я напрягся. — Кто? — Лиса, — выдохнула Катя Она сглотнула, и я увидел, как дёрнулось её горло, словно слова застряли там колючим комом. Катя больше не отводила взгляд. Теперь она смотрела на меня в упор, и в её глазах не было вопроса — только пугающая, холодная уверенность. — Ты знаешь её, Петров, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Ты назвал её по имени. Там, в гараже. Я замер. Рука невольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Отпираться было бессмысленно — Катя была сплетницей, но никогда не была дурой. У неё была память, как у магнитофонной пленки. — Знаю, — выдавил я неохотно, стараясь говорить ровно. Катя подалась вперёд, вцепившись пальцами в край одеяла. — Кто она? — Она... она на нашей стороне, — я попытался вложить в эти слова максимум уверенности, хотя сам до конца в это не верил. — Она не будет вредить. Она помогла нам. — Помогла?! — Катя почти взвизгнула, но тут же понизила голос, опасливо покосившись на дверь. — Ты в своём уме? Это чудовище! Монстр! Она разорвала верёвки когтями! Откуда ты знаешь, что она не играет с нами, как кошка с мышкой? Что она не оставила нас "на потом"? Её лицо исказилось от страха и гнева. — Она спасла нас, Катя! — парировал я жестче, чем собирался. — Если бы она хотела нас убить, она бы сделала это там же. Вместе с... остальными. Но мы здесь. Мы живы. Благодаря ей. Катя замолчала. Она резко отвернулась к окну, кусая губы. Её плечи мелко дрожали. Прошло, наверное, с полминуты в тяжёлой, вязкой тишине, прежде чем она заговорила снова. Её голос звучал глухо, будто из-под подушки. — Это была она. Я нахмурился. — Она? Кто? Катя медленно повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Это были слёзы бессилия и стыда. — Это она выманила меня из квартиры, — прошептала она. — голос Кати стал глухим, безжизненным. — Я... я думала, это ты, Антон.. – Я была дома, и вдруг услышала голос с улицы. Твой голос, Петров. У меня похолодело внутри. — Мой? — Да! — она всхлипнула. — Точь-в-точь. Ты звал меня с улицы. Кричал: «Катя, выходи, провожу тебя до школы!». Я, как дура, повелась... Думала, ты смелости набрался. Вышла. Она зажмурилась, словно заново переживая тот момент. Эти слова давались ей с трудом, словно она выплевывала битое стекло. — А там... там стоял ты. В той же куртке, в очках. Улыбался так... странно. Поманил меня за собой. И мы пошли. Я заметила что направлялись мы не в школу, и спросила тебя: «Куда ты меня ведешь?». А ты молчишь. Катя судорожно вздохнула. — Мы отошли от дома, к лесу. И тут ты остановился, резко так. Я тебя за плечо трогаю, а ты... Она повернула ко мне лицо, искаженное ужасом воспоминания. — Ты начал меняться. Прямо на глазах. Лицо вытянулось, зубы полезли, шерсть... И голос... Голос стал другим. Женским. Лающим. Она засмеялась, Антон. Она смеялась твоим голосом, пока превращалась в эту рыжую тварь. Она сжалась в комок на кровати. — Это была она, Петров. Твоя "подруга". Она притворялась тобой. Она говорила твоим голосом. А теперь скажи мне еще раз, что она на нашей стороне. Я молчал. Слов не было. Алиса. Моя Алиса. Она использовала мой голос, моё лицо, чтобы заманить Катю в ловушку. Чтобы скормить её мясорубке. Но как ? — Она... — начал я и запнулся. — Она чудовище, — закончила за меня Катя, глядя в стену. — Это было до, — перебил я её твёрдо. — Сейчас она изменилась. Катя подскочила на кровати, будто её ударило током. Одеяло слетело на пол. Я инстинктивно вскочил со стула, отступая на шаг. В её глазах больше не было страха — только ярость. — Изменилась?! — взвизгнула она, наступая на меня. — Ты себя слышишь, Петров? Она меня в лес утащила! Она меня чуть на фарш не пустила! А ты её защищаешь? Почему?! Она тебе что, дорога? Родственница? — Все меняются! — парировал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — И я не позволю её оскорблять. Она вытащила нас из того ада, Катя! Она спасла твою шкуру, когда тебя уже засасывало в мясорубку! И вместо того, чтобы сказать спасибо, ты её грязью поливаешь? Здесь что-то не сходится, она мне что-то недоговаривает. Я шагнул к ней, глядя в глаза: — И вообще... А зачем ты ко мне вышла? Если я тебе так противен, если я для тебя "животное" и "урод"? Зачем ты побежала за мной в лес, а? Катя замерла. Её рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Она смотрела на меня с таким выражением, словно я только что ударил её по лицу. Шок сменился чем-то другим — болезненным, отчаянным. — Я... — она сглотнула, и из её глаз снова брызнули слёзы, но теперь от бессилия. — Я люблю тебя, дурак! Эти слова повисли в тишине больничной палаты, как тяжёлый камень. Я отшатнулся. Мир на секунду качнулся. Катя? Сплетница, королева класса, главная язва школы? Любит меня? Того, кого она травила? Я отвел взгляд, не в силах смотреть на её искаженное признанием лицо. — Прости, Катя, — тихо сказал я. — Но... эти чувства не взаимны. Она ссутулилась, словно из неё выпустили весь воздух. Опечалилась, закрыла лицо руками. Но вдруг резко замерла. Её пальцы разжались, открывая глаза, в которых теперь плескалось не горе, а дикое, шокирующее осознание. Она посмотрела на меня так, будто увидела призрака. Или самого Дьявола. — Подожди... — прошептала она. — Ты её защищаешь... Ты... Она начала медленно качать головой, отступая к окну, словно я был заразен. — Нет... нет... — её голос дрожал, набирая силу. — Только не говори мне, что... Я не стал ничего говорить. Я не стал оправдываться или объяснять. Я просто развернулся и пошёл к выходу. — Ты…ты любишь её?! — прошипела она мне в спину. Это было не вопрос. Это был приговор. Я взялся за ручку двери. — Ты... больной... Петров... — медленно, с нажимом, с какой-то ядовитой смесью злости и бесконечной печалью произнесла она. Потянул её на себя. — Стой! Антон! – с отчаянием произнесла Катя – Не уходи… пожалуйста — продолжила с печалью в голосе. Но я не обернулся, и не остановился, Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь, отрезая себя от её правды. До моего разума стало доноситься, как за дверью были слышны тихие всхлипы. Больной. Да. Я шёл по темному коридору больницы, и каждый шаг отдавался болью в руке. Заходя в палату, я почувствовал, как было темно и душно. Я подошёл к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, но не успел коснуться шпингалета. Тук! В стекло мягко ударился снежок, рассыпавшись белой кляксой. Я вздрогнул. Второй этаж. Кто мог докинуть? Я прильнул к холодному стеклу, вглядываясь в больничный двор, освещённый единственным фонарём. Там, внизу, на фоне сугробов, стояла маленькая фигурка в рыжей шубке. Алиса. Она заметила меня. Помахала рукой в варежке — весело, задорно, словно мы были не в больнице после кровавой бойни, а на детской площадке. А потом сделала жест: провела рукой вверх, имитируя поднятие рамы. «Открой!» Я замер. Она что, собралась лезть сюда? По водосточной трубе? Сюда, где врачи, Тихонов, где пахнет хлоркой и смертью? Но она не шутила. Она уже скинула варежки в карманы, обнажая когтистые пальцы, и, подпрыгнув, ухватилась за выступ стены. Я рванул шпингалеты. Старая краска хрустнула, рама поддалась с натужным скрипом. Морозный воздух ворвался в палату, обжигая лицо. — Ты с ума сошла! — прошипел я вниз, перегибаясь через подоконник. Но Алиса уже лезла. Ловко, быстро, цепляясь за малейшие неровности кирпичной кладки, она поднималась вверх, как рыжий паук. Её глаза в прорезях маски горели азартом. Она не боялась высоты. Она вообще ничего не боялась. Через пару секунд её рука вцепилась в край подоконника. Ещё рывок — и она, гибкая и лёгкая, влетела в палату, приземлившись на пол мягко, как кошка. Она выпрямилась, отряхивая снег с шубки, и посмотрела на меня. В полумраке маска казалась живой, улыбающейся. — Привет, больной, — прошептала она, и в её голосе зазвенели те самые колокольчики, которых мне так не хватало. — Скучал? — Скучал, — честно ответил я, и это слово сорвалось с моих губ раньше, чем я успел подумать о последствиях. Алиса не стала ждать. Она метнулась ко мне рыжим всполохом и повисла на шее, обхватив руками так крепко, что у меня перехватило дыхание. От её шубки пахнуло морозной свежестью, хвоей и тем самым, едва уловимым запахом железа, который теперь казался родным. — Я тоже! — выдохнула она в ухо, и маска ткнулась в мою щеку, жесткая и холодная. — Я думала, ты тут умрёшь от скуки. Или от страха. Она отстранилась, держа меня за плечи, и внимательно, почти по-врачебному осмотрела лицо, потом перевела взгляд на забинтованную руку. — Болит? — спросила она уже тише, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на вину. Я покачал головой. Боль была, но рядом с ней она казалась неважной, далёкой. — Заживёт. Ты как сюда добралась? Тихонов же дежурит. Алиса фыркнула и махнула рукой. — Твой Тихонов дрыхнет в дежурке, пуская слюни на протокол. А остальные... — она хищно улыбнулась под маской. — Остальные видят только то, что хотят видеть. Девочку, которая потерялась. Или кошку. Или тень. Она отпустила меня и прошлась по палате, с любопытством разглядывая казённую обстановку. Потрогала спинку железной кровати, поморщилась от скрипа. — У вас тут пахнет... безнадёгой, — заключила она. — Как в той яме, где мы... ну, ты знаешь. Она резко обернулась. — Я пришла не просто так, Антоша. Я пришла сказать тебе кое-что важное. Её тон изменился. Игривость стекла, как талая вода, обнажив под собой холодный, острый камень. — Ты думаешь, ты герой, да? — тихо спросила она, и в её голосе больше не было смешинок. Только усталость и что-то похожее на злость. — Спас принцессу, вытащил друга. Медаль тебе на шею, Антоша. Шоколадную. Она отступила к окну, глядя на тёмный двор, где метель заметала её следы. — Ты оказал медвежью услугу, — бросила она через плечо. — Всему посёлку. И себе в первую очередь. Я нахмурился. — О чем ты? Алиса резко обернулась. — А ты думал, неделя тишины была дана просто так? — Её голос зазвенел. — Ты думал, Хозяин такой добрый дедушка, что решил устроить каникулы? Нет, глупый! Неделя была, потому что запасов было много! Она шагнула ко мне, загибая пальцы в перчатке. — Семен. Катя. Бяша. Вова... ну, то, что от него осталось. Этого должно было хватить. Надолго. Мы бы спали. Лес бы спал. Она подошла вплотную, и её шёпот обжигал моё лицо. — Но ты их вытащил. Ты забрал еду со стола. И теперь тарелка пуста. А голод... голод никуда не делся. Он стал только злее. Алиса схватила меня за плечи, мягко, но крепко. Заставляя смотреть в её огненные глаза — Хозяин в бешенстве, Антон. Он больше не хочет ждать. Он приказал всей стае... — она запнулась, словно слова давались ей с трудом, — ...всей стае выйти на охоту. Не я одна. Волк, Медведь, Сова... Все. Каждый должен принести по одному ребёнку. Она отпустила, я отшатнулся, ударившись спиной о стену. — Когда? — прошептал я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — В ближайшие двое суток, — отчеканила Алиса. — Двое суток, чтобы наполнить Гараж. Иначе Хозяин начнёт жрать нас самих. Я сполз по стене. В голове шумело. Хотел спасти двоих — а обрёк на смерть четверых? Пятерых? Десятерых? Это моя вина, — билась мысль. — Я вмешался. Я нарушил порядок. И теперь вместо двух жертв будет бойня. Перед глазами поплыли лица. Смешная девочка с косичками из первого класса, которая вечно спотыкается о свои же банты. Пацаны, гоняющие мяч во дворе, чьи крики ещё вчера казались мне просто шумом, а теперь — обратным отсчётом. И Оля... Моя маленькая, беззащитная Оля, чей смех я готов защищать любой ценой. Холодный пот стекал по спине. Что я могу сделать? Один, запертый в этой стерильной белой коробке, с распоротым предплечьем, которое пульсирует в такт моему страху. Мысли лихорадочно метались, натыкаясь на одну и ту же стену. «Отдать» кого-то другого? Выбрать жертву, чтобы спасти остальных? Я на секунду представил лицо того же Ромки или даже Полины... Нет. Стоит мне один раз указать пальцем на другого человека, и я сам стану зверем. Я окончательно надену ту маску, которую Алиса считает моим настоящим лицом. Я поднял взгляд на неё. Она стояла и тяжелым взглядом наблюдала за мной, будто переживала за меня ? — Алиса, — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто. — А Хозяин... он догадался? Он знает, кто на самом деле открыл Гараж и перепилил верёвки? Алиса в ответ лишь хитро хмыкнула. В этом звуке было столько самодовольства, что мне на миг стало не по себе. Она склонила голову, и я увидел, как блеснул её единственный глаз в глубине маски. — Ты забыл, с кем говоришь, Зайчик? — пропела она, и в её голосе снова зазвенели те самые коварные колокольчики. — Я ведь лиса. А мы, лисы, рождаемся с планом «Б» в голове. Она сделала пару мягких шагов по палате, её сапожки почти не слышно цокали по линолеуму. — Я отвела от тебя подозрения, — она лукаво прищурилась и вдруг сделала виноватое лицо, которое выглядело абсолютно фальшиво. — Уж извини, Антоша, но я скинула всё на твоего дружка, на Ромку. Сказала Хозяину, что это он, обезумев от страха и злости, махал своей железкой. Ромка ведь такой предсказуемый... настоящий варвар. Уж лучше я подставлю его, чем тебя. Ты ведь… — она сделала паузу, облизнувшись, — мне нужен. Я похолодел. Ромка. Значит, теперь он под прицелом? Но Алиса не дала мне времени на возмущение. Она подошла вплотную, и я снова почувствовал тот самый запах — мороз, мандарины и её личный, дикий аромат. — И знаешь, что помогло убедить Хозяина окончательно? — она вкрадчиво понизила голос до шёпота, коснувшись моей щеки кончиками пальцев в перчатке. — Твой запах. Помнишь тот момент в лесу? Когда я... пометила тебя. Она провела пальцем по той самой линии на моей щеке, где остался след её горячего языка. — Ты пахнешь мной, Антон. Для Хозяина ты теперь — часть моей территории. Моя личная игрушка. Он почуял мой след на твоей коже и решил, что ты слишком занят тем, чтобы не сойти с ума от моей близости, чтобы решаться на такие подвиги. Для него ты — просто мой хвостик, который виляет от страха. И это... — она хихикнула, — это лучшая маскировка в мире. Она приблизилась ко мне совсем близко. Я чувствовал её тепло, которое казалось совершенно неестественным в этой ледяной, пропитанной запахом спирта больничной палате. Алиса наклонилась, её маска на мгновение закрыла от меня весь остальной мир, оставив только два янтарных глаза, мерцающих в полумраке. Она взяла меня за правую руку — здоровую, — и потянула на себя. Её хватка была властной и неожиданно сильной для такой хрупкой девчонки. Мои ноги были ватными, в голове всё еще шумело от слабости и лекарств, но я послушно поднялся, едва не уткнувшись носом в её пушистый воротник. Я стоял перед ней, покачиваясь, чувствуя себя беспомощным птенцом, выпавшим из гнезда прямо в пасть лисе. Но вместо того чтобы укусить, Алиса вдруг снова подалась вперёд. Её горячий, шершавый язык медленно прошелся по моей щеке — от скулы до самого виска. Я замер, перестав дышать. Ощущение было диким: обжигающая влага на коже, запах леса и мандаринов, и это невыносимое чувство, что меня только что снова пометили, окончательно забирая в собственность. — Не волнуйся, Хвостик, — прошептала она, и её дыхание обожгло мне ухо. Голос её звучал мягко, почти нежно, но под этой нежностью скрывалась сталь. — Мы что-нибудь придумаем. Она слегка отстранилась, любуясь делом своих рук, а я чувствовал, как след её языка остывает на морозе, превращаясь в невидимое клеймо. Клеймо, которое шептало мне: «Ты принадлежишь лесу. Ты принадлежишь мне». — Ты ведь не хочешь, чтобы другие звери добрались до твоей сестрёнки раньше нас? — Алиса игриво поправила мой больничный халат, будто это был парадный мундир. — У нас есть фора. Два дня. Для них ты — мой огрызок, моя добыча. А для меня... Она хихикнула и легонько ткнула меня кулачком в грудь. — ...для меня ты — мой единственный шанс обмануть папочку-Козла. Так что выше нос, Зайчик! Мы устроим им такое шоу, какого эта тайга еще не видела. Я смотрел в её маску и понимал, что тону. Тону в этом безумии, в этой липкой любви-голоде, и самое страшное было в том, что я не хотел спасаться. — Какой у нас план? — выдавил я, чувствуя, как возвращается та самая решимость, ради которой я исполосовал себе руку. — План? — Алиса весело подмигнула, её янтарный глаз сверкнул в прорези. — План простой: Лисичка будет хитрить, а Хвостик — помогать. Первым делом нам нужно найти Волка и Медведя. Они самые голодные, а значит — самые опасные. Если мы не «накормим» их чем-то другим... они пойдут в посёлок. А там, Антоша, слишком много вкусных детей, по которым ты так убиваешься. @ Би - 2 - Она Она нервно провела рукой по подоконнику, и тут я заметил... Её рука. Перчатка сползла. Или она забыла её надеть? Это была не человеческая рука, но и не та жуткая лапа трёхметрового монстра, что я видел вчера. Это было что-то промежуточное. Тонкие, изящные пальцы были покрыты мелкой, бархатистой чёрной шерстью, которая в лунном свете отливала синевой. А ногти... нет, это были когти. Аккуратные, острые, похожие на обсидиановые лезвия, они слегка царапали больничную краску. Я перевёл взгляд с её руки в её глаза. В них больше не было беззаботности. В них был тот самый звериный страх — страх быть пойманной в момент слабости. Я медленно поднял здоровую руку и указал пальцем на её кисть. — Позволишь? — тихо спросил я. Алиса вздрогнула и попыталась спрятать руку за спину, как нашкодившая школьница, но я был настойчив. Я не отвёл взгляда. — Позволишь? — повторил я чуть громче. Она замерла. Её плечи опустились, и вся эта бравада, вся эта маска "весёлой лисички" треснула. — Любопытный Варваре нос оторвали, — пробурчала она, но руку не убрала. — Ты ведь знаешь, что это опасно? — Знаю, — кивнул я. Алиса медленно протянула мне руку. Я осторожно коснулся чёрной шерсти. Она была мягкой, удивительно тёплой и щекотной. Я провёл пальцем вдоль фаланги, чувствуя под ней твёрдые косточки, которые казались чуть тоньше человеческих, но крепче стали. Дошёл до когтя. Он был гладким, холодным и острым, как игла. — Ты... меняешься? — спросил я, не отрывая взгляда от этой пугающей красоты. — Даже сейчас? — Я всегда меняюсь, Антоша, — прошептала она, и её голос стал грустным. — Лес не даёт нам застыть. Он лепит из нас то, что ему нужно. Когда я голодна — я монстр. Когда я сыта — я девочка. Но сейчас... — она посмотрела на свою руку с каким-то отчуждением, — ...сейчас я где-то посередине. Я наелась твоей кровью, но её было мало, чтобы уснуть, и слишком много, чтобы забыть. Она вдруг перевернула ладонь и сжала мои пальцы. Осторожно, боясь поранить когтями. — Это твоя вина, — сказала она, но в голосе не было упрёка. — Ты привязал меня к себе. Теперь я не могу просто уйти в чащу и выть на луну. Я всё время думаю о тебе. О твоём запахе. О твоём... тепле. Она поднесла мою руку к своей маске и прижалась щекой к моей ладони. Я почувствовал, как она закрыла глаза. — Ты делаешь меня слабой, Антон, — выдохнула она. — И это... самое страшное и самое прекрасное, что со мной случалось за сотню лет. Мы стояли так, держась за руки в полутёмной палате: мальчик с перерезанной веной и девочка, которая медленно превращалась в зверя. И в этот момент я понял, что готов отдать ей не только кровь. Я был готов отдать ей всё. Моё сердце колотилось в груди, отсчитывая секунды этой странной, пугающей близости, и каждый удар был как клятва. Но был один вопрос. Вопрос, который зудел у меня в мозгу с самой первой нашей встречи, который я гнал от себя, боясь ответа, но который теперь стал неизбежен. — Алиса... — начал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — За всё это время я так и не узнал главного. Она напряглась. Её когтистые пальцы чуть сжались на моей ладони, но она не отстранилась. — Кто вы? — выдохнул я. — Кто ты на самом деле? Откуда вы взялись? Алиса молчала. Она смотрела на наши сцепленные руки, на чёрную шерсть, переплетённую с бледной человеческой кожей. Казалось, она взвешивала: соврать, отшутиться, как обычно, или... рискнуть? Секунды текли густой смолой. Наконец, она подняла голову. В янтарных глазах не было привычного озорства. Там была древняя, тяжёлая тоска. — Лиса, — ответила она просто. Я моргнул. — В каком смысле? Метафорически? Дух леса? — В прямом, Антоша, — она криво улыбнулась под маской. — В самом что ни на есть зоологическом. Vulpes vulpes. Рыжая плутовка. Санитар леса. Она высвободила руку и провела когтем по подоконнику, рисуя невидимую линию. — Я не всегда была такой... двуногой. Я не всегда носила платья и знала, что такое «Макарена». Когда-то я была просто зверем. Маленьким, рыжим комком инстинктов. Её голос стал тихим, тягучим, словно она рассказывала сказку на ночь, только сказка эта была страшной. — Я жила в норе под старой елью. Я охотилась на мышей-полёвок, воровала яйца из гнёзд, боялась волков и людей с ружьями. Мой мир был прост: голод — еда, холод — тепло, опасность — бегство. Я не знала слов. Я не знала имён. Я не знала, что такое "завтра". Она замолчала, глядя в темноту за окном, туда, где шумел лес — её бывший дом. — Но лисы... мы ведь ещё и падальщики, Антон. Мы не гордые. Если охота не удалась, мы едим то, что найдём. Она повернулась ко мне, и её взгляд стал острым, пронзительным. — Однажды я нашла... падаль. В лесу. Это было зимой, такой же лютой, как сейчас. Снега было по брюхо, мыши попрятались. Я умирала от голода. И я нашла его. — Кого? — прошептал я, хотя уже догадывался. — Человека. — Она произнесла это слово без отвращения, просто как факт. — Он лежал в овраге, уже замёрзший, уже... начатый. Не знаю, кто его убил. Может, волк. Может, холод. Но череп был расколот. Алиса судорожно вздохнула, и её плечи дёрнулись. — Я была голодна. Я не понимала, что это. Для меня это было просто мясо. Спасение. Я... я выела то, что было внутри головы. Мягкое, жирное... мозг. Меня передёрнуло, но я не отвёл взгляда. — Я съела его, — продолжила она, и её голос стал похож на шелест сухой листвы. — И сначала ничего не изменилось. Я просто набила брюхо и уснула. Но потом... потом начались сны. Она коснулась своей маски в районе виска. — Лисы не видят снов, Антон. Не таких. Я видела картинки. Странные, пугающие. Огни городов. Лица людей. Слышала звуки, которые не принадлежали лесу. Я проснулась, и мир стал... другим. Она развела руки, словно пытаясь охватить этот новый, огромный мир. — В моей голове появились мысли. Не «хочу есть» или «холодно». А... «почему?». «Зачем?». «Кто я?». Это было больно, Антоша. Это было как заноза в мозгу. Я начала понимать закономерности. Я поняла, как открывать капканы. Я научилась обходить охотников. Я стала... умнее. Она посмотрела на свои руки-лапы. — С каждым куском, с каждой новой... находкой... я менялась. Мой разум рос. Он требовал большего. Он требовал формы, которая могла бы вместить эти мысли. И моё тело начало меняться вслед за ним. Шерсть преображалась, кости ломались и срастались заново. Я встала на задние лапы, потому что так удобнее смотреть на звёзды. Я отрастила пальцы, потому что ими удобнее держать... вещи. Она грустно усмехнулась. — Я стала тем, что я съела. Частично. Я обрела разум, но заплатила за это своей звериной сутью. Теперь я застряла посередине. Слишком умная для лисы, слишком дикая для человека. И этот голод... это не просто голод желудка. Это голод разума. Мне нужно есть вас, чтобы оставаться собой. Чтобы не скатиться обратно в тупую, бессловесную тьму. Алиса шагнула ко мне, и в её глазах стояли слёзы — настоящие, человеческие слёзы. — Теперь ты знаешь, — прошептала она. — Я — могильник чужих мыслей и жизней. Я — ходячее кладбище. Ты всё ещё хочешь меня спасать, Зайчик? Этот рассказ был чудовищным. Но в то же время в нём была такая пронзительная, такая безысходная логика, что мне захотелось не бежать, а выть. Она не выбирала этот путь. Она просто хотела выжить. — Хочу, — ответил я твёрдо. — Ещё больше, чем раньше. Алиса замерла, не веря своим ушам. — Ты... ты ненормальный, — выдохнула она с восхищением. — Ты абсолютно, безнадежно больной. И знаешь что? Мне это нравится. Я не отступил, хотя каждое её слово падало тяжелым камнем. В голове всё ещё не укладывалась картина: рыжая лисица, грызущая мёрзлую плоть, и эта девочка передо мной. — Но подожди, — я ухватился за мысль, как утопающий за соломинку. — Ты говоришь, что жила в норе. Охотилась на мышей. Но…откуда у тебя столько знаний? Ты цитируешь песни, знаешь про «Диснейленд», про школу. Откуда? Не в лесу же ты все это выучила? Алиса грустно, криво усмехнулась. Она провела когтем по стеклу, оставляя на изморози тонкую царапину. — Я же говорила, Антоша... — её голос стал тихим, почти шелестящим. — Когда ты ешь... ты забираешь не только мясо. Мозг — это не просто жир и белок. Это архив. Библиотека. Она постучала себя по виску пальцем в перчатке. — Вместе с кровью я пила их жизни. Их память. Это приходит вспышками, как в сломанном телевизоре. Обрывки картинок, звуков, слов... Сначала это был хаос. Калейдоскоп чужих страхов и радостей. Я не понимала, что вижу. Но со временем я научилась... складывать пазл. Раскладывать эти чужие сокровища по полочкам. Она вздохнула, и облачко пара вырвалось из-под маски. — Я узнала, что такое "любовь", съев влюблённого. Я узнала, что такое "ненависть", съев солдата. Я стала тем, что они знали. Но это было не моё. Это было краденое. Алиса замолчала, глядя на свои руки. — А потом... потом, когда я уже была в Стае, когда научилась носить эту шкуру, как платье... Мы нашли девочку. Её голос дрогнул. — Она была маленькой, глупой и очень, очень любопытной. Она заблудилась. Мы... мы её съели. Я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но заставил себя слушать. — И когда я... приняла её память... я увидела школу. Для неё это было не скучное место с партами и мелом. Для неё это был храм. Светоч. Она так хотела учиться, так хотела знать всё на свете... Алиса подняла на меня взгляд. В янтарном глазу блеснуло что-то похожее на раскаяние. — Я решила не выбрасывать это. Не дать её мечте сгнить в земле. Я решила... дожить за неё. Я научилась менять облик, натянула её лицо, как маску, и пошла в её класс. Я сидела за её партой, писала её ручкой, учила её уроки. Я впитывала знания, как губка, потому что это было единственное, что осталось от неё живого. Алиса опустила голову, и тень от её маски легла на пушистый воротник, делая фигуру маленькой и почти беззащитной. В этот момент мне показалось, что передо мной не хищник, а измученный актёр, который слишком долго играет чужую роль. — Это было странно, — продолжила она, и её голос стал совсем тихим, лишённым всякого озорства. — Каждый день я сидела среди вас, слушала про далёкие страны, про великих людей, про космос... Для той девочки школа была настоящим сокровищем, она так боялась всё это потерять. И я... я стала её тенью. Я научилась говорить как она, смеяться как она. Я принесла её тетради домой, где её ждали. Она замолчала, и в палате стало так тихо, что я услышал, как за окном бьётся о стекло сухая ветка. — Самое трудное было не в школе, — Алиса опустила голову, и её голос стал совсем тихим, надтреснутым. — Самое трудное было приходить «домой». У той девочки была только бабушка. — Повезло, что у неё была только она, — Алиса произнесла это с такой тяжестью, будто каждое слово весило тонну. — Старая, совсем ослепшая... Её разум давно превратился в труху, как старый пень. Она не заметила подмены. Она просто гладила меня по голове своими сухими руками и называла по имени. А я... — Алиса сжала кулаки так, что кожа заскрипела, — я чувствовала, как внутри меня её знания и воспоминания переплетаются с моим холодом. Я ела её суп, я спала в её кровати, а по ночам мне хотелось выть, потому что лесная кровь звала обратно в чащу. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня всё переворачивается. Эта девочка-лиса была соткана из обрывков чужих судеб. Она не просто ела людей — она крала их жизни, их несбывшиеся мечты, их маленькие радости. И она несла этот груз в одиночку. — Ты... ты всё ещё ходишь к ней? — прошептал я. Алиса резко подняла голову. В прорези маски сверкнул единственный глаз, полный невыносимой, вековой усталости. — Хожу. Пока она жива — я буду приходить. Буду играть роль её внучки, буду приносить ей чай и слушать её сказки. Это... моя искупительная жертва, если хочешь. Часть того мозга всё ещё твердит мне, что я должна быть хорошей девочкой. Я слушал её, и холод в груди разрастался, как ледяная корка на пруду. Каждое слово Алисы лишало этот мир остатков устойчивости. Сказки? Легенды? Всё это меркло перед будничным, техническим описанием того, как зверь ворует личность. Я сглотнул. Горло пересохло так, что голос прозвучал чужим, надтреснутым шепотом. Я чувствовал, что стою на пороге самой страшной тайны, за которой — только пустота и безумие. — И... кто это? — выдавил я, боясь услышать ответ. — Кто эта девочка, Алиса? Кого ты... заменила? Алиса уставилась прямо в мой глаза. В глубоких прорезях маски её взгляд стал невыносимо печальным. Она посмотрела на меня так, словно прощалась, и на её губах, я готов был поклясться, что чувствую это промелькнула слабая, надломленная улыбка. — Ты знаешь её, Антоша, — прошептала она. Она сделала паузу, а потом вдруг изменила голос. Он стал выше, чище, в нём зазвучали интонации обычной школьницы, полной робкого надежды и любопытства. — «А меня? Нарисуешь меня?» — процитировала она. Мир вокруг меня пошатнулся. Звуки больницы, завывание ветра за окном — всё исчезло. Я снова был в том забитом детьми кабинете, сразу после того, как набросал для Тихонова портрет «Заячьей губы». Я помнил тот хаос, восторженные крики одноклассников, которые внезапно увидели во мне не «очкарика», а чудотворца. Они обступили меня, совали листочки, просили... И среди них, чуть в стороне, стояла она. Василиса. Тихая девочка с кротким взглядом. Лилия Павловна ещё ласково называла её Василька. Она подошла последней, когда остальные уже разошлись, и тихо попросила нарисовать её портрет. Я тогда лишь мельком взглянул на неё, кивнул, что-то пообещал... — Василиса... — выдохнул я, прижимая ладонь ко рту. Мои ноги подкосились, и я тяжело опустился на край кровати. — Значит, её... её больше нет? — Давно нет, — Алиса снова заговорила своим обычным голосом, но в нём теперь слышалась тяжесть прожитых за двоих лет. — Она была вкусной, Антон. Но её мысли... её мечты оказались ещё слаще. Она подошла ближе, почти касаясь моих коленей полами своей рыжей шубки. — Я всегда была рядом, Зайчик. Ты даже не представляешь, как близко. Пока ты сидел на уроках и смотрел в окно на лес, я сидела за две парты от тебя и смотрела на твой затылок. Я видела, как ты рисуешь. Я видела, как ты боишься Пятифанова. Я слушала твоё дыхание, когда в классе становилось тихо. Она протянула руку и коснулась моей щеки — так нежно, что я невольно вздрогнул. — Я была «Василькой», когда нужно было прятаться среди людей. И я была Лисой, когда нужно было бежать к тебе в лес. Я наблюдала за тобой месяцами, Антон. С того самого дня, как вы приехали в этот дом. Ты был таким... другим. Таким живым. Она присела на край моей кровати, и я почувствовал, как прогнулся матрас. Вес её тела был вполне реальным, человеческим, но от этого осознания мне стало только хуже. Девочка, которая просила меня нарисовать портрет... Та тихая, незаметная фигурка в углу класса, на которую я почти не обращал внимания, — всё это время она была ею. — Ты пах заграничными красками и городским дымом, — Алиса чуть подалась вперёд, и её маска почти коснулась моего плеча. — В этом посёлке всё пахнет хвоей, старой кожей и перегноем. А ты... ты был как яркое пятно на сером холсте. Я смотрела, как ты выводишь линии в своём альбоме, и мне казалось, что твои руки крадут частички этого мира, чтобы запереть их на бумаге. Она протянула руку и провела когтем по моей тумбочке, оставляя едва заметную борозду. — Когда я съела ту девочку... Василису... я не просто получила её знания. Я получила её жизнь. У неё ведь никого не было, кроме бабушки. Совсем ослепшей, живущей в мире звуков и запахов. Бабушка звала её «своим солнышком», «своей Васющей»... И когда я пришла в их дом в её обличии, я впервые поняла, что такое «дом». Алиса горько усмехнулась. Звук был надломленным, почти человеческим. — Старуха гладила меня по волосам и говорила, что у меня стали жесткие косы. Она не видела, что её внучка теперь носит лисью маску и пахнет сырым мясом. Она просто радовалась, что «её девочка» вернулась из школы. А я сидела там, учила эти дурацкие стихи про зиму и ждала момента, когда смогу снова сбросить эту тесную человечью кожу и убежать к тебе. Я слушал её, и перед глазами стояла та самая ослепшая старушка, которая, возможно, сейчас сидит на кухне в полной темноте и ждёт свою «Васюшу» с вечерним чаем. Холодок ужаса смешивался с какой-то дикой, извращенной жалостью. Мир казался мне лоскутным одеялом, сшитым из чужой кожи. Я вспомнил сегодняшний разговор с Катей в палате этажом выше. Её дрожащие губы, её слова о том, как «я» заманил её в ловушку. — Значит... Катю всё-таки ты выкрала? — мой голос прозвучал почти бесцветно. Алиса на мгновение замерла, её пальцы вцепились в край моей кровати. Я услышал, как в её горле зародился низкий, недобрый звук, но он быстро сменился тяжелым, почти человеческим вздохом. — Она меня бесила, Антоша, — прошипела она, и в её янтарном глазу вспыхнула холодная искра. — Бесила до зуда под шкурой. Особенно тогда, в школе... когда она обливала тебя своей ядовитой слюной, когда клеветала на тебя перед всеми, называла «животным». Алиса подалась ко мне, её маска почти коснулась моего лица. — Она не имела права, — в её голосе смешались ярость и странная, болезненная печаль. — Только я могу называть тебя Зайчиком. Только я могу тебя кусать. А она... она просто возомнила себя хозяйкой положения. Я хотела, чтобы она замолчала. Навсегда. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Она защищала меня? Или просто устраняла конкурентку? — Но почему ты прикинулась мной? — спросил я, глядя в бездну её глазниц. — Зачем нужно было использовать моё лицо? Алиса отстранилась и вдруг тихо, горько рассмеялась. В этом смехе я уловил нотки, которые раньше не замечал — в них была зависть, такая острая, что она, казалось, резала воздух. — Ты ведь и сам уже знаешь ответ, Хвостик, — она склонила голову набок, и её маска приобрела какое-то жалобное выражение. — Катя... эта глупая, спесивая девчонка... она ведь была в тебя влюблена. До беспамятства. Алиса провела когтем по моей руке, едва касаясь ткани халата. — Поверь, — продолжила она с едва заметной дрожью в голосе, — не было приманки надежнее. Стоило мне позвать её твоим голосом, стоило пообещать, что «ты» хочешь поговорить с ней наедине — и она побежала за мной как дрессированная собачонка. Она была так счастлива в ту секунду, так ослеплена своей маленькой человечьей любовью, что не замечала ничего вокруг. Она замолчала, и мне показалось, что Алиса на мгновение сама запуталась в чужих чувствах, которые она поглотила. — Я видела её сердце, Антон. Оно колотилось так быстро, когда я обернулась к ней твоим лицом. А потом... — Алиса хищно оскалилась, и этот оскал был полон боли. — Потом оно почти остановилось от ужаса, когда моё лицо начало «плыть». Я закрыл глаза, пытаясь отогнать образ Кати, зовущей меня на помощь в темном лесу. — Ты ревнуешь? — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успел себя остановить. — Ревность — это для людей, — отрезала она, но я видел, как дрожат её когтистые лапы. — Я просто не люблю, когда на мою собственность претендует кто-то ещё. Она замолчала, и в палате воцарилась такая тишина, что было слышно, как мороз за окном сковывает ветки деревьев. Её силуэт на фоне луны казался изломанным и чужим. Она медленно повернула маску ко мне, и её голос прозвучал совсем тихо, без привычного вызова, почти беззащитно: — Ты теперь меня ненавидишь, да? За Катю... за то, что я сделалa? Я глубоко вздохнул, чувствуя, как утихает буря внутри. Гнев и шок отступили, оставив место странной, кристально чистой ясности. Я посмотрел на неё — на это существо, которое воровало жизни и знало вкус человеческого мозга, но которое сейчас дрожало от страха перед моим ответом. — Нет, Алиса, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Не ненавижу. — Ты можешь говорить что угодно про «мясо» и «собственность». Но в конечном итоге... там, в Гараже, ты выбрала нас. Ты спасла Катю. Ты спасла Ромку и Бяшу. Ты пошла против воли Хозяина ради меня. Разве я могу ненавидеть ту, кто подарил нам жизнь? Алиса замерла. Я увидел, как её янтарные глаза в прорезях маски увлажнились и засияли — она улыбалась глазами, и эта улыбка была искреннее любой человеческой. Казалось, она всю вечность ждала именно этих слов, этого оправдания своей «слабости». — Спасибо, — прошептала она. В следующее мгновение она вплотную прижалась ко мне. Её руки обхватили меня за талию, а за спиной я почувствовал что-то пушистое, тяжелое и удивительно теплое. Она обвила меня своим хвостом, замыкая нас в кокон из меха и запаха мандаринов. Это было похоже на объятия зверя, который наконец-то нашел свою стаю. Так мы просидели несколько секунд. Затем она неохотно отстранилась и легонько подтолкнула меня на матрас кровати. — Всё, Хвостик, хватит нежностей, — её голос снова обрел привычную командную звонкость. — Сиди в больнице и выздоравливай. Тебе нужно мясо на костях, а не только в пакетах. Ешь эти свои невкусные каши и слушай врачей. Она вскочила на подоконник, поправляя капюшон своей оранжевой шубки. В свете луны её маска казалась совсем бледной, а янтарный глаз светился холодным, почти неземным огнём. — Я что-нибудь придумаю, — бросила она, и в её голосе смешались уверенность хищника и тихая тревога. — Волк и Медведь ворчат, но пока они слушают меня. Я приду завтра ночью, Антоша. Принесу новости. Я подошёл к ней опираясь здоровой рукой на подоконник. Она замерла, вцепившись когтями в деревянную раму, и её тон внезапно стал ледяным, лишившись всякой игривости. Это было не просто предупреждение — это был приказ, пропитанный первобытным страхом. — И слушай меня внимательно, Зайчик. Сиди здесь. В этих белых стенах, под надзором своих докторов. Не смей соваться в лес. И заклинаю тебя — забудь дорогу к тому месту, где стоял Гараж. Алиса наклонилась к самому моему лицу, так что я почувствовал морозное дыхание, исходившее от маски. — Он — не то, чем кажется, Антон. Это не просто кусок железа. Это проход. Дверь на ту сторону. И если он учует твою слабость... если он учует твою кровь так близко... он не просто тебя убьёт. Он заберёт твою душу, и ты будешь вечно кричать в пустоте, как те, кто был там до тебя. Понял? Я молча кивнул, хотя внутри всё протестовало против этого вынужденного бессилия. — Вот и умница, Хвостик, — она снова стала прежней Алисой. Спрыгнув на карниз, она на мгновение обернулась. Поднесла когтистую лапку к губам маски, послала мне быстрый воздушный поцелуй и, грациозно спрыгнув вниз, растворилась в серебристом мареве снегопада. Я долго смотрел в окно, видя лишь, как рыжее пятно мелькает на краю двора, а затем окончательно исчезает за плотной стеной чёрных сосен. Я закрыл окно и прислонился лбом к холодному стеклу. Рука под бинтами отозвалась резкой пульсирующей болью, словно напоминая о цене моей «победы». «Сидеть и ждать? — горько подумал я. — Просто лежать здесь, пока она рискует шкурой, исправляя мои же ошибки?» Чувство вины жгло сильнее, чем разрез на предплечье. Это я вытащил Катю и Бяшу. Это я нарушил баланс, который лес выстраивал десятилетиями. И теперь Алиса, которая только начала вспоминать, каково это — быть человеком, вынуждена лгать своему Хозяину и усмирять голодную Стаю. Нет. Я не смогу. Слова мамы о событиях тридцатилетней давности, признание Тихонова, — всё это сплеталось в один тугой узел. Ответы не лежали в лесу, они прятались в истории этого проклятого места. «Завтра я выпишусь, — решил я, сжимая здоровый кулак. — Чего бы мне это ни стоило. Совру, что чувствую себя прекрасно, подкуплю медсестру или просто сбегу через окно, как это сделала она». Мне нужно было в поселковый архив. Старые газеты, записи краеведов, отчеты о несчастных случаях — где-то там должно быть объяснение. Бабушка что-то знала. И если я хочу спасти Алису от её собственной природы, а свою семью — от аппетита Хозяина, мне нужно найти то, что тридцать лет назад помогло моей матери вернуться домой. Я лёг в кровать, но сон не шёл. В темноте палаты мне всё виделись черный очертания Гаража — двери, которые ждали своего часа, чтобы снова открыться. Но на этот раз я приду туда не как жертва. Я приду с правдой.