05 Глава – Заячья удача

Утро ворвалось в палату серой, промозглой хмарью. Сквозь мутное стекло пробивались лучи скупого солнца, не даря ни тепла, ни надежды. Я открыл глаза за секунду до того, как в коридоре загремела тележка с завтраком. Левая рука ныла тупой, привычной болью — моя персональная «напоминалка» о договоре с дьяволом в рыжей шубке. Лежать и ждать я больше не мог. Каждая минута, проведенная в этих стенах, казалась предательством. Там, в лесу, Алиса отбивалась от голодной Стаи, врала Хозяину и рисковала своей шкурой, пока я тут жую больничную кашу. «Хватит, — сказал я себе, сбрасывая одеяло. — Время детских игр кончилось. Пора узнать, во что на самом деле вляпалась наша семья». Мамин рассказ о событиях тридцатилетней давности не давал мне покоя. Она сказала, что бабушка их спасла. Что она «знала, как договориться». Но что она могла предложить лесу взамен? И почему мы, спустя столько лет, вернулись именно в этот дом, словно привязанные невидимой нитью? Ответы должны быть в бумагах. В сухих, официальных отчетах, в старых картах, в записях о наследстве. В местном архиве. Я быстро оделся. Свитер скрыл бинты, но каждый раз, продевая руку в рукав, я морщился. Ничего. Главное — выбраться отсюда. Я вышел в коридор. В нос ударил запах манной каши и хлорки. У поста медсестры толпились старушки в халатах, обсуждая погоду и цены на лекарства. Я подошел к стойке регистратуры. За стеклом сидела полная женщина в белом колпаке, та самая, что вчера пустила меня к Кате. Она что-то писала в толстом журнале, шевеля губами. — Извините, — кашлянул я, стараясь звучать как можно увереннее. — Мне нужно выписаться. Женщина подняла на меня глаза, поверх очков. — Петров? — она нахмурилась. — Куда собрался? Тебе врач постельный режим прописал. Минимум неделю лежать. У тебя кровопотеря, мальчик, ты белый как простыня. — Мне лучше, — соврал я, стараясь не шататься. — Честно. Рука почти не болит. А дома... дома стены лечат. Мама волнуется, места себе не находит. Я не могу здесь больше. Она скептически хмыкнула. — Все вы так говорите. А потом вас на «Скорой» обратно привозят. — Пожалуйста, — я вложил в голос всю свою мольбу. — Я обещаю, что буду лежать дома. И на перевязки буду ходить в поликлинику. Просто отпустите меня. Медсестра вздохнула, глядя на меня с какой-то материнской жалостью. Видимо, мои синяки под глазами и несчастный вид подействовали. — Ох, горе луковое... — проворчала она, доставая бланк. — Ладно. Под расписку. Если что случится — я не виновата. Пусть родители потом не жалуются. Она протянула мне листок и ручку. — Пиши: «Отказываюсь от госпитализации, претензий не имею». И подпись. Я схватил ручку. Пальцы дрожали, но я вывел нужные слова. Это был мой билет на свободу. — Иди, — махнула она рукой, забирая листок. — И смотри у меня, Петров. Чтобы никаких приключений. — Никаких, — пообещал я, пряча руки в карманы. Выйдя на крыльцо больницы, я глубоко вдохнул морозный воздух. Свобода пахла снегом и угольным дымом. Но вместо радости я почувствовал тяжесть. У меня было дело. Поселковая администрация, где располагался архив, находилась в центре, в старом кирпичном здании с флагом над входом. Идти было недалеко, но каждый шаг давался с трудом — слабость накатывала волнами. Я должен был найти всё: дарственные на дом, документы на землю, старые газеты, списки жителей... Всё, что могло связать мою бабушку, мою маму и этот проклятый лес. Где-то там, среди пыльных папок, лежала разгадка. И, возможно, способ спасти нас всех. Я натянул шапку поглубже и шагнул в метель.

***

Шагая по скрипучему снегу, я кутался в шарф, но холод пробирался не снаружи, а изнутри. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного и того же: Алиса. Её признание в больничной палате не выходило у меня из головы. Обычная лиса... Зверь, который попробовал запретный плод — человеческий разум — и был проклят этим знанием. Это звучало как страшная сказка, но в её голосе было столько боли, столько усталости, что не поверить было невозможно. Она не родилась монстром. Она стала им, чтобы выжить, чтобы понять этот огромный, сложный мир, который вдруг открылся ей во всей своей пугающей красоте. И чем больше я думал об этом, тем страннее мне становилось. Вместо отвращения я чувствовал... тепло. Странное, щемящее тепло в груди. Я влюблялся все больше и больше. С каждым её словом, с каждым её поступком — даже самым жутким — я падал в эту пропасть всё глубже. Я видел не чудовище в лохмотьях кожи. Я видел одинокую, потерянную душу, которая отчаянно цепляется за остатки чужой человечности, потому что своей у неё никогда не было. Она менялась. Я видел это. Там, в Гараже, когда она встала между нами и Козлом... Это был не просто каприз, как она пыталась меня убедить. Это был выбор. Выбор не убивать. Выбор спасти. Она пошла против своей природы, против голода, против самого Хозяина — ради нас. Ради меня. «Может быть, — подумал я, улыбнувшись в шарф, — может быть, она не такая уж и безнадёжная. Может, в ней больше человека, чем во многих людях, которых я знаю». Мои мысли перескочили на более лёгкую волну. Детское любопытство, которое, казалось, должно было умереть после всех этих ужасов, вдруг подняло голову. А сможет ли она... превратиться обратно? В настоящую, обычную лисичку? Без маски, без шубки, без человеческой речи? Просто маленький рыжий зверёк с пушистым хвостом. Я вдруг вспомнил тот день в лесу, когда меня прессовала банда Ромки. Когда Семён собирался меня избить. Я тогда был в панике, но краем глаза заметил движение за деревом. Рыжее пятно. Лисица. Она стояла там и смотрела. И мне показалось — нет, я был уверен! — что она улыбалась. Именно она тогда подсказала мне те слова про «свинью», которые вывели Семёна из себя. Голос звучал прямо в голове, но тело... тело было звериным. Значит, может! Я представил, как попрошу её об этом. — Алиса, — скажу я, — а покажи фокус? Превратись в лисичку. Не в монстра, не в девочку, а в настоящую. Согласится ли она? Или обидится, скажет, что я держу её за цирковую зверушку? «Оля была бы в восторге, — подумал я, и сердце кольнуло нежностью. — Она ведь так мечтает увидеть "лисичку". Настоящую, живую. Погладить её, угостить чем-нибудь вкусным...» Если бы Алиса согласилась... хотя бы на минуту... Это было бы чудо. Маленькое, безопасное чудо посреди этого кошмара. Я так погрузился в эти мечты, что не заметил, как дошёл до центра посёлка. Здание администрации выросло передо мной, серое и угрюмое, возвращая меня с небес на землю. Пора было искать ответы. Ради Алисы. Ради Оли. Ради того, чтобы однажды мы могли просто смотреть на лису и не бояться, что она откусит нам голову. Я толкнул тяжёлую деревянную дверь, и та поддалась с недовольным, протяжным стоном, словно старик, которого разбудили посреди ночи. Внутри пахло пылью, сухой бумагой и застывшим временем. Этот запах был густым, плотным, его можно было резать ножом. Казалось, я вошел не в здание, а в гигантскую черепную коробку, где вместо извилин — стеллажи, а вместо мыслей — пожелтевшие страницы с печатями. Архив. Здесь, в этих картонных папках, спала память всего посёлка. Спящие тайны, забытые грехи, рождения и смерти — всё было спрессовано в аккуратные стопки. Это место напоминало мне древний склеп, где вместо костей хранятся судьбы. Или, может быть, библиотеку Вавилона, только вместо мудрости здесь была спрятана бюрократическая тоска и чьи-то давно истлевшие надежды. Тишина здесь была особенной. Не такой, как в лесу — хищной и настороженной. Это была тишина кладбища. Тишина, которая давит на уши и заставляет говорить шёпотом. Я прошел по скрипучему паркету к стойке. За ней, словно страж у врат в царство теней, сидела сухонькая старушка в вязаной шали. Она что-то вязала, спицы в её руках мелькали с невероятной скоростью, выстукивая ритм: цок-цок-цок. — З-здравствуйте, — мой голос прозвучал слишком громко, и я невольно сжался. Старушка подняла голову. Её глаза за толстыми линзами очков казались огромными, как у той самой совы, что пугала Олю. — Здравствуй, милок, — проскрипела она. — Чего шумишь? Здесь тишину уважают. — Простите, — я понизил голос. — Я... мне нужно найти кое-какие документы. На мою семью. Она отложила вязание и поправила очки. — На семью? А ты чей будешь? Не местный, поди? — Петров, — сказал я. — Мы недавно переехали. В дом... в дом у леса. Глаза старушки сузились. — А-а-а, в «тот самый», — протянула она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на сочувствие пополам с неприязнью. — Слыхала, слыхала. — Мне нужно узнать про дом, — я решил не ходить вокруг да около. — Про землю. И про... про тех, кто там жил раньше. — Раньше? — она хмыкнула. — Раньше там твоя бабка жила, раз ты Петров. Только фамилия у неё другая была. — Да, — кивнул я. — Мне нужно найти документы по девичьей фамилии моей матери. Я назвал фамилию. Старушка замерла. Её пальцы, только что такие ловкие, дрогнули. Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, словно пытаясь разглядеть во мне черты тех, кого она знала много лет назад. — Ишь ты... — пробормотала она. — Давненько этой фамилии тут не слышали. Ну, что ж... Порядок есть порядок. Она кряхтя слезла со стула и пошаркала к массивным шкафам, уходящим в темноту коридора. — Жди здесь, — бросила она через плечо. — Это в старых описях искать надо. В самых дальних. Там, где пыль вековая лежит. Я остался один у стойки, слушая, как где-то в глубине здания капает вода и как бьётся моё собственное сердце, отсчитывая секунды до встречи с прошлым. Пока старушка шаркала где-то в недрах стеллажей, мои мысли, словно привязанные невидимой резинкой, метнулись обратно в лес. К Гаражу. Я снова видел, как его стены плывут, теряя форму, как металл становится мягким, будто тесто. Как пространство внутри вытягивается в бесконечную кишку, ведущую в никуда. Это было не просто помещение. Это была воронка. Слова Алисы всплыли в памяти ледяным эхом: «Это проход. Дверь на ту сторону». На какую сторону? В тот момент, когда мы с Ромкой пытались спасти ребят, мне казалось, что Гараж — это просто ловушка, гигантский механический желудок. Но сейчас... сейчас я вспомнил ощущение тяги. Не физической, а какой-то другой. Словно само пространство пыталось засосать нас внутрь. Словно тот мир, что был там, за гранью, был голоден до нашей реальности. «Он открывался, чтобы впустить нас, — подумал я, и холод пробежал по спине. — Или чтобы выпустить что-то оттуда?» Может быть, этот Гараж — это шрам? Место, где грань между мирами истончилась настолько, что они начали смешиваться? И Хозяин Леса — это страж этого прохода? Или... его привратник? Мысли путались, наслаивались одна на другую, рисуя картины одна страшнее другой. Я вспомнил исчезновение Гаража. Он не уехал. Он растворился. Ушел туда, откуда пришел. На ту сторону. — Вот, нашла, — скрипучий голос вырвал меня из задумчивости. Я вздрогнул. Передо мной снова стояла старушка. В руках она держала толстую, потрёпанную папку, перевязанную бечёвкой. От папки пахло плесенью и чем-то сладковатым — старым клеем. — Давненько эти бумаги света белого не видели, — проворчала она, сдувая пыль с обложки. — Думала, уж и не найду. Ан нет, лежат, голубчики. Она развязала бечёвку и раскрыла папку. — Тут всё, что есть, — она постучала узловатым пальцем по пожелтевшим листам. — Родословная. Выписки из метрических книг. И вот... самое главное. Она вытащила плотный, сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. — Купчая на землю. И план участка. Ещё дореволюционные, почитай. Твои предки, милок, тут испокон веков жили. Корни пустили глубоко. Я с трепетом коснулся бумаги. Она была шершавой и хрупкой. Чернила выцвели, но витиеватый почерк всё ещё можно было разобрать. — Спасибо, — выдохнул я. — Смотри, не порви, — строго сказала старушка. — Это история. Её беречь надо. А то забудешь, кто ты есть, и сгинешь, как... — она осеклась, покосившись на меня, — ...как многие тут. Я кивнул и углубился в чтение, чувствуя, как с каждой строчкой открывается дверь в прошлое, которое было страшнее любого леса. Я сел за массивный дубовый стол, отполированный локтями десятков посетителей до матового блеска. Свет настольной лампы выхватил из полумрака строки, написанные выцветшими чернилами. Буквы плясали перед глазами. Я читал, продираясь сквозь «яти» и «еры», сквозь сухой канцелярский язык прошлого века. Земля переходила из рук в руки, как эстафетная палочка. От прадеда к деду, от деда к... Имена, даты, площади в десятинах и саженях. Скучная летопись крестьянского быта. Кто-то строил амбар, кто-то делил надел с братом, кто-то закладывал имущество в банк. Ничего необычного. Никаких упоминаний о проклятиях, лесных духах или сделках с дьяволом. Я листал страницу за страницей, чувствуя нарастающее разочарование. Неужели я ошибся? Неужели здесь нет ответов? «Может, мама права? — мелькнула предательская мысль. — Может, надо просто уехать и забыть?» Я дошёл до документов советского периода. Справки из сельсовета, акты о приватизации. Всё чинно, благородно. И вот, самый последний лист. Свидетельство о праве на наследство. Дата — тридцать лет назад. Тот самый год. «Наследник: *** (моя бабушка)». Я скользнул взглядом ниже. Строка о передаче прав собственности. И тут моё сердце пропустило удар. Рядом с подписью бабушки, в графе «Совладельцы» или «Иные претенденты», стоял жирный, чернильный прочерк. А сбоку, мелким, убористым почерком, словно кто-то хотел спрятать эти слова, было приписано: «Претензий не имеем». Не «не имеет». Не в единственном числе. «Не имеем». Кто это — «мы»? Первая мысль была самой простой и логичной: родственники. Неужели у бабушки были братья или сёстры, о которых мы не знали? Дяди, тёти, кто-то, кто мог претендовать на этот старый дом у леса? Я потянул к себе лист с родословной. Древо нашей семьи ветвилось на пожелтевшей бумаге, уходя корнями в глубь веков. Имена, даты рождения, даты смерти... Я вел пальцем по линиям, словно по дорогам на карте. Прапрабабушка... Прадед... Вот. От линии прапрабабушки отходила ещё одна ветвь. Тонкая, едва заметная чернильная ниточка, которую я сначала принял за случайную помарку. Она уходила в сторону, формируя параллельную семью. Я проследил за ней взглядом. Имена были мне незнакомы. Какие-то крестьяне, мещане... И вдруг мой палец замер. На том же уровне, где было вписано имя моей бабушки, на соседней ветке значилось: «Харитон». Фамилия была другой, но имя... Имя резануло слух. Харитон. Дед Полины. Тот самый «краевед», о котором она столько рассказывала. Я моргнул, не веря своим глазам. Выходило, что этот старик — двоюродный брат моей бабушки. Кровный родственник. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как голова идёт кругом. Почему никто об этом не говорил? Почему мама ни разу не обмолвилась, что в этом посёлке у нас есть родня? Неужели они поссорились? Или... или это тайна, которую хранили намеренно? Или она вообще не знала? «Харитон что-то знает, — пронеслось в голове. — Он точно знает. Не зря он собирает эти легенды, не зря Полина говорила, что он странный». А потом меня накрыло другой мыслью, от которой я невольно, нервно хмыкнул. Полина. Получается, она... моя троюродная сестра? Или четвероюродная? В любом случае — родня. Ирония ситуации была убийственной. Я вспомнил свои неловкие попытки ухаживания, ревность к Ромке, мечты о том, как мы гуляем за ручку... Выходит, у нас бы всё равно ничего не вышло. Инцест — дело такое, даже в сказках не приветствуется. Судьба, похоже, имеет извращенное чувство юмора. Но сейчас это было неважно. Важно другое. Харитон. Мне нужно поговорить с ним. Если он родственник, если он жил здесь всю жизнь и знает местные предания... Он может быть ключом. Может быть, он знает, как расторгнуть этот договор. Или как обмануть Лес. «К Полине, — решил я, вскакивая со стула. — Нужно найти её. Попросить, чтобы она познакомила меня с дедом. Придумаю какой-нибудь предлог... Скажу, что увлекаюсь краеведением. Или что хочу узнать историю дома». Я взглянул на часы, висящие над входом в архив. Стрелки неумолимо ползли к двум часам дня. Прошло уже пару часов. Я и не заметил, как пролетело время за чтением этих пыльных бумажек. Уроки в школе вот-вот закончатся. Полина скоро пойдет домой. Я сгреб документы в охапку, кое-как запихнул их обратно в папку и вернул старушке. — Спасибо! — бросил я на ходу. — Нашёл, что искал, милок? — прищурилась она. — Нашёл, — крикнул я, уже толкая тяжелую дверь. — Даже больше, чем искал! Я выскочил на улицу и побежал в сторону школы, молясь, чтобы успеть перехватить Полину до того, как она уйдет. У меня было много вопросов к дедушке Харитону. И, кажется, пришло время их задать.

Дорога до школы превратилась в полосу препятствий для моего воспаленного мозга. Я нёсся по сугробам, а в голове крутилась одна и та же пластинка: как, чёрт возьми, начать этот разговор? «Привет, Полина! Слушай, тут такое дело... мы, оказывается, родственники! Круто, да? А можно я с твоим дедом поболтаю о семейных проклятиях?» Идиот. Просто клинический идиот. «Полина, здравствуй. Я тут в архиве копался... Нет, слишком подозрительно. Полина, я вдруг воспылал любовью к истории родного края, познакомь с дедушкой?» Уже лучше, но всё равно звучит фальшиво. Я мотнул головой, отгоняя эти мысли. «Придумаю на ходу, — решил я, перепрыгивая через намёты. — Как Алиса. Она вон какие кренделя выписывает, на лету сочиняет. Ей бы книжки писать, а не...» И тут меня словно молнией ударило. Я резко затормозил, едва не поскользнувшись. Алиса. В своей человеческой ипостаси она — Василиса. Школьница. Девочка, которая каждое утро надевает рюкзак и идет на уроки. Значит, она сейчас в школе. А я, Антон Петров, который клятвенно обещал ей лежать в больнице под капельницей и не высовывать носа, сейчас несусь прямиком к главному входу. Если мы столкнёмся... О, она не просто расстроится. Она устроит мне такой нагоняй, что встреча с Хозяином Леса покажется утренником. Её «опека» порой пугала больше, чем когти Волка. Она ведь решит, что я не ценю её жертву, что я снова лезу на рожон... «Нельзя, — пронеслось в голове. — Нельзя попадаться ей на глаза. Пока не узнаю правду». Я развернулся на пятках. Школа отменяется. Идти туда сейчас — значит подписать себе приговор. Но Полина... Конечно же, я знал, где она живёт. Память услужливо подкинула воспоминания о том дне, когда мы с Ромкой и Бяшей готовили нашу горе-операцию по спасению Кати. Тогда, перед тем как мы отправились в лес на поиски, Ромка, сияющий как начищенный пятак, вызвался проводить Полину до дома после уроков, назначив нам с Бяшей встречу именно у её калитки. Тот адрес, тот поворот, тот дом с резными наличниками врезались мне в память. Я знал дорогу.

***

Спрятавшись за углом соседнего, покосившегося от времени дома, я принялся ждать, внимательно просматривая улицу, откуда она должна была появиться. В голове мелькнула шальная мысль: а что, если просто подойти и постучать? Без всяких предисловий и засад. Может быть, Харитон сам откроет? В конце концов, я пришёл не грабить, а поговорить. Но тут же сам себя одёрнул. Харитон — инвалид-колясочник, ему, наверное, трудно будет добраться до двери, да и вообще... врываться в чужой дом без приглашения, когда хозяева тебя не ждут, — это как-то неправильно. Некрасиво. Да и не факт, что старик, о чьей эксцентричности я столько слышал, вообще захочет разговаривать с незнакомым парнем, который заявляет, что он его внучатый племянник. Нет, лучше дождаться Полину. Она — мой единственный мостик к этому странному деду. Минуты тянулись мучительно медленно. Холод пробирался под куртку, кусал за пальцы, но я не смел шелохнуться, боясь пропустить её появление. И вот, наконец, вдали, в синей дымке зимних сумерек, показалась знакомая фигурка. Сердце радостно подпрыгнуло, но тут же упало обратно. Полина шла не одна. Рядом с ней, размахивая руками и что-то оживлённо рассказывая, вышагивал ещё один силуэт. Я прищурился, вглядываясь в сгущающийся сумрак. Знакомая походка вразвалку, спортивная куртка не по сезону... Ромка. Чёрт возьми, Ромка Пятифанов. Он снова провожал её. Я вжался в стену, чувствуя, как внутри закипает досада. Ну конечно, он не упустит своего шанса. После того, как я фактически уступил ему место, он вцепился в Полину мёртвой хваткой. И теперь он здесь, снова рядом с ней, а я вынужден прятаться по углам, как вор. Но отступать было поздно. Мне нужно было поговорить с Полиной, и присутствие Ромки, хоть и усложняло задачу, не могло меня остановить. Оставалось только ждать подходящего момента, надеясь, что он не решит зайти к ней на чай. Когда они наконец добрались до крыльца, вместо того чтобы попрощаться, они застыли у двери, увлечённо о чем-то беседуя. Ромка то и дело размахивал руками, видимо, травя очередную байку, а Полина, склонив голову, слушала, иногда кивая. Меня это начинало не на шутку раздражать. Во-первых, время, которое мне отвела Алиса, неумолимо таяло, как снег на ладони. А во-вторых, мороз пробирал уже до костей, заставляя переминаться с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться. Стоять истуканом и ждать, пока Ромео наговорится со своей Джульеттой, было выше моих сил. Я решительно выдохнул, поправил шапку и вышел из-за угла, направляясь прямиком к сладкой парочке. Пусть видят. Плевать. Мне нужно поговорить, и я поговорю, даже если для этого придётся перебивать Пятифанова на полуслове. — Привет! — громко сказал я, подходя к крыльцу. Эффект был мгновенным. Оба вздрогнули, словно увидели привидение. Полина даже вскрикнула, прижав ладонь ко рту, а Ромка дёрнулся, инстинктивно сунув руку в карман — видимо, за ножом. Но, разглядев меня, они замерли, ошарашенно хлопая глазами. — Тоха?! — первым очнулся Пятифанов. — Ты... ты чего тут забыл? Тебя ж в больничку упекли! — Ты же должен лежать! — вторила ему Полина, в её голосе звучала неподдельная тревога. — Тебе же покой прописали! У тебя рука... — Выписался, — соврал я, стараясь звучать как можно непринужденнее. — Сказал, что дома лучше. Да и надоело в палате тухнуть. — Ну ты даёшь, — Ромка покачал головой, но в его взгляде, помимо удивления, я уловил что-то ещё. Что-то тёмное, настороженное. Он смотрел на меня не как на приятеля, а как на человека, который знает слишком много. Как на того, кто видел то, что видеть не полагалось. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Полина, подходя ближе и заглядывая мне в лицо. — Выглядишь... бледным. — Нормально, — отмахнулся я. — Жить буду. — Ты такой молодец, Антон! — вдруг выпалила она, и её глаза засияли восхищением. — Я слышала, как ты Катю с Бяшей вытащил. Это было так смело! Я почувствовал, как краска приливает к щекам, но тут же поймал на себе тяжёлый взгляд Ромки. Он стоял чуть в стороне, насупившись, и явно чувствовал себя лишним на этом празднике героизма. — Мы вместе их вытащили, — быстро поправил я, кивнув на Пятифанова. — Если бы не Ромка, я бы один не справился. Полина перевела взгляд на Ромку и тепло улыбнулась ему. Тот немного расслабился, даже выпрямился, но напряжение никуда не делось. Я видел, как он смотрит на меня — исподлобья, с опаской. Он помнил. Помнил тот жуткий Гараж, помнил чудовищную Лису и то, как я назвал её по имени. Он знал, что я связан с этим кошмаром, и этот страх теперь стоял стеной, между нами. Но сейчас мне было не до разборок с его паранойей. Мне нужно было попасть в этот дом. — Полин, — я решил брать быка за рога, — мне нужно с твоим дедушкой поговорить. Познакомишь? Полина удивлённо моргнула, но не успела она ответить, как в разговор вклинился Ромка. Он шагнул вперёд, заслоняя её плечом, и в его голосе зазвенели металлические нотки: — Э, тормози, Петров. Тебе-то это зачем? С какого перепугу тебе вдруг её дед понадобился? Он сверлил меня подозрительным взглядом, в котором читался немой вопрос: «Что ты задумал? Опять со своими монстрами якшаешься?». Было видно, что он мне не доверяет. Боится, что я притащу в дом Полины ту же жуть, что мы видели в лесу. Полина перевела взгляд на Ромку, потом на меня. Она молчала, словно взвешивая что-то про себя. В её глазах мелькнула тень сомнения. — Антон, — мягко, но с ноткой настороженности спросила она, — а зачем тебе мой дедушка? Что ты хочешь у него узнать? Я замялся, подбирая слова. Сказать правду про проклятие? Про договор? Нет, это слишком сложно и опасно. — Мне нужно узнать про его... — я осёкся, чуть не ляпнув «про его связь с лесом», — ...про нашу семью. — Нашу? — хором переспросили они, вытаращив глаза. — В каком смысле? — В прямом, — кивнул я, чувствуя себя немного неловко под их перекрестным огнем. — Мы родственники. Оказывается. Я сегодня в архиве был, бумаги смотрел. Харитон — двоюродный брат моей бабушки. Повисла тишина. Ромка смотрел на меня как на умалишенного, Полина — с недоверием. — Да ладно гнать! — фыркнул Пятифанов. — Родственники, ага. Может, ты еще скажешь, что ты наследный принц? Внутри меня что-то щёлкнуло. Я вдруг посмотрел на Ромку не как на союзника, а как на чужака. Какого чёрта он вообще здесь трётся? Вокруг Полины, вокруг меня? Его лучший друг, Бяша, сейчас лежит в больнице, сломленный, раздавленный тем, что мы пережили. А этот «герой» строит глазки моей... моей кузине? — Слышь, Пятифанов, — процедил я, чувствуя, как закипает злость. — А ты чего тут забыл? У тебя друг в дурку скоро отъедет, а ты тут хвостом крутишь? Бяша там один, а ты... Ромка взвился, как ужаленный. Его лицо покраснело, кулаки сжались. — Заткнись, Петров! — рявкнул он, шагнув ко мне. — Пасть закрой, пока я тебе... Но он не договорил. Его плечи вдруг опустились, а злость в глазах сменилась чем-то другим — виноватым, болезненным. — Я сидел, — сказал он тихо, глядя в сторону. — Целыми днями там сидел, возле его койки. А он... он как овощ, Тоха. В стену пялится, слюни пускает. Я ему: «Бяша, братан, это я», а он ноль внимания. Вообще никак. Голос Ромки дрогнул, в нём прорезались истерические нотки, полные бессильной боли. — А потом меня выгнали! Врачи эти, суки... Сказали: «Нечего тут караулить, ему покой нужен». Выставили за дверь, как пса шелудивого! И что мне делать? Домой идти, в потолок плевать? Я не знал, куда деться! Он шмыгнул носом и зло посмотрел на меня, но в этом взгляде уже не было угрозы. — Вот и решил... лучше уж за Полинкой присмотрю. Чтобы хоть она не пострадала. Чтобы хоть кого-то уберечь. Полина, всё это время молчавшая, подняла на него глаза. В её взгляде появилась какая-то новая глубина — смесь печали и неожиданного сочувствия. Словно она впервые увидела в этом дворовом хулигане не просто задиру, а человека, способного на преданность и боль. Мне стало стыдно. Я перегнул палку. — Извини, — буркнул я, отводя глаза. — Я не знал. — Проехали, — махнул рукой Ромка, отворачиваясь. — Я не уйду, — сказал я уже тверже, возвращаясь к теме. — Не верите мне — спросите у Харитона. Он подтвердит. И про родство, и про всё остальное. Пусть он скажет. Полина кивнула, всё ещё задумчиво глядя на Ромку, а потом перевела взгляд на меня. — Хорошо, — тихо сказала она. — Проходи, Антон. — Чё?! — возмутился Ромка. — Ты серьёзно пустишь его? — Если он говорит правду, дедушка это подтвердит, — ответила она, открывая калитку. — Я с вами, — тут же отрезал Ромка, протискиваясь следом за мной. — Мало ли что этому... родственничку в голову взбредёт. Буду приглядывать. Я не стал возражать. Пусть идёт. Главное, что двери открыты. Я шагнул в полумрак прихожей, и знакомый запах старого дома — смесь пыли, лекарств и чего-то сладковатого, похожего на сушёные яблоки, — ударил в нос. За спиной хлопнула дверь, отсекая нас от уличного холода и воя ветра. Ромка вошёл последним, демонстративно громко топая и отряхивая снег с ботинок, всем своим видом показывая, что он здесь хозяин положения, а я — так, подозрительный гость. В доме было тихо. Только где-то в глубине комнат мерно тикали часы, отсчитывая секунды этой странной встречи. — Раздевайтесь, — бросила Полина, стягивая шапку. Волосы рассыпались по её плечам тёмным водопадом. — Дедушка, наверное, у себя. Я молча начал расстёгивать куртку, стараясь не морщиться, когда движения отдавались болью в левой руке. Ромка же, не сводя с меня настороженного взгляда, скинул свою куртку и повесил её на вешалку, небрежно, по-хозяйски. — Ну, веди, Сусанин, — буркнул он мне, хотя вести должна была Полина. — Показывай своего «родственничка». Мы двинулись по коридору. Половицы скрипели под ногами, словно жалуясь на вторжение. Я чувствовал спиной тяжёлый взгляд Пятифанова и понимал: один неверный шаг, одно лишнее слово — и этот «защитник», не раздумывая пустит в ход кулаки. Или что похуже. Но отступать было некуда. Впереди, за закрытой дверью, меня ждали ответы. Или новые вопросы. Мы шли по длинному, узкому коридору, который тянулся вглубь дома, словно горло какого-то огромного зверя. Половицы под ногами стонали на разные лады — то жалобно, как старые кости, то сердито, будто мы наступали на что-то живое. Свет сюда проникал скупо, через мутные стёкла межкомнатных дверей, рисуя на полу причудливые узоры из теней и пыли. Я шёл и невольно оглядывался, жадно впитывая детали этого странного жилища. Оно казалось застывшим во времени, законсервированным, как те самые банки с соленьями в погребе. Стены были оклеены тёмными обоями с блёклым, едва различимым цветочным орнаментом, который местами отслаивался, обнажая жёлтую штукатурку. На них висели старые фотографии в тяжёлых деревянных рамах: суровые лица людей, одетых по моде начала века, смотрели на нас с немым укором. Их глаза, казалось, следили за каждым нашим шагом, поворачиваясь вслед, стоило только пройти мимо. На одном из снимков я задержал взгляд. Молодой мужчина с лихо закрученными усами и женщина в белом платье стояли на фоне леса. Того самого леса, который окружал посёлок. Деревья на фото казались выше и чернее, чем сейчас, словно тогда, много лет назад, они были ещё могущественнее и злее. — Это прадедушка с прабабушкой, — тихо сказала Полина, заметив мой интерес. — Они этот дом строили. Я кивнул, чувствуя странный холодок. Значит, мои предки тоже где-то здесь, в этой истории. Может, на одной из этих фотографий есть и моя бабушка, ещё девочкой, с косичками и наивным взглядом, не знающая, какую сделку ей придётся заключить. В углу коридора стоял массивный комод, покрытый слоем пыли, на котором громоздилась какая-то странная коллекция: фарфоровые статуэтки пастушек с отбитыми носами, пустые флаконы из-под духов причудливых форм, засушенные букеты цветов, превратившиеся в хрупкие гербарии. Всё это выглядело как алтарь забытым богам домашнего уюта, который давно покинул это место. Но больше всего меня поразил запах. Не просто старого дома, а какой-то сложный, многослойный аромат. Здесь пахло лекарствами — валерьянкой и корвалолом, — но сквозь эту аптечную горечь пробивался сладковатый дух сушёных трав, висевших пучками под потолком, и... что-то ещё. Что-то едва уловимое, земляное, сырое. Запах леса, который просочился сквозь щели в стенах и поселился здесь на правах хозяина. Ромка шёл сзади, демонстративно шаркая ногами и задевая плечами стены, словно пытаясь заполнить собой всё пространство и вытеснить эту гнетущую атмосферу. Он то и дело фыркал, оглядывая убранство дома с нескрываемым пренебрежением, но я видел, как напряжена его спина. Ему здесь не нравилось. Он чувствовал то же, что и я — этот дом был не просто жилищем. Он был хранилищем чего-то, что лучше не тревожить. — Ну и берлога, — проворчал он себе под нос, но так, чтобы Полина услышала. — Тут не жить, тут... Он осёкся, наткнувшись на мой предостерегающий взгляд, и лишь сплюнул в сторону. Мы подошли к двери в самом конце коридора. Она была массивной, тёмной, с бронзовой ручкой, потёртой от времени до блеска. Из-за неё не доносилось ни звука, но у меня возникло стойкое ощущение, что там, за этой преградой, нас уже ждут. Ждут давно. Полина положила руку на ручку, помедлила секунду, словно собираясь с духом, и толкнула дверь. — Дедушка? — позвала она негромко. — К нам гости. Дверь со скрипом отворилась, открывая проход в святая святых этого дома, и я шагнул внутрь, чувствуя, как сердце гулко ударилось о рёбра. Комната, в которую мы вошли, была похожа на музей или лавку старьёвщика, где время не просто остановилось, а свернулось в плотный, пыльный клубок. Полумрак здесь был густым, почти осязаемым, его с трудом разгонял свет одинокой настольной лампы под зелёным абажуром, стоявшей на массивном письменном столе. Всё пространство было забито вещами. Книжные шкафы, упирающиеся в потолок, ломились от фолиантов в потрескавшихся кожаных переплётах. Книги лежали стопками на полу, на подоконниках, на стульях — казалось, они размножаются здесь почкованием, захватывая всё новые территории. На стенах, вперемешку с пожелтевшими картами местности, висели засушенные пучки трав, какие-то странные амулеты из костей и перьев, и те самые рога, о которых я уже слышал, но теперь они выглядели не как охотничий трофей, а как часть какого-то зловещего ритуала. В центре этого хаоса, спиной к нам, сидел в своём инвалидном кресле Харитон. Он не обернулся на звук открывшейся двери. Его фигура, укутанная в тёплый плед, казалась неподвижной глыбой, частью интерьера. Он что-то внимательно рассматривал на столе, склонив голову так низко, что его седые, всклокоченные волосы почти касались столешницы. — Дедушка, — снова позвала Полина, делая шаг вперёд. — К нам пришли. Это Антон. И... Рома. Харитон медленно, с каким-то механическим скрежетом, словно ржавый механизм, начал поворачивать кресло. Колёса скрипнули по паркету, и вот он уже смотрел на нас. Его лицо в свете лампы выглядело изрезанным глубокими морщинами, как старая кора дуба. Глаза, глубоко посаженные и цепкие, сверкнули из-под кустистых бровей. В них не было ни удивления, ни радости — только холодный, оценивающий интерес. Он скользнул взглядом по Ромке, задержался на мне, и уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки. — Антон... — проскрипел он. Голос его был сухим и шершавым, как пергамент. — Петров Антон. Я ждал тебя. Ромка напрягся за моей спиной. — Ждал? — переспросил он с вызовом. — Это с чего бы? Харитон проигнорировал его выпад, продолжая сверлить меня взглядом. — Кровь не водица, юноша. Она зовёт, она тянет. Рано или поздно ты должен был прийти. Он протянул руку — узловатую, с пигментными пятнами, — указывая на стул напротив себя, который был единственным свободным местом в этой комнате, не заваленным книгами. — Садись. Раз уж ты раскопал свои корни, давай поговорим. Я прошёл к столу, чувствуя, как взгляд старика ощупывает меня, словно рентген. Я сел, стараясь не задеть стопки бумаг. — Вы знаете, зачем я здесь? — спросил я прямо, решив не ходить вокруг да около, глядя в его выцветшие, но всё ещё пронзительные глаза. Харитон усмехнулся, и эта усмешка больше напоминала трещину на сухой коре. — Догадываюсь, Антоша, догадываюсь, — проскрипел он, постукивая пальцем по подлокотнику. — Ты ведь раскопал-таки нашу семейную тайну. Узнал, что мы с тобой не чужие люди, а? Он не спросил, как я это узнал. Ему это было не нужно. Казалось, этот старик знал всё, что происходит в посёлке, словно корни деревьев нашептывали ему новости. — Так и есть, — продолжил он, кивая сам себе. — Я двоюродный брат твоей бабушки, царствие ей небесное. Мы с ней... многое повидали. Я знаю всё о наших поколениях. И об истории этого места... — он обвёл рукой комнату, заваленную книгами и странными артефактами, — ...знаю больше, чем кто-либо другой. Краем глаза я заметил, как дрогнули губы Полины. Она стояла чуть позади, бледная, прижав руки к груди. В её взгляде читалась смесь удивления и какой-то внезапной, острой печали. Словно слова деда стали для неё приговором, который перечеркнул что-то важное. Что-то личное. «Родственники», — вспомнил я свою недавнюю мысль. Теперь это было официально. — Этот край, Антон, — голос Харитона стал ниже, глубже, — он не такой, как другие. Он... порченый. Опасный. Здесь испокон веков обитает сила. Злой дух. Мы зовем его Хозяином Леса. Он сделал паузу, словно давая нам время осознать его слова. — Он обижен на людей. Глубоко обижен. Словно наказывает нас за что-то, что мы совершили давным-давно. Или за то, что мы просто есть. В голове у меня защёлкали шестерёнки. Харитон знал про Хозяина. Знал про бабушку. Значит... — Вы знаете, что случилось тридцать лет назад? — спросил я, подавшись вперёд. — Когда пропали дети? Харитон посмотрел на меня с тяжёлым, мрачным пониманием. — Знаю. Ещё бы мне не знать. Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. — Тогда Карина... твоя мама... и Костя, тот, что сейчас в милиции, попались ему. Хозяину Леса. Он забрал их. Решил, что они станут его... ужином. Ромка за моей спиной шумно выдохнул, но промолчал. Полина сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Мы не могли этого допустить, — продолжил старик. — Твоя бабушка и я... мы пошли за ними. Мы ведь местные, Антон. Наши предки жили здесь веками. Мы знаем тропы, которые не видят другие. Знаем слова, которые открывают двери. Мы знали ритуалы. Он открыл глаза, и в них блеснул фанатичный огонь. — Мы нашли Хозяина. Мы пробились на его территорию, туда, куда живым хода нет. И мы... мы упросили его. — Упросили? — переспросил я. — Монстра, который ест детей? — Договорились, — поправил Харитон жестко. — С ним нельзя воевать, Антон. С ним можно только торговаться. Мы предложили ему сделку. Жизнь за жизнь. Услугу за услугу. — И что вы предложили? — мой голос дрогнул. Я уже догадывался, каков будет ответ. Харитон посмотрел на меня с жалостью, смешанной с каким-то жутким торжеством. — Он согласился отпустить Карину и Костю. Но взамен... взамен он потребовал плату. Отложенную плату. Старик подался вперёд, и свет лампы выхватил его лицо из тени, превратив морщины в глубокие ущелья. — Он сказал, что заберёт первенца Карины. Того, кто родится у спасённой девочки. Заберёт, чтобы тот присоединился к нему. Не как еда, нет. Как часть Стаи. Как новая ипостась. Он ткнул в меня узловатым пальцем. — Он ждал тебя, Зайчик. Ты — та плата, которую мы обещали тридцать лет назад. Я сидел, оглушённый. Пазл в моей голове, который я пытался собрать последние дни, вдруг сложился сам собой с громким, тошнотворным щелчком. Вот почему. Вот почему звери кружили вокруг меня, но не нападали. Вот почему Алиса — этот хитрый, опасный зверь — не просто сожрала меня в первый же день, а начала играть, приручать, влюблять. Она не просто охотилась. Она выполняла поручение. Её послали за мной. Привести меня. Завербовать. Я был не случайной жертвой, я был... обещанным принцем их кровавого королевства. Наследником, которого продали ещё до рождения. — Так значит... — прошептал я, чувствуя, как холодеют руки. — Мама уехала... чтобы спасти меня? Харитон покачал головой. — Не только, Антон. Не только. Карина сама хотела сбежать, забыть этот кошмар. Но твоя бабушка... она подталкивала её. Нашептывала. Внушала мысль об отъезде. Карина ведь почти ничего не помнила после того случая, только страх. А бабушка знала: если Карина уедет, если увезет тебя далеко-далеко, может быть, Хозяин забудет. Или не дотянется. Он вздохнул. — Она надеялась обмануть его. Не платить по счетам. Но от судьбы не уйдёшь, мальчик. Дороги всё равно привели вас обратно. Круг замкнулся. — Вы сказали... «пробились на его территорию», — я вспомнил слова старика. — Что это за территория? Тот Гараж? Чёрный Гараж в лесу? Харитон хмыкнул. — Гараж... — он произнес это слово с пренебрежением. — Это всего лишь форма, Антон. Оболочка, которую он носит сейчас, чтобы быть понятным вашему, современному разуму. Раньше это была избушка. Или пещера. Или дупло в вековом дубе. Форма меняется, суть остаётся. Он подался вперед, и его тень на стене выросла, превратившись в грозного великана. — Это не просто постройка. Это проход. Дверь на Ту Сторону. В другой мир. В Тёмную Тайгу, где живут духи и тени. Там обитает Хозяин. Там его истинный дом, его территория. Голос старика стал тихим, вибрирующим. — Там не место для живых, Антоша. Там воздух другой — густой, тяжёлый, как вода на дне болота. Им трудно дышать, он давит на грудь. Там мало света, солнце туда не заглядывает, только бледная, мертвая луна. Там время течёт иначе. Тот, кто уходит туда... он меняется. Забывает себя. Становится частью леса. Я вспомнил тот момент в Гараже, когда стены поплыли, и пространство начало искажаться. Вспомнил ощущение тяги, зова. Значит, это была правда. Мы стояли на пороге другого мира. — И вы... вы были там? — спросил я с благоговейным ужасом. — И вернулись? — Были, — кивнул Харитон. — И вернулись. Но часть нас... часть нас так и осталась там, Антон. Нельзя заглянуть в бездну и остаться прежним. Он посмотрел на свои руки, и мне показалось, что они дрожат. — Теперь ты знаешь правду. Ты — Зайчик. Ты — тот, кого они ждут. И теперь, когда ты здесь... выбор за тобой. Смириться и стать одним из них? Или... — он замолчал, глядя на меня с вызовом. — Или что? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния и злости. — Есть другой путь? Харитон медленно улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго. — Всегда есть другой путь, Антон. Но он может оказаться страшнее первого. Затем Харитон, кряхтя, подкатился к своему массивному столу. Выдвинул скрипучий ящик, долго копался в его недрах, гремя чем-то тяжёлым. — Возьми, — сказал он, протягивая мне что-то завёрнутое в старую тряпицу. — Хоть чем-то помогу. Старый я стал для битв, а тебе пригодится. Я развернул сверток. Внутри лежал нож. Он был странным. Не металлическим, а костяным. Вырезанным из цельного куска чьей-то большой, старой кости — может быть, лосиной, а может, и не звериной вовсе. Рукоять была обмотана почерневшей от времени кожей, а лезвие, хоть и выглядело тупым и пористым, хищно белело в полумраке. — Он заряжен силой, — прохрипел Харитон. — Через ритуалы, через кровь. Этот нож помог мне тогда... там, в Тёмной Тайге. Отбиваться от тех тварей, что ползут из теней. Обычное железо их не берёт, Антон. А это... это их жжёт. Я взял нож в руку. Он был на удивление тяжёлым и... тёплым. Еле заметно, но тёплым, словно хранил в себе остатки чьего-то жара. И он вибрировал. Мелко, на грани ощущений, как будто внутри кости был заперт гул высоковольтных проводов. От него исходила сила — древняя, дикая, не добрая и не злая, а просто... другая. — Спасибо, — тихо сказал я, пряча оружие в карман куртки. — Спасибо вам. — Не благодари пока, — махнул рукой старик. — Рано. Ты вот что... поищи у себя дома. Вещи бабушкины. Твои родители наверняка не всё выбросили. Может, записи какие остались, дневники. Она ведь тоже готовилась. Знала, что этот день придёт. Я кивнул, уже представляя, как буду перерывать чердак в поисках хоть какой-то зацепки. — Идите, — устало сказал Харитон, отворачиваясь к окну. — У меня силы кончились. Да и вам пора. Мы с Ромкой и Полиной вышли в коридор. Я уже взялся за ручку входной двери, когда из глубины комнаты донёсся голос старика. Тихий, но отчётливый, он прозвучал как приговор: — Мало радости в неизбежном выборе из двух зол, Антон. Я замер на пороге, чувствуя, как холодный сквозняк лижет спину. Обернулся, но Харитон уже не смотрел на нас. Он снова стал частью теней своего дома-музея, неподвижный, как старый идол в заброшенном капище. Его слова про выбор из двух зол повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как паутина. Я вышел на улицу. Метель стихла, но воздух был тяжёлым, наэлектризованным, словно перед грозой, хотя на небе не было ни облачка — только свинцовая зимняя серость. Снег под ногами скрипел предательски громко в этой ватной тишине. Полина осталась в доме. Она выглядела потерянной и испуганной, и я не стал её звать. Ей нужно было время, чтобы переварить всё это: новость о родстве, безумные рассказы деда, моё странное поведение. Я побрел к калитке, глубоко погруженный в свои мысли. В кармане куртки костяной нож грел бок, напоминая о себе мелкой, зудящей вибрацией. Теперь у меня было оружие. Но против чего? Против существ, которые могут менять облик, исчезать в тенях и жрать людей заживо? Против леса, который слышит каждый твой вздох? — Эй! Тоха! Стой! Я вздрогнул и обернулся. Меня догонял Ромка. Он выскочил из дома следом, на ходу застегивая куртку. Вид у него был взъерошенный и какой-то... растерянный. Словно вся его напускная бравада осталась там, в пыльной комнате Харитона. — Ты чего так рванул? — он поравнялся со мной, тяжело дыша. Пар валил у него изо рта клубами. — Даже не попрощался…Я че сказать хотел…прости меня, просто тяжело это всё... — он опустил голову вниз, пытаясь скрыть свой стыд. — Хорошо, я понимаю. — я ответил, слегка кивнув головой. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах тот самый вопрос, который мучил и меня. Вопрос, на который у нас обоих не было ответа. — Ну и дед у твоей... у нашей Полины, — Ромка нервно хохотнул, но смех вышел кривым. — Жути нагнал, хоть святых выноси. Ты как, веришь ему? Про этого... Хозяина? И про долг? Я посмотрел на лес, темнеющий вдали. — Верю, Ром. Теперь верю. Слишком много совпадений. Ромка помолчал, пиная носком ботинка сугроб. — И чё теперь делать будем? — спросил он тихо, без своего обычного гонора. — Если этот старый хрыч прав... мы в полной жопе, Тоха. Мы все. Я сунул руку в карман и сжал рукоять костяного ножа. Она была тёплой, почти горячей, словно живое существо, свернувшееся в клубок. Ромка смотрел на меня, ожидая плана, команды, да хоть чего-нибудь. В его глазах, обычно наглых и насмешливых, сейчас плескалась неприкрытая тревога. Он был готов бежать, драться, лезть на рожон — лишь бы не оставаться наедине с этим липким страхом. — Ну так чё? — нетерпеливо спросил он. — Мы щас к тебе? Искать эти... записи? — Мы? — переспросил я холодно, останавливаясь. — Ничего мы не будем. Я сам. Ещё не хватало, чтобы за долги моей семьи расплачивались чужие люди. Ромка обомлел. Его рот приоткрылся, он даже забыл выдохнуть облачко пара. — В смысле «сам»? — возмутился он, шагнув ко мне. — Ты чё, Тоха, берега попутал? Мы ж команда! Вольтрон, мать его! Мы ж вместе Катьку с Бяшей вытащили! — Вместе, — жестко оборвал я его. — И посмотри, чем это кончилось. Бяша теперь заикается от каждого шороха. Он сломлен, Рома. Ты видел его глаза? Он там, в этом Гараже, оставил половину рассудка. Ты хочешь стать следующим? Я подошел к нему, глядя прямо в лицо. — Ты сам видел, Ром, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово вбивалось в его сознание, как гвоздь. — Это не люди. Это не маньяк с ножом в подворотне. Это... что-то за гранью. За гранью нашего понимания, за гранью твоих «понятий». С ними нельзя договориться по-пацански. Их нельзя просто пырнуть пером. Я отвернулся, глядя на темнеющий лес. Мысль о том, что Стая сейчас рыщет по округе, выискивая новых жертв, жгла меня изнутри. Это была моя вина. Я лишил их «обеда», и теперь голод гнал их в посёлок. — Это из-за меня они сейчас ищут новых, — выдохнул я. — Из-за меня. Я нарушил правила, я влез. И я не хочу, чтобы за мои ошибки расплачивались другие. Тем более ты. Ромка дёрнулся, открыл рот, чтобы возразить, чтобы выплюнуть привычное «да пошёл ты», но я не дал ему шанса. — Молчи! — рявкнул я яростно, перебивая его на вдохе. — Посмотри на Катю! Посмотри на Бяшу! Ты видел, какие они сейчас? Ты видел их глаза?! Они сломаны, Рома! Они больше никогда не будут прежними! Я шагнул к нему, почти касаясь его груди. — И ты... ты тоже не будешь прежним, если пойдёшь туда снова. Ты думаешь, ты крутой? Думаешь, нож тебя спасёт? Там, в лесу, ты никто. Мы все там — никто. Просто мясо. Я отвернулся от него, чувствуя, как тяжело даются эти слова. Отталкивать единственного союзника было глупо, но тащить его на убой — подло. — Лучше... — я запнулся, глядя на окна дома Харитона, где за занавеской, возможно, стояла Полина. — Лучше защищай её. Полину. Ей сейчас это нужнее, чем мне твоя компания в пыльном чердаке. Если эти твари придут... будь рядом с ней. Или хватай её и беги куда глаза глядят. Ромка хотел что-то сказать, его губы дрогнули, но я резко махнул рукой сверху вниз, выставив указательный палец, словно пригвождая его к месту. — Нет! — отрезал я. — Сиди! Здесь! Защищай тех, кого ещё можно защитить. А в моё дерьмо не лезь. Ромка застыл. Он стоял с открытым ртом, глядя на меня с какой-то детской растерянностью. Весь его гонор, вся его напускная крутость рассыпались в прах перед этой простой и страшной истиной. Он не знал, что сказать. Он впервые в жизни не знал, что ответить. Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной его тяжёлый, потерянный взгляд. Я уходил в темноту, оставляя его в безопасности, которую он ненавидел, но которая была единственным шансом для него остаться человеком.

***

Солнце уже давно ушло за горизонт, оставив после себя лишь холодную, синюшную мглу. Я шёл к дому, но мысли мои блуждали далеко. Зачем я им? Зачем зверям, этому древнему лесному культу, нужен Зайчик? И почему именно я? Если Алиса — это лиса, обретшая разум, то кто тогда остальные? Волк, Медведь, Сова? Неужели они тоже когда-то были простыми животными, отведавшими запретной человечины? Если так, то почему им в стаю нужен человек? Настоящий, живой человек, а не зверь в человечьем обличье. Для чего? Для баланса? Для какого-то особого ритуала? Или, может, Хозяину Леса нужен посредник, переводчик между мирами? Как он вообще выбирает? По каким критериям? Почему именно первенец Карины? В этом была какая-то извращённая логика, но я не мог нащупать её нить. Я горько усмехнулся в шарф. Судьба. Какая ирония. Бабушка пыталась обмануть Хозяина, вытолкнуть маму из этого проклятого круга. Мама бежала, строила новую жизнь в городе, рожала детей, надеясь, что прошлое осталось за спиной. Но круг всё равно замкнулся. Судьба, как опытный пастух, загнала нас обратно в стойло. Не мытьём, так катаньем. Не получилось избежать долга. Не вышло. Я вспомнил тот день в городе. Грозные мужчины в кожаных куртках, которые приходили к нам домой. Их тяжёлые взгляды, тихие разговоры с отцом на кухне за закрытой дверью. Мамин испуганный вид. А потом — внезапная радость отца, обещания Диснейленда, подарки... Откуда у простого инженера в разгар кризиса такие деньги? Криминал. Это было очевидно. Отец связался с бандитами, задолжал или, наоборот, решил сыграть в опасную игру, чтобы заработать. И проиграл. Нам пришлось бежать. Прятаться. И где? В единственном месте, которое казалось маме безопасным убежищем — в глухой тайге, в бабушкином доме. Судьба нашла способ вернуть нас сюда. Руками бандитов, долгами, страхом. Всё вело к одному: я должен был оказаться здесь. Именно сейчас. От этих мыслей стало тошно. Я чувствовал себя марионеткой, которую дёргают за нитки невидимые кукловоды. А ещё... время. Почти сутки прошли. Остался один день. Один чёртов день до того, как Стая выйдет на охоту. До того, как Хозяин потребует свою дань. А у меня — ничего. Никакого плана. Только смутные догадки и костяной нож в кармане. Шанс, что погибнут невинные люди — дети, такие же, как Катя, как Бяша, как моя Оля, — рос с каждой минутой. Эта мысль давила на плечи тяжелее любого рюкзака. Я шёл, сгорбившись под грузом вины, которая ещё не стала реальностью, но уже отравляла каждый мой вздох. Что я могу сделать? Что?! Щелчок. Звук был сухим и резким, как выстрел в тишине зимнего леса. Я замер, вглядываясь в частокол чёрных стволов. Темнота там была густой, непроглядной, она словно шевелилась, скрывая что-то. Или кого-то. Ничего. Только ветер шелестит в верхушках. «Нервы, — подумал я, но шаг ускорил. — Это просто нервы». Я почти перешёл на бег, когда краем глаза уловил движение. Тень отделилась от ствола сосны. Что-то массивное метнулось ко мне из-за дерева. Свист рассекаемого воздуха. Удар! Острая боль взорвалась в голени, словно кость перебили железным прутом. Нога подогнулась, и я полетел кубарем в снег, глотая ледяную крошку. Боль пульсировала, жгла огнём, расходясь волнами от места удара. Я попытался перевернуться, взглянуть, что это было. Рядом, наполовину зарывшись в сугроб, лежала длинная, тяжелая ветка. Скорее даже дубина. Я попытался встать, опираясь на здоровую руку, но не успел. Надо мной выросла громоздкая фигура. Огромная, плечистая, закутанная в какой-то тёмный бушлат. Тень накрыла меня, заслонив звёзды. Тяжёлый сапог опустился мне на грудь, впечатывая обратно в снег. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. — Тихо, — прорычал он. Голос был мужским, хриплым, басистым, словно камни перекатывались в бочке. — Не дёргайся, пацан. Целее будешь. Я замер, боясь даже дышать. Он наклонился, и я смог рассмотреть его лицо в скудном свете луны. Жёсткое, грубое лицо, изрезанное морщинами. Холодные, цепкие глаза. И шрам. Уродливый, раздвоенный шрам над верхней губой, делающий его похожим на зверя. Заячья Губа. Тот самый тип, которого мы видели у школы. Тот самый, чей портрет я рисовал для Тихонова. Тот, кого искала милиция. Он стоял надо мной, давя сапогом, и в его руке тускло блеснул нож. Настоящий, не костяной. — Ну, здравствуй, художник, — ухмыльнулся он, и шрам дернулся. — Долго же я тебя пас. Заячья Губа наклонился ниже, и я почувствовал запах дешевого табака и перегара. Его лицо, обезображенное шрамом, кривилось в злой ухмылке. — Ты, пацан, своим художеством мне жизнь подпортил, сечёшь? — прохрипел он, сплюнув в снег рядом с моей головой. — Намалевал мою рожу, ментам подсунул. Теперь меня, бля, пол-отдела ищет, как собаку бешеную. Думал, самый умный? Он надавил сапогом сильнее, выжимая из меня стон. — Я тебя, сучонка, пару дней пас. Выслеживал. Думал, ты в норе сидишь, нос не высовываешь. А ты, гляди-ка, гуляешь. Смелый, да? Я дернулся, пытаясь сбросить его ногу, уперся руками в снег, чтобы перекатиться, но он среагировал мгновенно. Тяжелый удар сапогом в грудь выбил из меня весь воздух. Рёбра затрещали, в глазах потемнело. Я закашлялся, хватая ртом ледяной воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Лежать! — рявкнул он, и в его голосе лязгнул металл. — Не дёргайся, гнида, а то хуже будет. Я ведь и прирезать могу, рука не дрогнет. Он присел на корточки, не убирая ноги с моей груди, и поиграл ножом перед моим носом. Лезвие блестело хищно и холодно. — Твой папаша, сука, сильно задолжал моему пахану, — процедил он сквозь зубы. — Думал, сбежал в глухомань, и всё? Хрен там. Должок платежом красен. Пора платить по счетам, пацан. Он ткнул острием ножа в пуговицу моей куртки. — Где он сейчас? Твой батя? Дома сидит, дрожит? Или по лесу бегает? Он ухмыльнулся, но глаза его оставались ледяными. — Слышь, пацан, тебе ведь не обязательно за косяки отца отдуваться. Ты мне скажи, где он, сдай его с потрохами — и я тебя отпущу. Живого. Может, даже целого. Мне твой папаша нужен, а не ты, сопляк. В голове прояснилось. Бандиты. Те самые, из города. Те, из-за которых мы бежали, из-за которых отец врал про Диснейленд, а мама плакала по ночам. Они нашли нас. Даже здесь, в этой проклятой тайге, где правят звери и духи, нас настигло обычное человеческое зло. И слово «долг»... Оно резануло по ушам, как удар хлыста. Опять долг. Опять расплата. Лес требует первенца за спасение матери. Бандиты требуют денег за ошибки отца. Звери требуют мясо за Олину жизнь. Внутри вспыхнула ярость — горячая, чёрная, удушливая. Какого чёрта?! Почему все вокруг чего-то требуют от нас? Почему нас обложили этими несправедливыми, непомерными долгами со всех сторон? Мы что, прокляты? Мы всем должны, всем обязаны, и каждый норовит оторвать от нас кусок! — Да пошли вы... — прохрипел я, чувствуя, как злость придаёт сил. Моя рука — та, что была в кармане — нащупала тёплую, вибрирующую рукоять костяного ножа. Подарок Харитона. Оружие против нечисти. А чем этот урод лучше нечисти? Я действовал инстинктивно, не думая. Резко, рывком выдернул руку из кармана и, вложив в удар всю свою ненависть, всю обиду за загнанную в угол семью, вонзил костяное лезвие ему в икру, прямо над голенищем сапога. Нож вошёл мягко, словно в масло, пробив плотную ткань штанов и впившись в плоть. Я почувствовал, как он завибрировал в руке, словно радуясь вкусу живой крови. Заячья Губа взвыл, как подстреленный зверь. Этот звук — смесь боли, ярости и грязной, площадной матерщины — разорвал лесную тишину. Он пошатнулся, хватаясь за раненую ногу, и его хватка ослабла. Я не стал ждать. Рванулся, отталкиваясь здоровой рукой от снега, скинул с себя тяжелый сапог и покатился в сторону. Вскочил на ноги, поскальзываясь, хватая ртом морозный воздух, который обжигал легкие. Бежать! Куда? Домой? Нет! Это первое, что придёт ему в голову. Я приведу убийцу прямо к Оле и родителям. Этого нельзя допустить. В участок? К Тихонову? Да, он должен защитить. У него оружие, у него власть, он знает про этого урода. Я развернулся, чтобы броситься к поселку, но краем глаза уловил движение. Губа, стоя на одном колене, с перекошенным от боли лицом, сунул руку за пазуху своего бушлата. Металл блеснул в лунном свете. Пистолет. Настоящий, тяжёлый, чёрный ствол, который сейчас смотрел мне прямо в грудь. В этот момент время замерло. Все мысли — о долгах, о лесе, о Алисе — испарились, выметенные первобытным ужасом. Остался только инстинкт. Животный, древний инстинкт: бей или беги. Или умри. — Сдохни, щенок! — прохрипел бандит. Я дернулся вправо, падая, уходя с линии огня, просто потому что тело решило это за меня. Бах! Выстрел ударил по ушам, оглушил, заставил сосны вздрогнуть. И одновременно с ним плечо обожгло огнём. Словно раскалённый прут приложили к коже. Пуля не вошла внутрь. Она прошла по касательной, разрезав куртку, свитер и плоть, оставив глубокую, горячую борозду. Но боли я почти не почувствовал — только толчок, от которого меня развернуло в воздухе. Я упал в сугроб, перекатился и вскочил, не обращая внимания на кровь, которая уже начала пропитывать рукав. Бежать! Только бежать! В лес, в чащу, куда угодно, лишь бы подальше от этого чёрного зрачка смерти. Я видел это словно в замедленной съемке. Ствол пистолета, чёрный и круглый, как глаз мертвеца, выровнялся, нацелившись мне прямо в центр груди. Заячья Губа, скривившись от боли в пробитой ноге, уже не ухмылялся. Его лицо было маской холодной решимости палача, которому надоело возиться с жертвой. Ещё секунда. Один удар сердца. Щелчок курка. И всё. У меня внутри всё заледенело. Не было ни «всей жизни перед глазами», ни мыслей о родных. Только звенящая пустота и осознание: это конец. Я не успею. Я не добегу. Я умру здесь, в снегу, с дыркой в сердце, так и не выполнив своего обещания. И в этот миг, когда палец бандита уже начал давить на спуск, тьма за его спиной взорвалась. Огромная, смазанная в движении тень метнулась из чащи с такой скоростью, что глаз едва успел зафиксировать рывок. Это было похоже на сход лавины, на удар тарана. Фигура врезалась в Заячью Губу сбоку, снося его, как кеглю. Глухой удар плоти о плоть. Хруст. Крик бандита оборвался, превратившись в сдавленное «кхек!». Пистолет вылетел из его руки, описав дугу, и исчез в сугробе. Сам Губа отлетел на несколько метров, пропахав телом снег, и врезался в ствол сосны. Я замер, не в силах пошевелиться, глядя на то, что спасло меня. Посреди поляны, тяжело дыша и выпуская клубы пара, стояло Существо. Это была она. Алиса. Но не та девочка в шубке, что игриво кидалась снежками, и даже не та жутковатая, но всё же человекоподобная фигура, что приходила ко мне в больницу. Сейчас передо мной возвышалась сама Смерть, одетая в кости и гниющую плоть. Она была огромной, метра три ростом, её тело, лишённое привычных пропорций, казалось набором острых углов и натянутых жил. Рыжие лохмотья шкуры свисали с неё грязными тряпками, обнажая серую, пергаментную кожу, под которой ходуном ходили мышцы. Из спины торчали позвонки, складываясь в жуткий гребень. Её трясло. Мелкой, частой дрожью, от которой костяной хвост-колотушка бил по земле, выбивая ледяную крошку: тук-тук-тук. Это был не холод. Это был гнев. Ярость такой силы, что воздух вокруг неё казался густым и горячим. Из разверзнутой пасти, окаймлённой дрожащими жвалами, валил густой, зловонный пар. Он пах гнилым мясом и озоном. Длинный чёрный язык-сколопендра метался между клыками, пробуя воздух на вкус, и с него капала густая слюна, прожигая снег. Единственный левый глаз горел в глазнице, как расплавленный металл. Он был прикован к фигуре бандита, скорчившегося у дерева. В этом взгляде не было ничего, кроме обещания мучительного конца. Она издала звук — не рычание, а скрежет, похожий на то, как ломается дерево в бурю. — МОЁ! — проревела она, и этот крик, искажённый, нечеловеческий, ударил меня по ушам, заставив присесть. — НЕ ТРОГАТЬ МОЁ! Она сделала шаг к Заячьей Губе. Снег под её лапой с хрустом просел. Когти, длинные и изогнутые, как серпы, впились в мёрзлую землю. Бандит, хрипя и держась за ушибленный бок, попытался отползти, шаря рукой в поисках пистолета. Но оружия рядом не было. Он поднял голову, увидел, что на него надвигается, и его лицо побелело, став похожим на маску мертвеца. Рот открылся в беззвучном крике. Алиса не спешила. Она наслаждалась его ужасом. Её плечи вздымались и опускались с каждым хриплым вдохом, рёбра ходили ходуном под тонкой кожей. Она была в своей стихии. Хищник, загнавший добычу. И на этот раз добычей был тот, кто посмел поднять руку на её «собственность». — Господи, помилуй... Господи... — забормотал бандит, шаря рукой по снегу, как слепой котёнок. Его пальцы, посиневшие от холода, царапали наст, срывая ногти. — Спаси и сохрани... И тут он нащупал его. Холодный металл рукояти. Надежда вспыхнула в его глазах безумным огнём. Он рванул пистолет из сугроба, вскинул его дрожащей рукой, направляя чёрный зрачок ствола прямо в морду чудовища. — Сдохни, тварь! — взвизгнул он, нажимая на спуск. Но он не успел. Алиса, которая секунду назад казалась громоздкой и неповоротливой, метнулась вперёд. Это было движение не зверя, а молнии. Смазанный рыжий росчерк в темноте. Её рука взлетела и опустилась. ХРЯСЬ! Звук был влажным и отвратительным, словно кто-то с размаху ударил топором по куску сырого мяса. Пистолет выстрелил в небо, бесполезно и жалко, и отлетел в сторону вместе с ошмётками пальцев. Но бандит этого уже не почувствовал. Удар когтистой лапы пришелся снизу вверх, под подбородок. Челюсть с жутким хрустом отделилась от черепа, вырванная с корнем, и, крутясь в воздухе, улетела в кусты, разбрызгивая кровь и слюну. Горло превратилось в рваное месиво. Заячья Губа не закричал. Он лишь издал булькающий, свистящий звук, захлебываясь собственной кровью. Его тело выгнулось дугой, руки заскребли по воздуху, пытаясь схватиться за что-то, чего уже не было. Он упал на спину, дёргаясь в конвульсиях, его ноги сучили по снегу, выбивая кровавую кашу. Это длилось несколько секунд — бесконечно долгих, полных хрипов и бульканья. Потом он затих. Тело обмякло, превратившись в груду тряпья и плоти. Алиса стояла надо ним, тяжело дыша. Она не повернулась ко мне. Я видел только её сгорбленную спину, торчащие позвонки и то, как подрагивают её плечи. С её когтей на белый снег медленно, густо капала тёмная, горячая кровь. Кап. Кап. Кап. Лес молчал. Даже ветер стих, словно боясь потревожить победителя в его триумфе. Я смотрел на спину чудовища, которое только что убило человека ради меня, и чувствовал, как внутри меня разрастается пустота. Холодная и бездонная. Я не мог пошевелиться. Моё плечо горело, кровь сочилась сквозь пальцы, которыми я зажимал рану, но я не обращал на это внимания. Всё моё существо было приковано к фигуре, застывшей над трупом. Алиса медленно опустила руку. Её когти скребнули по мёрзлой земле. Она стояла неподвижно, словно статуя, вырезанная из кошмара. Только пар валил от её тела, окутывая её зловещим ореолом. Она не оборачивалась. Казалось, она боялась посмотреть на меня. Боялась, что я увижу в её единственном глазу торжество убийцы. Или страх того, что она натворила. — Алиса... — прохрипел я. Мой голос был слабым, жалким. Она вздрогнула. Её плечи дёрнулись, позвонки на спине заходили ходуном. Медленно, с натужным скрипом суставов, она начала поворачиваться. Сначала я увидел профиль. Искажённый, вытянутый, с торчащими жвалами, с которых свисали нити слюны. Потом она повернулась полностью. Её морда была залита кровью. Чужой кровью. Она блестела в лунном свете, делая Алису похожей на демона, вылезшего из преисподней. Единственный глаз горел. Но теперь в нём не было ярости. В нём была паника. Она смотрела на меня, на мою руку, прижатую к плечу, на красное пятно, расплывающееся на куртке. — Ты... — проскрежетала она. Голос был похож на звук камнепада. — Ранен... Она сделала шаг ко мне. Земля дрогнула. Я инстинктивно попятился, упёрся спиной в дерево. Алиса замерла. Она увидела мой страх. И это, казалось, ударило её больнее, чем любая пуля. Она опустила голову, сгорбилась, став вдруг меньше, ниже. Её хвост безвольно упал на снег. — Не бойся... — прорычала она тихо, и в этом рыке я услышал мольбу. — Не бойся... меня... Она подняла свои жуткие руки, испачканные в крови бандита, и посмотрела на них с каким-то детским недоумением. Словно не понимала, чьи это руки и что они только что сделали. — Я... защищала... — выдохнула она. Пар вырывался из её пасти толчками. — Он... хотел... убить... моего... Зайчика... Она снова посмотрела на меня, и в её глазе блеснула слеза — огромная, мутная капля, скатившаяся по окровавленной щеке. — Я... не хотела... пугать... Эти слова, произнесённые скрежещущим голосом монстра, ударили меня сильнее, чем пуля. Я очнулся. Словно ледяной водой окатило. Какой же я дурак. Я стоял и трясся, как заяц, глядя на того, кто только что спас мне жизнь. Кто убил ради меня. Кто теперь, сгорбившись, смотрел на свои окровавленные руки с ужасом и отвращением. Она боялась не того, что сделала. Она боялась, что я отвернусь. Я отлип от дерева. Ноги не слушались, но я заставил их сделать шаг. Потом ещё один. — Алиса... — прошептал я. — Прости меня. Я подходил к ней медленно, стараясь не делать резких движений, как подходят к раненому зверю. Кровь из плеча всё ещё текла, но мне было плевать. — Это я виноват, — сказал я тверже. — Я сам полез. Я сам всё испортил. Она замерла, глядя на меня своим единственным глазом. В нём плескалось недоверие. Я подошел вплотную. Она была огромной, страшной, пахла смертью, но я видел в ней только ту девочку, которая плакала в моей палате. Я поднял руки — здоровую и раненую — и осторожно, преодолевая дрожь, обхватил её морду. Мои ладони легли на жёсткую, холодную шкуру, чувствуя под ней биение чудовищной жизни. Я начал мягко поглаживать её, стирая пальцами чужую кровь. — Тише, — шептал я. — Тише... Алиса замерла. Она прикрыла свой глаз, и из него выкатилась ещё одна слеза, горячая, как воск. Она подалась вперёд, упираясь лбом мне в грудь, принимая эту ласку, впитывая её, как сухая земля впитывает дождь. На секунду она стала просто существом, которое отчаянно нуждалось в тепле. Но вдруг её тело напряглось. Глаз распахнулся, вспыхнув яростным янтарём. Она вспомнила. Её руки-лапы метнулись вверх и перехватили мои запястья. Хватка была крепкой, стальной, но когти не впились в кожу. Она держала меня, не давая ни уйти, ни приблизиться. — Да! — прорычала она, и в её голосе снова зазвенели нотки той, прежней Алисы — властной и капризной. — Это ты виноват! Ты! Она тряхнула меня, заставляя смотреть ей в глаз. — Я же просила! — прошипела она. — Я просила тебя остаться там! В белых стенах! Под одеялом! Я сказала тебе не высовываться! А ты... ты... Она задохнулась от возмущения и страха. — Ты чуть не погиб, идиот! Из-за своей дурацкой... гордости! Или что там у вас, у людей?! Она сжала мои руки сильнее, притягивая моё лицо к своей морде. — А если бы я опоздала...? А если бы я не учуяла запах пороха...? — её голос сорвался на визг. — Ты был бы мёртв! Мёртв, слышишь?! И что бы я тогда делала? Что бы я делала с твоим трупом, Антон?! Она отпустила одну мою руку и с размаху ударила когтем по стволу сосны, оставляя глубокую борозду. — Ненавижу! — выкрикнула она в небо. — Ненавижу, когда ты меня не слушаешь! Но я видел, как дрожат её губы-жвала. Она злилась не на меня. Она злилась на свой страх. На то, что чуть не потеряла единственное, что связывало её с этим миром. Она отвернулась, тяжело дыша, и её огромная фигура ссутулилась, став похожей на сломанное дерево. Пар валил из пасти клубами, окутывая нас, как туман. — Я думала, что потеряла тебя, — произнесла она уже тише, и в её голосе звенела такая беззащитная тоска, что у меня защемило сердце. — Я бежала... я чувствовала твой страх. Он был таким острым, таким... солёным. Она повернула ко мне голову. Её единственный глаз больше не горел яростью, он светился тусклым, усталым светом. — А потом я услышала выстрел. Алиса вздрогнула всем телом. — Ты знаешь, что это такое, Антоша? Слышать выстрел и не знать, попала ли пуля? Не знать, бьется ли ещё сердце, которое ты... которое ты поклялась беречь? Она шагнула ко мне, и её лапы, всё ещё испачканные в крови, повисли вдоль тела. — Я убила его, — сказала она просто, кивнув на скорчившееся тело Заячьей Губы. — Я даже не подумала. Я просто... выключила его. Как лампочку. Потому что он посмел тронуть моё. Она подняла руку и посмотрела на свои когти. — Теперь Хозяин узнает. Он почует кровь. Не детскую. Взрослую, гнилую, пропитанную злобой. И он спросит меня: «Зачем, Лиса? Зачем ты пачкаешь лапы об падаль, если у нас есть уговор?» Она перевела взгляд на меня. — И что я ему скажу? — проскрежетала она, нависая надо мной. — Что я спасала мальчика, который не умеет сидеть на месте? Который лезет в пекло, потому что возомнил себя героем? — Прости…— только и смог я выдавить из себя, мне было ужасно стыдно перед ней. Я перевёл взгляд на истерзанное тело Заячьей Губы. Оно лежало в неестественной позе, руки раскинуты, словно он пытался обнять снег перед смертью. Взрослый, крупный мужик. В нём было много жизни, пусть и гнилой. И тут меня осенило. — Скажи ему... — я сглотнул, стараясь говорить твёрдо, — скажи, что это подношение. Наше с тобой. Алиса замерла. Её глаз сузился, в нём мелькнуло непонимание. — Подношение? — переспросила она. — Этот... мусор? — Мясо, — поправил я, чувствуя, как холодок ползёт по спине от собственных слов. — Это мясо, Алиса. В нём его больше, чем в ребёнке. Намного больше. Он тяжёлый, жирный. Я шагнул к ней, глядя прямо в жёлтый огонь её глаза. — Может, он сойдёт? В качестве угощения для Стаи? Вместо... тех, кого вы должны были принести. Алиса медленно повернула голову к трупу. Она смотрела на него долго, оценивающе. Я видел, как её ноздри раздуваются, втягивая запах. Она не чувствовала отвращения. Она калькулировала. — Хм... — протянула она, и этот звук был похож на треск ломающихся веток. — Старый. Жилистый. Прокуренный насквозь. Она подошла к телу, ткнула его когтем, проверяя плоть на упругость. — Но мяса много, — признала она задумчиво. — Жира тоже. Волк любит такое. Ему нравится, когда надо грызть. Она выпрямилась и посмотрела на меня с тенью уважения. — Это может сработать, Зайчик. В нём веса как в трёх первоклашках. Если разделать правильно... хватит на неделю. Как раз, чтобы успокоить Хозяина. Она вдруг хихикнула — жуткий, лающий звук. — Ты предлагаешь мне скормить убийцу лесным духам? А ты жесток, Антоша. Мне это нравится. Затем её взгляд стал серьёзным. Она кивнула на мертвеца. — А кто он? Почему он хотел тебя убить? Это ведь не просто случайный прохожий. Я замялся. Стоит ли рассказывать ей о проблемах отца? О долгах, о том, что моя семья погрязла в криминале не меньше, чем в мистике? Но потом я посмотрел на её окровавленные руки. Она убила ради меня. Она стала монстром, чтобы я жил. У меня не было права на секреты. — Это бандит, — сказал я правду. — Из города. Мой отец... он задолжал им денег. Много денег. Мы из-за них сюда и переехали, прятались. Я вздохнул, чувствуя, как уходит напряжение. — Он выследил меня. Хотел через меня добраться до папы. Или просто отомстить за то, что я его... нарисовал. Алиса расхохоталась. Она запрокинула свою жуткую морду к небу и завыла от смеха, сотрясаясь всем телом. — Нарисовал! — хрипела она. — Ты нарисовал его смерть, Антоша! Ты пометил его! Она резко наклонилась ко мне, и её дыхание обдало меня жаром. — Ты опасный человек, Зайчик. Ты притягиваешь смерть и рисуешь её портреты. И знаешь что? Это делает тебя ещё вкуснее. Она подхватила тело Заячьей Губы одной рукой, словно тряпичную куклу, и закинула его себе на плечо. Труп безвольно повис. — Идём, — скомандовала она. — Отнесём этот «подарок». А потом... потом я отведу тебя туда, где безопасно. И где ты расскажешь мне всё. Каждую мелочь. — Куда? — спросил я, морщась от боли в плече. — В мою нору, — ответила она просто. — Ты же хотел увидеть, как живут лисы? Ну так смотри. Только не жалуйся, если там будет... тесновато. Я посмотрел на Алису — огромное, сгорбленное существо, на плече которого, как мешок с картошкой, болтался труп взрослого мужчины. От этой картины любого нормального человека должен был разбить паралич. Но я не чувствовал страха. Только странное, почти болезненное облегчение. — Подожди, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление твердо. Алиса замерла, её единственный глаз вопросительно сверкнул в темноте. Она не шелохнулась, лишь костяной хвост лениво качнулся, предвкушая движение. Я направился к тому месту, где в сугробе исчез пистолет. Снег там был перепахан борьбой и забрызган темными каплями. Нащупав пальцами холодный, тяжелый металл, я вытянул оружие. Пистолет Макарова. Он был ледяным и пах машинным маслом, порохом и недавней смертью. Я чувствовал его вес — вес силы, которой мне так не хватало все эти дни. Сунув его за пояс брюк, я подошел к Алисе, точнее — к тому, что висело у неё на плече. — Сейчас, еще секунду, — прошептал я, стараясь не смотреть в развороченное горло бандита. Моя рука нырнула в карманы бушлата Заячьей Губы. Пальцы коснулись чего-то твердого и прямоугольного. Два запасных магазина. Я вытащил их и переложил в свои карманы. Затем нащупал россыпь мелких предметов: в ладони оказалась горсть патронов, которые бандит, видимо, носил россыпью. Тяжелые, желтоватые пули холодили кожу. Я забрал их все до единой. В других карманах обнаружилась всякая дрянь: смятая пачка сигарет «Парламент», дешевая пластмассовая зажигалка, какие-то засаленные квитанции и пара купюр, пропитанных кровью. Я брезгливо разжал пальцы, и эта мелочевка посыпалась в снег. Мне это было не нужно. Мне нужны были только «клыки». Алиса всё это время наблюдала за мной, слегка наклонив свою морду. В её горле зародился низкий, вибрирующий звук — не то рычание, не то издевательское мурлыканье. Её мандибулы у рта защелкали с сухим, костяным звуком. — Ого... — пророкотала она, и пар из пасти обдал меня жаром. — Зайчик решил отрастить себе стальные зубы? Ты хочешь кусаться, как мы? Она наклонилась еще ниже, так что её единственный глаз оказался прямо напротив моего лица. В его глубине я увидел не насмешку, а странное, хищное одобрение. — Люди такие забавные... — проскрежетала она. — Думают, что кусочек железа спасет их от леса. Но мне нравится твой оскал, Антоша. Стая любит тех, кто умеет огрызаться. Она поправила труп на плече, словно он весил не больше пуховой подушки. — Ну что, закончил мародерствовать? — в её голосе снова прорезались интонации той самой Алисы, которая любила подначивать. — Идем. Подарок заждался адресата. А потом я отведу тебя в место, где когти надежнее любого пистолета. Я посмотрел на заснеженную просеку, ведущую вглубь леса, туда, где тьма была густой, как нефть. Мне не нужно было возвращаться домой и врать родителям про рану. Мне не нужно было идти в милицию и объяснять, откуда взялся труп. Мне не нужно было прятаться. У меня был проводник. Самый надежный, самый опасный и самый... родной проводник в этом мире. — Идём, — сказал я и улыбнулся. Искренне, хоть и криво из-за боли. — Веди, Лиса. Алиса хмыкнула, и её хвост-колотушка дёрнулся, выбив снежный фонтанчик. — Не отставай, Хвостик. И смотри под ноги. В моей норе нет ковров, зато полно корней. Она развернулась и зашагала в чащу, легко неся свою жуткую ношу. Я двинулся следом, сжимая в кармане костяной нож и пистолет чувствуя, как морозный воздух наполняет легкие новой, дикой силой. Я уходил из мира людей в мир зверей, и впервые за долгое время мне казалось, что я иду домой. Лес становился гуще. Сосны сменились корявым валежником, под ногами хрустел нетронутый наст. Мы шли уже минут десять, когда впереди, среди чёрных стволов, замаячила знакомая геометрически неправильная тень. Чёрный Гараж. Он стоял на том же месте, мрачный, источающий холод, словно айсберг посреди тайги. От него веяло угрозой такой силы, что волоски на руках вставали дыбом. Алиса остановилась. Она аккуратно сгрузила тело Заячьей Губы в сугроб, поправила на себе лохмотья шкуры и повернулась ко мне. Её единственный глаз светился предупреждением. — Стой здесь, — прорычала она тихо. — Спрячься за теми елями. И не дыши. Не смотри. Не думай громко. — Почему? — спросил я шёпотом. — Ты же сказала... — Я сказала, что отнесу подарок, — перебила она. — Но Хозяину не обязательно знать, кто помогал его упаковывать. Если он увидит тебя здесь, сейчас, когда он голоден... он может решить, что десерт тоже не помешает. Она подхватила труп и, ссутулившись, потащила его к черным воротам. Я юркнул за разлапистую ель, вжавшись спиной в колючую кору. Сердце колотилось так, что казалось, стук разносится по всему лесу. Скрипнули петли. Тяжёлый, скрежещущий звук, от которого заныли зубы. Потом — глухой удар, словно что-то тяжелое бросили на металлический пол. И тишина. Я стоял, считая секунды. Одна, две, десять... Поверят ли они ей? Примет ли Хозяин эту гнилую падаль вместо нежной детской плоти? Или он раскусит обман, почует запах моего страха на одежде бандита и выйдет сюда, ломая деревья? Минуты тянулись, как резина. В гараже было тихо. Ни криков, ни чавканья, ни рычания. Только гудение ветра в кронах. Наконец, скрип повторился. Дверь закрылась. По снегу зашуршали шаги. Я выглянул из-за дерева. Дверь гаража со скрежетом захлопнулась. На снег, тяжело ступая, вышло Существо. Алиса не сменила облик. Она осталась тем же трёхметровым монстром, сгорбленным, костистым, с капающей из пасти слюной. Только теперь её руки были свободны, а на груди багровели свежие пятна чужой крови. Она увидела меня и махнула когтистой лапой — жест, который в её исполнении выглядел как угроза, но я знал: это приглашение. Я вышел из укрытия, стараясь не хромать. — Ну? — спросил я, глядя снизу вверх на её уродливую морду. — Как всё прошло? Алиса издала звук, похожий на смешок камнепада. — Поверили, — пророкотала она. — Хозяин... доволен. Сказал, мясо жёсткое, прокуренное, но сытное. Хватит, чтобы набить брюхо. Она наклонилась ко мне, и её единственный глаз сузился. — Я сказала им, что ты ждал снаружи. Что ты перенервничал, испугался вида крови и убежал блевать в кусты. Они посмеялись. Сказали, что Зайчик ещё слишком нежный. — Пусть смеются, — буркнул я. — Главное, что не ищут. — Именно, — кивнула она, и её шейные позвонки хрустнули. — Мы выиграли время, Антоша. Стая сыта. Следующий черёд кормить — у Волчика. Через шесть дней. Шесть дней. Почти неделя спокойной жизни. Или неделя отсрочки перед новой казнью. Алиса вдруг замерла. Её взгляд упал на моё плечо. Кровь пропитала куртку, пятно стало больше, темнее. Я пошатнулся, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя место головокружению и слабости. — Тебе плохо, — констатировала она. Это был не вопрос. — Ты теряешь тепло. И запах... запах становится слаще. Это опасно. Другие могут почуять. Она огляделась, словно проверяя, не следит ли кто за нами из чащи. — Нельзя медлить. До моей норы пешком ты не дойдёшь. Упадёшь. Прежде чем я успел возразить, она наклонилась и одним плавным движением подхватила меня на руки. Я оказался прижат к её костистой груди, как ребёнок. Мои ноги болтались в воздухе. От неё пахло гнилью и морозом, но её тело, странным образом, излучало жар. Жар печи, в которой сгорает жизнь. — Держись, Хвостик, — прорычала она мне в ухо. — Сейчас будет быстро. И она побежала. Это было не похоже на бег человека. Она неслась огромными скачками, перелетая через поваленные деревья, овраги и сугробы. Ветер свистел в ушах, деревья слились в сплошную чёрную стену. Меня трясло, но её хватка была надежной, как стальной капкан. Я закрыл глаза и прижался щекой к её плечу, стараясь не думать о том, что меня несёт чудовище, которое только что скормило человека другим чудовищам. Мы неслись сквозь ночь, и мир превратился в смазанное пятно из теней и снега. Удары её лап о землю отдавались в моём теле глухой вибрацией, но странным образом это успокаивало. Я чувствовал мощь каждого толчка, пружинистость её мышц под обрывками шкуры. Она несла меня легко, словно я ничего не весил, словно был не человеком, а украденной куклой. Холод кусал лицо, но жар, исходящий от Алисы, не давал замёрзнуть. Я слышал, как внутри её огромной грудной клетки гулко и размеренно бьётся сердце — медленнее, чем человеческое, но с такой силой, будто там работал поршень паровоза. Я просто доверился ей. Потому что больше мне доверять было некому.