06 Глава – Лисья опека

Советую включить трек: Sliding- Andrey Bugrov, Atomic Heart

***

Мир вокруг превратился в смазанную чёрно-белую полосу, расчерченную лишь мельканием сосновых стволов. Ветер свистел в ушах, пытаясь оглушить, но я слышал только гулкое, мощное биение её сердца. Тук-бум. Тук-бум. Оно работало как огромный поршень, разгоняя горячую, нечеловеческую кровь по этому кошмарному телу. Алиса неслась сквозь чащу с грацией, невозможной для существа таких размеров и пропорций. Она не бежала — она стелилась над сугробами, перелетая через поваленные деревья и овраги длинными, пружинистыми скачками. Я ожидал тряски, ожидал, что каждое приземление будет отдаваться болью в простреленном плече, но она амортизировала удары своим телом, двигаясь удивительно мягко. Я был прижат к ней так плотно, что казался частью её самой — каким-то странным, паразитическим наростом на груди чудовища. Её левая лапа поддерживала меня под колени, а правая прижимала к рёбрам, создавая кокон, непробиваемый для веток и холода. Когти. Те самые чёрные серпы, что пару минут назад с хрустом лишили челюсти человека, сейчас осторожно, почти невесомо касались моей куртки. Я чувствовал, как она контролирует каждое движение своих мышц, чтобы случайно не сжать меня слишком сильно, не раздавить, не повредить свою хрупкую ношу. — Не спи! — её голос, искажённый звериной гортанью, пророкотал прямо над моим ухом. Это был звук перемалываемых камней, но в нём сквозила паническая забота. — Слышишь меня, Хвостик? Не смей закрывать глаза! Я с трудом разлепил смерзающиеся ресницы. Голова кружилась от потери крови, сознание пыталось уплыть в тёплую, вязкую тьму, но я заставил себя сфокусироваться. — Я не сплю, — прохрипел я, и мой голос потонул в шуме ветра. — Я смотрю... на тебя. С моего ракурса она выглядела пугающе величественно. Я видел её снизу вверх. Острая, неправильная челюсть, рассекающая морозный воздух, как ледокол. Свисающие нити густой слюны, которые ветер срывал и уносил назад. Жуткие мандибулы, прижатые к щекам, подрагивали от напряжения. В лунном свете, пробивающемся сквозь кроны, я мог разглядеть каждую деталь её уродства. И странное дело — оно больше не вызывало отвращения. Я смотрел на серую, пергаментную кожу на её шее, под которой перекатывались тугие канаты жил. На редкие клочья рыжей шерсти, слипшиеся от чужой крови. На выпирающие рёбра, обтянутые тонкой плёнкой плоти. Это тело было создано не для жизни, а для выживания. Это была биологическая машина, собранная из боли, голода и украденных кусков реальности. Но сейчас эта машина работала только ради одной цели: донести меня. «Ты ведь не просто несёшь меня, — подумал я, глядя в багровый отсвет её единственного глаза. — Ты несёшь меня, как драгоценность. Как хрустальную вазу, которую боишься разбить». Это осознание ударило сильнее мороза. Чудовище, способное перекусить человека пополам, дрожало от страха — страха уронить меня. Я чувствовал этот тремор в её руках, в том, как она то и дело прижимала меня чуть ближе, проверяя, здесь ли я, тёплый ли ещё. — Ещё немного... — прохрипела она, перепрыгивая через широкий ручей, даже не сбив дыхания. — Потерпи. Там тепло. Там... тихо. Я уткнулся щекой в то место, где у человека должна быть ключица. От неё шёл жар. Жар доменной печи. Она пахла не только гнилью и лесом, но и чем-то острым, мускусным — запахом дикой силы. И сквозь этот смрад пробивался едва уловимый, почти призрачный аромат мандаринов — тот самый, что был у девочки в шубе. Странно, но в объятиях этого кошмара я чувствовал себя в большей безопасности, чем дома, за запертыми дверями. Здесь не было лжи. Здесь была только голая, страшная, но абсолютная правда. Она — мой монстр. А я — её Зайчик. И никто в этом лесу не посмеет тронуть то, что принадлежит ей. Моя здоровая рука, словно обладая собственной волей, медленно поползла вверх. Я хотел убедиться, что это не бред умирающего мозга. Мне нужно было коснуться границы между девочкой, которую я знал, и чудовищем, которое меня несло. Там, где её шея переходила в мощную, вздымающуюся грудь, сохранился островок шерсти — густой, рыжевато-серой, чудом не запачканной в чужой крови. Я погрузил пальцы в этот мех. Он оказался неожиданно жёстким, грубым на ощупь, как проволока, но под верхним слоем ости скрывался плотный, горячий подшёрсток. Это не было похоже на мягкую шубку Алисы-девочки. Это была шкура зверя, привыкшего спать на снегу и продираться сквозь колючий кустарник. Шкура, пахнущая дикостью и мускусом. Я зарылся пальцами глубже, к самой коже, ощущая исходящий от неё сухой жар. Я стал медленно поглаживать её, перебирая спутавшиеся колтуны, пропуская жёсткие волоски между пальцами. Алиса сбилась с ритма. Её гигантское тело дрогнуло, словно от электрического разряда. Она не остановилась, но её бег изменился — стал менее рваным, более плавным. Я почувствовал, как под моей ладонью напряглись, а затем расслабились канаты мышц на её шее. Из глубины её необъятной грудной клетки поднялся звук. Сначала я принял его за рычание и инстинктивно напрягся, ожидая укуса. Но это была не угроза. Это было урчание. Глухое, низкочастотное, похожее на рокот далёкого землетрясения или работу мощного двигателя на холостых оборотах. Оно вибрировало, проходя сквозь мою руку, сквозь рёбра, резонируя с моим собственным сердцем. Она... мурлыкала. Как гигантская, смертоносная кошка, которую впервые за столетия кто-то решился погладить, вместо того чтобы бежать с воплями. Она слегка наклонила свою кошмарную голову, прижимаясь щекой — той, где кость обтягивала пергаментная кожа — к моей макушке. Её мандибулы, эти жуткие отростки, перестали хищно щёлкать и прижались к морде. — Приятно... — провибрировал её голос у меня в голове, минуя уши. Это слово было не сказано, а выдохнуто вместе с клубом пара. Я продолжал гладить её, чувствуя, как с каждым движением моей руки из этого существа уходит напряжение битвы. Ярость, которая питала её минуту назад, уступала место чему-то другому. Чему-то, чему у меня не было названия, но что ощущалось как бесконечная, щенячья благодарность. Мы были двумя изгоями, нашедшими друг друга в ледяной пустыне. Мальчик с простреленным плечом и монстр с душой потерянной девочки. И в этот момент, перебирая пальцами её жёсткую шерсть, я понял, что мне плевать на её клыки и когти. Она была самой красивой и самой тёплой вещью в этом проклятом мире. Бег замедлился, переходя в тягучую, осторожную поступь. Алиса больше не летела над землёй, она ступала тяжело, вдавливая снег своим огромным весом, но при этом стараясь не трясти меня. Урчание в её груди стихло, сменившись хриплым, влажным дыханием. Лес расступился, выпуская нас к краю глубокого оврага. — Пришли... — выдохнула она. Пар из её пасти окутал моё лицо тёплым, железистым облаком. Я с трудом повернул голову. Внизу, на склоне, наполовину укрытая сугробом, чернела крыша. Это была не нора зверя, но и не человеческое жилище в привычном смысле. Землянка. Старая, вросшая в грунт по самые стропила хибара, когда-то, видимо, служившая приютом лесничему или беглому каторжнику, а теперь ставшая логовом существа, которое было страшнее их всех. Из покосившейся трубы, торчащей из-под снега, как гнилой зуб, не шёл дым. Окна, если они и были, давно занесло или заколотило время. Алиса замерла перед спуском. Она не спешила сбрасывать свой чудовищный облик. Её тело всё ещё было гротескной горой костей и мышц, покрытой лохмотьями шкуры. Единственный глаз лихорадочно сканировал периметр, уши-обрубки ловили каждый шорох зимней ночи. Алиса медленно начала спускаться по склону оврага. Её лапы глубоко уходили в сугроб, но меня она держала на весу, словно драгоценный трофей, который нельзя замарать снегом. Мы остановились перед входом. Дверь, сбитая из потемневших от времени и влаги досок, висела на одной ржавой петле. Она казалась крошечной по сравнению с гигантской фигурой Алисы. — Пригнись... — прохрипела она, скорее предупреждая саму себя, чем меня. Она толкнула дверь коленом — аккуратно, но дерево всё равно жалобно застонало. Изнутри пахнуло затхлостью, сухой землёй и чем-то сладковато-пряным, похожим на запах старых книг и увядших цветов. Чтобы войти, ей пришлось сложиться, как гигантскому насекомому. Я слышал сухой треск её суставов, когда она неестественно выгибала спину, прижимая локти к бокам, чтобы протиснуть свои широкие плечи и меня в узкий проём. Её костяной гребень на спине чиркнул по верхней балке косяка, посыпалась труха. Мы оказались внутри. Дверь за нами захлопнулась, отсекая вой ветра и лунный свет. На мгновение нас поглотила абсолютная, чернильная тьма. Я слышал только её тяжёлое, сиплое дыхание и чувствовал жар её тела. Затем, во мраке, вспыхнул её единственный глаз. Он светился не отражённым светом, а собственным, внутренним огнём, озаряя пространство тусклым, багрово-янтарным заревом. — Дом... — пророкотала она, и эхо заметалось в тесном пространстве. Моим глазам предстало жилище, которое не могло принадлежать ни человеку, ни зверю. Это был музей украденной жизни. Землянка была неожиданно просторной, вырытой с умом. Стены, укреплённые потемневшими брёвнами, были увешаны корнями, которые пробивались сквозь потолок и свисали вниз, словно застывшие нервы гигантского организма. В углу стояла печка-буржуйка, холодная и давно не топленая, но рядом с ней возвышалась аккуратная поленница. Но самым жутким и завораживающим был хаос вещей. Вдоль стен громоздились полки, сбитые из ящиков. На них, вперемешку с черепами мелких грызунов и пучками сушёной травы, стояли книги. Много книг. Учебники за пятый, шестой, седьмой класс. Советская энциклопедия. Томики классиков с оторванными корешками. Рядом с ними блестели «сокровища» сороки-воровки: осколки цветного стекла, ёлочные игрушки, оловянные солдатики, дешёвая бижутерия и фантики от жвачек. Всё это было расставлено с маниакальной аккуратностью. Словно Алиса пыталась построить модель человеческого мира в своей норе, изучая его по обломкам. — Моё гнездо... — проскрежетала она, заметив, как я оглядываюсь. В дальнем углу, на деревянном настиле, было устроено лежбище. Это не была кровать. Это была гора тряпья. Старые пальто, ватники, пуховые платки, куски ковров — всё это было свалено в кучу, образуя гигантское, мягкое гнездо. Я узнал некоторые вещи. Вон тот синий шарф... я видел его на ком-то в школьном гардеробе два месяца назад. А та шапка с помпоном... Холодок пробежал по спине. Это была не просто постель. Это была коллекция трофеев. Вещи тех, кого она... или они... «потеряли» в лесу. Она спала на их одежде, грелась их остаточным теплом. Алиса подошла к этому гнезду. Она двигалась в тесноте землянки с удивительной осторожностью, стараясь не задеть хвостом свои драгоценные полки. — Ложись... — скомандовала она. Она наклонилась и бережно, бесконечно нежно опустила меня в центр этой кучи тряпья. Мягкие, пахнущие пылью и чужими духами вещи приняли моё тело. Это было неожиданно удобно и тепло. Алиса выпрямилась, но не отошла. Её голова упиралась в потолок, ей приходилось стоять, сгорбившись, и от этого она казалась ещё более жуткой и древней. Она нависла надо мной, заполняя собой почти всё пространство. Её глаз освещал меня, как прожектор на операционном столе. — Здесь... — прошептала она, и её жвалы дрогнули. — Здесь тебя никто не найдёт. Даже Он. Сюда Он не заходит. Брезгует. Она провела когтем по корешку книги на полке — это был учебник биологии. — Теперь ты в моей сказке, Зайчик. И в этой сказке... лиса тебя не съест. Пока что. Её трансформация произошла мгновенно, без той театральности, что была в лесу. Просто моргнул — и чудовище исчезло. Кости втянулись, шкура свернулась, и вместо хтонического ужаса посреди землянки стояла тонкая, взъерошенная фигурка в рыжей шубке. Только запах крови всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, что случилось. Алиса, теперь уже в своём «человеческом» обличье, металась по землянке. Её движения были резкими, дёргаными. Она бормотала что-то себе под нос, открывая ящики и с грохотом захлопывая их. — Где же... Куда я засунула... — шипела она. Наконец, с одной из полок, заваленной кукольными головами и шишками, она выудила тёмный, пыльный пузырёк и скомканную белую тряпку, похожую на оторванный рукав рубашки. — Нашла! — выдохнула она и метнулась ко мне. Она плюхнулась на колени рядом с моим лежбищем. Маска лисы склонилась надо мной. В прорезях я видел её глаза — теперь уже два, привычных, янтарных. Но в них плескалась паника. — Лежи смирно! — скомандовала она, хотя я и так не шевелился. Её руки в перчатках — маленькие, цепкие — потянулись к моей куртке. Она дёрнула молнию с такой силой, что та жалобно взвизгнула. — Снимай! Живо! — торопила она, помогая мне выбраться из рукавов. — Надо промыть. Надо зашить... Нет, штопать плоть я не умею. Я только рвать умею... Но промыть надо! Она стащила с меня куртку, отбросив её в сторону, как ненужную шкуру. Следом полетел свитер, пропитанный кровью. Холодный воздух землянки лизнул мою кожу, но я не почувствовал холода — меня бил озноб от потери крови. Я остался в одной футболке. На левом плече расплывалось багровое пятно. Алиса откупорила зубами маски пузырёк. В нос ударил резкий, медицинский запах спирта, перебивший даже запах её логова. — Будет больно, — предупредила она, и в её голосе прозвучало странное, неуместное любопытство. — Терпи. Ты же мужчина? Она щедро плеснула спирт на тряпку. — Или Зайчик? — добавила она тише, и её рука с тряпкой зависла над моей раной. — Зайчики кричат, когда им больно. Покричишь для меня, Антоша? Не дожидаясь ответа, она прижала пропитанную спиртом ткань к моему плечу. Огненная вспышка пронзила плечо, выжигая остатки оцепенения. Я стиснул зубы так, что челюсти хрустнули, и зашипел, выгибаясь на груде тряпья. Боль была резкой, чистой, отрезвляющей. Алиса внимательно наблюдала за мной. Её голова склонилась набок, маска почти касалась моей кожи. Она не отводила взгляда, ловя каждое моё движение, каждый вздох. — Тише-тише... — зашептала она, но руку не убрала, наоборот, надавила сильнее, вытирая запёкшуюся кровь. — Жжёт? Это хорошо. Значит, зараза не пройдёт. Значит, ты живой. Она действовала грубо, без медицинской деликатности, но уверенно. Её движения напоминали мне о том, как зверь вылизывает свои раны — эффективно и безжалостно. Когда тряпка стала бурой, она отшвырнула её в угол. Рана теперь была видна отчётливо: длинная, рваная борозда на плече, края которой припухли и побелели от спирта. Кровь всё ещё сочилась, но уже не так сильно. — Глубоко... — протянула Алиса, проводя пальцем в перчатке рядом с порезом, не касаясь самой раны. — Пуля прошла вскользь. Повезло тебе, дураку. Она снова потянулась к полкам, выудив оттуда моток пожелтевшего бинта. — Где ты этому научилась? — спросил я, пытаясь отвлечься от пульсирующей боли. Голос звучал хрипло. — В книжках, — буркнула она, разматывая бинт. — И... видела. Люди часто ранятся в лесу. Капканы, сучья, ножи... Они всегда пытаются себя чинить. Смешные. Думают, что тряпка спасёт их от смерти. Она начала бинтовать моё плечо. Делала она это на удивление ловко, затягивая узлы крепко, но не перекрывая кровоток. — Но тебя спасёт, — добавила она уже мягче. — Потому что я так хочу. Закончив перевязку, она отстранилась, любуясь своей работой. Белая повязка ярко выделялась на фоне моей бледной кожи и грязной футболки. — Ну вот, — сказала она с довольной ноткой. — Теперь ты похож на мумию. Или на героя войны. Выбирай, что тебе больше нравится. — Спасибо тебе, Алиса, — сказал я, касаясь повязки. Боль стала глуше, терпимее. — Теперь я, получается, твой должник. Уже дважды за ночь. — О, — она хитро прищурила прорези маски, и её голос зазвенел игривыми колокольчиками. — Я заведу специальную книжечку, Антоша. «Долги Зайчика». Буду записывать туда каждый твой вздох. И когда-нибудь... — она наклонилась ближе, понизив голос до шепота, — ...я предъявлю тебе счёт. И поверь, расплачиваться придётся не деньгами. — Боюсь спросить, чем же? — я попытался улыбнуться, но губы дрожали. Она не ответила, лишь загадочно хмыкнула и откинулась назад. И тут она заметила. Меня колотило. Мелкая, противная дрожь сотрясала тело. Зубы начали выбивать дробь. Потеря крови давала о себе знать: холод пробирался внутрь, замораживая кости. Я пытался сдержаться, сжимая челюсти, но тело предательски тряслось, как на электрическом стуле. — Ты мёрзнешь! — воскликнула Алиса, вскакивая на ноги. В её голосе снова прорезалась паника. — Чёрт, я забыла... Вы же такие хрупкие! Теплокровные... Она метнулась к буржуйке, стоявшей в углу, как ржавый идол. — Сейчас... Сейчас я её разожгу! — бормотала она, хватая поленья и запихивая их в топку. — Я давно этого не делала... Очень давно. Она замерла с поленом в руке. Её плечи опустились. — Мне это... не нужно, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я... — она запнулась, подбирая слова, словно боялась сказать лишнее. — Я такая, какая есть. Мне не бывает холодно, Антон. Холод — это часть меня. Как и голод. Она помолчала, глядя в чёрное жерло печки. — Я греюсь изнутри. Тем, что ем. А снаружи... снаружи мне всё равно. Снег, дождь, мороз... Я их не чувствую. Я помню, что это такое — мёрзнуть. Помню из той, прошлой жизни, когда была... маленькой. Но сейчас... Она тряхнула головой, отгоняя мысли. — Но тебе нужно тепло. Ты ведь не... не такой. Пока что. Она с остервенением начала возиться с заслонкой. — Где же спички? Где-то были спички... — она шарила по полкам, сбрасывая на пол черепа и сухие травы. — Ага! Чиркнула спичка. Маленький огонёк осветил её маску, сделав тени ещё глубже. Она поднесла пламя к бересте внутри печки. Огонь неохотно лизнул кору, потом разгорелся, затрещал. Алиса захлопнула дверцу и присела на корточки перед печкой, глядя на пляшущие отсветы огня, пробивающиеся сквозь щели. — Тепло... — прошептала она с каким-то детским удивлением. — Огонь — это жизнь, так в книжках пишут? Для меня огонь — это опасность. Лесной пожар. Но сейчас... сейчас он красивый. Она повернулась ко мне. В свете разгорающегося пламени её шубка казалась золотой. — Иди сюда, — позвала она, похлопав по полу рядом с собой. — Поближе к печке. Я не кусаюсь. Сегодня. Я сполз с «гнезда» и, кутаясь в свою куртку, которую накинул на плечи, подсел к огню. Тепло буржуйки коснулось лица, и дрожь начала понемногу отступать. Алиса смотрела на меня, и в её глазах плясали отражения огня. — Ну вот, — сказала она мягко, протягивая руки к теплу. — Теперь мы как... как в походе. Сидим у костра, рассказываем страшилки. Только страшилки у нас настоящие. И мы в них главные герои. Или главные монстры. Зависит от того, кто рассказывает. Печка гудела, и в этом гуле мне слышалось урчание большого, сытого зверя. Тепло проникало под одежду, разгоняя ледяную дрожь. — Ты голодный? — вдруг спросила Алиса, не отрывая взгляда от огня. — Крови много потерял, тебе восстановиться надо. Желудок предательски заурчал, отвечая за меня. — Не отказался бы, — признался я. И тут же добавил с наигранной серьёзностью, прищурившись: — А есть что предложить? Только чур, человечину я есть не буду. Даже если очень попросишь. Алиса фыркнула. Её плечи затряслись от беззвучного смеха. — Ой, какие мы привередливые! — протянула она. — А зря. Говорят, на вкус как свинина, только слаще. Она подмигнула мне маской, но тут же стала серьёзной. — Ладно, ладно, не пугайся. Я тебя таким кормить не стану. Пока. Она пошарила в одном из ящиков, стоявших у стены, и выудила оттуда помятую пачку. — Вот. От прошлых хозяев осталось. Галеты. Армейские, кажется. Я пробовала — гадость редкостная. Сухие, солёные... фу. Как будто песок жуёшь. Она скривилась, и я почти увидел, как морщится её нос. — Но для тебя сойдёт. Ты же у нас не гурман, правда? Она кинула мне пачку. Я поймал её здоровой рукой. — Спасибо, — сказал я искренне. — Для меня сейчас и сухарь — королевский ужин. Я надорвал упаковку и откусил кусок галеты. Она и правда была твёрдой, как камень, и солоноватой, но после пережитого ужаса и голода показалась мне манной небесной. Я жевал, чувствуя, как силы по капле возвращаются в тело. Алиса наблюдала за мной, подперев голову рукой. — Ну, — сказала она, когда я проглотил первый кусок. — Теперь твоя очередь. Рассказывай. Про всё. Про этого... с пистолетом. Про долги. И почему ты решил, что можешь в одиночку воевать со всем миром. Её голос стал тихим и требовательным. Огонь отбрасывал на стены пляшущие тени, превращая её фигуру в силуэт сказочного чудовища, но я знал: сейчас она слушала меня не как хищник. А как друг. Единственный друг, который у меня остался. Я откинулся на мягкое, пахнущее пылью лежбище, чувствуя, как тепло от буржуйки медленно размораживает пальцы ног. Галеты были сухими и безвкусными, но сейчас они казались лучшим топливом для моего измотанного тела. — На самом деле, я и сам знаю не больше того, что выложил тебе там, в сугробах, — начал я, глядя на то, как оранжевые блики пляшут по её застывшей маске. — Отец никогда не вдавался в подробности. Но этот тип... Заячья Губа... Он торчал у меня на периферии зрения с самого первого дня, как мы переехали. Ошивался у школы, мелькал между домами. Я чувствовал, что он меня выслеживает, как дичь. Я невесело хохотнул, потирая здоровой рукой лицо. — Ну, в принципе, так оно и оказалось. Он не просто гулял. Он ждал момента. Алиса сидела неподвижно, лишь её хвост иногда лениво сметал сор с земляного пола. Она слушала всем телом, жадно впитывая каждое слово, словно это была не исповедь, а интересная сказка на ночь. — Помнишь, когда Тихонов приходил к нам в класс? — я посмотрел на неё, зная, что в тот момент она сидела всего в паре метров от меня в облике тихой Василисы. — Он просил нарисовать фоторобот. Знаешь, я ведь сначала хотел нарисовать тебя... — я замялся на секунду. — Но потом подумал, что это дурость. Подумал, что если нарисую Губу, его закроют, и моя семья будет в безопасности. Хотел выкупить нам хоть немного спокойного времени. Я вздохнул, чувствуя, как пульсирует рана на плече. — Но не вышло. Рисунок его только разозлил. Он выследил меня, когда я шёл из больницы домой. Хотел выбить из меня, где прячется отец, или просто... — я замолчал, вспоминая холодный блеск его ножа. — А дальше ты сама всё видела. Я помолчал пару секунд, прислушиваясь к тому, как снаружи завывает ветер, пытаясь пробиться в наше убежище. — Вот только я не знаю, — добавил я тише, и в голосе прорезалась старая, липкая тревога. — Был ли он один? Отстанут ли они теперь, когда он... исчез? Или за ним придут другие? Такие же, как он. С пистолетами и долгами. Алиса медленно подняла голову. Её янтарные глаза в прорезях маски на мгновение вспыхнули чем-то острым, почти яростным. Она подалась вперёд, и её тень на стене землянки качнулась, напоминая огромного хищника, припавшего к земле. — Рисовать меня — дурость? — переспросила она, и в её голосе послышалась напускная обида, за которой скрывалось что-то гораздо более глубокое. — Зря, Антоша. Я бы на портрете получилась гораздо симпатичнее этого мерзавца. Она протянула руку в перчатке и коснулась кочерги, вороша угли в печке. Снопы искр взлетели вверх, освещая её лицо. — Пусть приходят, — прошептала она, и её голос вдруг стал холодным и жёстким, как обледенелая ветка. — Лес большой, Зайчик. В нём много оврагов. Много глубокого снега. И много голодных ртов, которые не побрезгуют городским мясом. Она повернулась ко мне, и её маска оказалась пугающе близко. — Если Губа был не один — значит, у нас просто будет больше «подношений» для Хозяина. Стая любит, когда еда сама приходит в гости. А я... — она провела когтем по краю моей куртки, — я теперь знаю запах твоих врагов. Я почую их за версту. Алиса вдруг обмякла, её плечи опустились. Она снова стала похожа на обычную девочку, греющуюся у огня. — Ты под защитой, дурачок, — выдохнула она в маску. — Моей защитой. А Лисичка не любит, когда кто-то портит её любимые игрушки. Она замолчала, глядя на огонь, и в этой тишине я почувствовал, как она снова что-то скрывает. Какую-то свою, ещё более древнюю и горькую правду, которая ждала своего часа где-то в глубине этой старой землянки. Я дожевал галету, чувствуя, как во рту становится сухо от соли. Огонёк в буржуйке разгорелся ярче, облизывая старые стенки и наполняя тесную землянку сухим, древесным жаром. Взглянув на Алису мне показалось, что умиротворяющей картины на свете нет. Она сидела на корточках, обхватив колени руками, и её рыжая шубка в свете углей казалась живым пламенем. Она выглядела такой спокойной, почти домашней, что на миг я забыл о разорванном горле бандита в лесу. — Ты... — я запнулся, чувствуя, как тяжёлая сонливость начинает путать мысли. — Ты собираешься меня тут всю ночь караулить? Алиса медленно повернула голову. Тени от ушей её маски качнулись по бревенчатой стене, растягиваясь до самого потолка. Она издала тихий, вибрирующий смешок. — Караулить? — переспросила она, и в её голосе прорезались знакомые лукавые нотки. — Какое забавное слово, Зайчик. Я не сторожевой пёс, чтобы сидеть на цепи. Я просто... присматриваю за своей собственностью. А собственность нынче пошла хрупкая, то и дело норовит сломаться или потерять лишний литр крови. К тому же, лисы ночью не спят. Мы смотрим, как спят другие. Это... — она сделала паузу, — ...умиротворяет. Она подкинула щепку в печь. Я помолчал, слушая, как гудит огонь, но одна мысль всё не давала мне покоя. — Алиса, — позвал я тихо. — А как же бабушка? Она ведь тебя потеряет. Всё-таки ночь, а ты тут... со мной. Она хмыкнула, и в этом звуке послышалась горькая снисходительность. — Бабушка... — она произнесла это слово нараспев, словно пробуя его на вкус. — Я её давно приучила. Я профессионал, Антоша. Говорю ей, что засиделась у подружек над уроками или что останусь у кого-нибудь на ночёвку. У той же Кати... — она осеклась на мгновение, но тут же продолжила: — Раньше она ворчала, а теперь привыкла. Для неё я всё та же послушная внучка, просто стала «немного взрослее». Она верит. Ей так проще. Она подкинула ещё одну щепку в огонь. — В мире людей так легко спрятаться, если знаешь, какую сказку им рассказать… А тебя? — она резко повернулась ко мне, и янтарные глаза в прорезях маски сощурились. — Твои «настоящие» родители не придут в ужас, обнаружив пустую койку в палате? Я вздохнул, потирая здоровой ладонью лоб. Кожа была горячей — то ли от жара печи, то ли от начинающейся лихорадки. — Я выписался сам. — признался я, глядя на свои грязные ботинки. — Сказал, что чувствую себя прекрасно. На самом деле просто не мог больше там находиться. Но родители не в курсе. Если врачи не позвонили им домой сразу после моего ухода, или если отец не решил заехать в больницу по пути с работы, чтобы «проверить героя»... то у меня есть время. До утра. Я помолчал, прислушиваясь к тому, как гудит печная труба. — Надеюсь, они спят. В том доме тишина — это редкий дар. Если повезёт, они обнаружат моё отсутствие только за завтраком. Хотя, зная докторов, они могли уже раззвонить на весь посёлок, что Петров сбежал. Алиса уселась поудобнее, поджав ноги, и теперь напоминала странного, рыжего сфинкса в свете углей. — «Надеюсь», — передразнила она моим голосом, и это вышло пугающе точно. — Заячья удача, да? Прыгнул в окно и думаешь, что лиса тебя не догонит. Она протянула руку в перчатке и коснулась моей коленки, едва ощутимо, словно проверяя, не рассыплюсь ли я от её прикосновения. — Мы оба с тобой... беглецы, Зайчик. Только я бегу из дома в лес, а ты — из больницы в могилу. Сиди здесь. Пока буржуйка греет — лес молчит. А завтра... завтра я помогу тебе пробраться домой. Придумаем твою «сказку» вместе. В землянке стало тихо. Только треск дров и моё тяжёлое дыхание нарушали молчание. Я смотрел на неё — на девочку в маске, живущую среди костей и книг, — и понимал: эта ложь, которую мы плели вокруг себя, стала нашей единственной защитой. Но здесь, под землёй, в тепле старой лесничей хижины, я чувствовал, что эта ложь — самое честное, что у меня когда-либо было. Я медленно протянул здоровую руку и накрыл её ладонь своей. Алиса не вздрогнула и не отстранилась — она замерла, глядя на то, как мои пальцы осторожно, почти невесомо поглаживают грубую кожу её перчатки. В этом тесном, пахнущем землёй пространстве моё прикосновение казалось чем-то вызывающе человеческим. Я чувствовал, как под моими пальцами пульсирует её скрытый жар. В голове всё ещё крутились её слова из больницы: «сто лет», «краденая память», «другая жизнь». — Алиса, — позвал я, и мой голос прозвучал тише обычного, с какой-то робкой, почти виноватой ноткой. — Я... я хотел спросить одну вещь. Только не сердись, если это прозвучит грубо. Она слегка наклонила голову, и отблеск огня в прорези маски сделал её взгляд невероятно глубоким, почти бесконечным. — Зайчик спрашивает разрешения погрызть кору? — насмешливо, но без злобы прошептала она. — Спрашивай, я сегодня удивительно терпеливая. Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты несколько раз говорила про... про сто лет. И про то, что видела, как люди меняются поколениями. — Я запнулся, подбирая слова. — Сколько тебе на самом деле лет? Ну... если считать с той самой первой зимы в норе? Алиса замолчала. Она отвела взгляд от моих рук и уставилась в раскалённое нутро буржуйки. Секунды тикали в такт каплям конденсата, срывающимся с потолочной балки. Я уже пожалел, что задал этот вопрос — он казался слишком личным, слишком... разоблачающим. Она ведь могла быть старше моей прабабушки, древним духом в теле подростка. Наконец, она пошевелилась. Её плечи едва заметно дрогнули, и из-под маски донёсся мягкий, почти грустный вздох. — Сто с хвостиком, Антоша, — ответила она. Она повернулась ко мне, и я готов был поклясться, что под маской она улыбается своей самой настоящей, лисьей улыбкой. — В буквальном смысле — с хвостиком. У нас, лис, время течёт не так, как у вас. Мы не считаем дни рождения, мы считаем зимы. Тяжёлые зимы, когда снег пахнет голодом. Она перевернула ладонь и слегка сжала мои пальцы своими когтистыми, скрытыми под кожей перчатки. — Первые пару лет я просто бегала на четырёх лапах. Была быстрой, хитрой и... пустой. А потом пришёл разум. Тот самый «подарок» из оврага. — Её голос стал глубже. — С тех пор я перестала стареть так, как стареют звери. Лес законсервировал меня. Сделал своей... памятью. Она легонько ткнула меня пальцем в грудь. — Так что технически я — древняя старуха. Ты должен уступать мне место в автобусе, Зайчик. И не спорить со старшими. Она снова хихикнула, и это был тот самый звонкий девичий смех, который заставлял меня забывать о её когтях. Но теперь в нём слышалось эхо всех тех десятилетий, что она провела, наблюдая за лесом и людьми, запертая в вечном подростковом теле, сотканном из чужих воспоминаний. Я замер на секунду, переваривая эту цифру. Сто лет. В масштабах человеческой жизни — это целая вечность, а для неё — лишь длинная череда зим. Мои пальцы всё еще лежали на её ладони, и теперь это прикосновение казалось мне контактом с самой историей этого места. Тяжёлой, кровавой и глубоко запрятанной под снегом. — Значит, ты знаешь, — прошептал я, и мой голос в тесноте землянки прозвучал неожиданно твёрдо. — Значит, ты видела всё. Видела, что произошло тридцать лет назад. Я поднял на неё взгляд. Отблески пламени в прорезях маски делали её глаза похожими на два застывших куска янтаря, внутри которых навеки заперты доисторические насекомые. — Я поэтому и выписался, Алиса, — признался я, чувствуя, как внутри снова закипает та самая лихорадочная жажда правды. — Сбежал, как последний дурак, рискуя доползти только до ближайшего кювета. Мне нужно было знать. Мама... она рассказала мне, что была в лесу. Что Хозяин забрал её и Константина Владимировича. Что моя бабушка их спасла. Я сжал её руку чуть крепче, не обращая внимания на то, как когти под кожей перчатки слегка царапнули мою ладонь. — В архиве я нашёл документы. Харитон — мой родственник. Он подтвердил слова мамы. Константин все ищет истину, а мать... она просто хочет всё забыть. — Я вздохнул, глядя, как тлеют угли в печке. — Ты — единственная, кто может рассказать правду без этих человеческих фильтров страха и вины. Ты ведь была там, когда их схватили? Ты видела, какую цену заплатила моя бабушка за их жизни? Алиса медленно потянула руку на себя, высвобождая её из моих пальцев. Она не отстранилась, просто сложила руки на груди, словно защищаясь от моих вопросов. Воздух в землянке внезапно стал холодным, несмотря на гудящую печку. — Тридцать лет... — эхом отозвалась она. Её голос лишился напускной весёлости, став плоским и сухим. — Для тебя это «давным-давно». Для меня — это было вчера. Я помню запах того страха. Он был... горьким. Кислым. Не таким вкусным, как твой. Она замолчала, и тишина в землянке стала давящей. Слышно было только, как снаружи ветер бьёт сухую ветку о трубу. — Ты ищешь правду, Зайчик, — прошептала она, не глядя на меня. — Но ты уверен, что хочешь её найти? Правда — это не конфетка в красивой обёртке. Иногда это нож, который режет глубже, чем тот, которым ты баловался в ванной. Она повернулась ко мне, и в её янтарных глазах я увидел нечто пугающее — отражение той самой бездны, о которой предупреждал Харитон. — Твоя бабушка была очень... — она запнулась, подбирая слово, — ...упрямой женщиной. Она знала, что лес нельзя победить. Но она верила, что его можно перехитрить. Смешная. Она думала, что если отдаст часть, то сохранит целое. Алиса протянула ладонь к раскалённому боку буржуйки, почти касаясь металла, словно проверяя себя на прочность. — Я не знаю всей картины, Антоша, — её голос стал тихим, лишённым привычного ехидства. — Я ведь не сижу с Ним за одним столом. Я — его глаза, его уши, его быстрая лапа. Но даже я чувствую, как Он жаждет. Он огромен, древен и полон пустоты, которую ничем не заполнить. Но ты... ты для него особенный. Она повернула голову, и в прорезях маски блеснул огонёк — не то отражение углей, не то её собственный внутренний жар. — Ты нужен Ему для завершённости. Хозяин — это Лес, но Он заперт здесь, в корнях и тенях. А ты — мост. Он хочет, чтобы Его шёпот стал твоим голосом. Чтобы Его воля ходила на твоих ногах. Ему нужно твоё «Я», чтобы Его влияние... Его присутствие... — она мучительно подбирала слова, — ...проросло сквозь этот посёлок, сквозь города, сквозь всё живое. Ты — тот самый недостающий кусочек, который сделает Его тень бесконечной. Я слушал её, и мне казалось, что стены землянки сжимаются, пытаясь раздавить меня. Значит, я не просто еда и не просто «плата». Я — ключ. Сосуд для чего-то настолько огромного и жуткого, что разум отказывался это вмещать. Я поднял голову и посмотрел ей прямо в янтарные глаза. — Значит... — мой голос прозвучал хрипло, — именно поэтому тебя ко мне и подослали? С того самого утра под фонарём? Чтобы ты... приручила меня? Привела Зайчика в загон, виляя хвостиком и раздавая конфетки? Алиса вздрогнула. Её пальцы в перчатке судорожно сжались, впиваясь в рукав шубки. Она не ответила сразу, и это молчание было красноречивее любых слов. В тесной землянке стало слышно, как гудит пламя в печке и как тяжело, со свистом, выходит воздух из моей груди. Она не просто «гуляла» со мной. Она выполняла приказ. — Ты была загонщиком, — добавил я тише, чувствуя, как внутри что-то надламывается. — С самого начала. Всё это время... ты просто вела меня на убой. Только не для зубов, а для чего-то похуже. Она медленно поднялась на ноги, её тень закрыла от меня свет буржуйки. — Тоша... — выдохнула она, и в этом звуке было столько боли, что я невольно зажмурился. — Не всё в лесу делается по приказу. Даже если Лес так думает. Алиса подошла к краю моего лежбища и опустилась на колени. Её руки зависли над моим лицом, словно она хотела коснуться меня, но боялась обжечься. — Да, меня послали, — прошептала она. — Но они не сказали мне, что ты будешь таким... настоящим. Они не говорили, что ты будешь гладить мою морду, когда я пахну смертью. Они не предупреждали, что Хвостик окажется храбрее Лисицы. Она склонилась ниже, и я почувствовал её дыхание на своей щеке. — Я должна была привести тебя к Нему. Целиком. Но теперь... теперь я сама запуталась в твоих сетях, дурачок. И я не знаю, кто из нас теперь в клетке — ты или я. Она замолчала, и я увидел, как её когтистые пальцы дрожат. В этой тишине я понял, что её ложь была не только против меня. Она лгала самой себе, пытаясь усидеть на двух стульях — остаться верной Стае и не потерять ту искру, что зажглась в ней рядом со мной. Я лежал и смотрел на неё сквозь ресницы, чувствуя, как боль в плече отступает перед чем-то большим и горячим, что разрасталось в груди. Винил ли я её? Пожалуй, нет. Я ведь с самого начала знал, кто она. Лиса. Рыжая плутовка из сказок, чей смысл жизни — обман. Кому, как не ей, удалось бы так виртуозно сыграть свою роль? Она заманила меня, окружила заботой, играла с моим доверием, как с клубком шерсти. Но... в какой-то момент игра вышла из-под контроля. Она перестаралась. Не только для меня, создавая иллюзию дружбы. Она перестаралась для самой себя. Заигралась в человечность, впустила меня в свою нору, показала свои шрамы. Она хотела поймать Зайчика, а поймала своё собственное отражение в его глазах. Эта мысль, простая и острая, как игла, пронзила меня насквозь. Она была так же одинока и потеряна, как и я. И так же отчаянно нуждалась в ком-то, кто не испугается её зубов. Собрав последние крохи сил, я приподнялся на локте, морщась от рези в ране. Алиса всё ещё сидела надо мной, замерев, словно ожидая удара. Её дыхание сбилось, когда я подался вперёд. Я медленно приблизил своё лицо к её. Это было безумие — целовать маску, картон и клей, скрывающие звериную морду. Но сейчас эта маска была её настоящим лицом. Лицом той девочки, которая плакала в больнице и несла меня через лес. Я коснулся губами прохладного, шершавого папье-маше, там, где у неё был нарисован рот. Это был странный, сухой поцелуй. Поцелуй с куклой, с идолом. Но я вложил в него всё: прощение, благодарность и то нелепое, огромное чувство, которое теперь связывало нас крепче любых цепей Хозяина. Алиса вздрогнула так, будто её ударило током. Из её груди вырвался сдавленный, щенячий писк. Она застыла, не дыша, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Я чувствовал, как под маской, под слоями лжи и меха, колотится её сердце — быстро-быстро, как у птицы в силке. — Антоша... — выдохнула она прямо мне в губы, и её голос дрожал так, как никогда раньше. — Ты... ты правда сумасшедший. Она замерла, и я почувствовал, как тепло моего дыхания конденсируется на прохладном, шершавом папье-маше. Алиса не отстранилась. Напротив, она медленно подалась вперёд, прижимаясь лбом своей маски к моему лбу. — Лисички никогда не целуются с едой, Антоша, — прошептала она, и в её голосе снова прорезалась та самая горько-сладкая ирония. — Это портит аппетит. Делает мясо... слишком родным. Её рука, всё ещё затянутая в чёрную кожу перчатки, поднялась и осторожно легла мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах. Когти больше не царапали — они едва касались кожи, словно Алиса боялась, что я рассыплюсь от одного неосторожного движения. — Зачем ты это сделал? — её голос упал до едва различимого шелеста, заглушаемого лишь тихим потрескиванием дров в буржуйке. — Я ведь могла тебя укусить. Настоящая я, там, под картоном... она только этого и ждёт. Чтобы ты подошёл поближе. Чтобы открыл шею. Я закрыл глаза, впитывая её близость. В землянке стало так жарко, что пот выступил на лбу, но это было правильное тепло. Тепло жизни, отвоёванное у мёртвого леса. — Потому что под картоном — ты, — ответил я, чувствуя, как с каждым словом силы покидают меня, уступая место тяжёлой, свинцовой дремоте. — Не Стая. Не Хозяин. А Алиса, которая любит игры и танцы. Которая не хочет, чтобы её Зайчик стал фаршем. Она издала странный звук — нечто среднее между всхлипом и коротким, лающим смешком. — Глупый... какой же ты глупый, — она провела кончиками пальцев по моей щеке. — Спи уже. Твоё сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди и убежать в город. Успокой его. Пока я здесь — ни одна тень не посмеет заглянуть в эту землянку. Алиса аккуратно надавила мне на плечи, заставляя лечь обратно в «гнездо» из старых пальто. Она заботливо укрыла меня тяжёлым ватником, который пах нафталином и чьим-то чужим, давно забытым детством. — Завтра, — пообещала она, садясь на пол и прислоняясь спиной к краю моего лежбища. — Завтра мы пойдём к твоему дому. Ты расскажешь им свою сказку про больницу и родство. А я... я буду рядом. В тенях. Буду твоим вторым зрением. Я чувствовал, как сознание медленно погружается в серый туман. Последнее, что я видел перед тем, как окончательно провалиться в сон — это рыжий силуэт Алисы на фоне тлеющих углей. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и её маска смотрела прямо на дверь, охраняя мой покой в самом сердце её личного, рукотворного ада. И впервые за всё время в этом посёлке мне не снились ни Гараж, ни мясорубка, ни Хозяин. Мне снилось пшеничное поле, по которому мы бежали наперегонки, и никто никого не хотел съесть.

***

Сон Антона был тяжёлым, пропитанным запахом старой шерсти и едва уловимым гулом земли. Он не видел кошмаров — впервые за долгое время его разум отдыхал, убаюканный жаром буржуйки и присутствием существа, которое весь мир посчитал бы воплощением ужаса, но которое стало для него единственным оплотом безопасности. Алиса не шевелилась. Она сидела, привалившись спиной к импровизированной кровати, на котором спал её Зайчик, и слушала. Её слух, обострённый десятилетиями охоты, фильтровал звуки ночи: свист ветра в печной трубе, далёкий треск промерзшего дерева, мышиную возню под полом. Но громче всего для неё звучало дыхание Антона. Оно было рваным, слабым, но в нём была та самая «жизнь», которую она так отчаянно пыталась имитировать последние годы. Она медленно подняла руку и коснулась маски в том месте, где её губ коснулись его губы. Сухой, почти невесомый жест Антона оставил на картоне фантомный след, который жег её сильнее, чем раскалённый металл печи. — Сумасшедший... — едва слышно прошелестела она, и этот шёпот не предназначался для его ушей. Внутри неё шла война. Зверь, раззадоренный вкусом его крови, требовал продолжения. Он нашептывал, что этот мальчик — идеальный сосуд, что его нужно сломать, выпить до дна, чтобы Хозяин был доволен, чтобы Стая признала её превосходство. Но человеческая память, эти ворованные куски чужого детства, заставляли её сердце сжиматься от боли, которой у лисы быть не должно. Она вспомнила, как несла его. Как боялась сжать когти. Это было новое чувство — не голод, не азарт погони, а ответственность. Тяжёлая, как мокрая земля, и острая, как лёд. Алиса повернула голову и посмотрела на Антона. В тусклом свете догорающих углей он казался совсем прозрачным. Тень от её маски падала на его лицо, словно защитное покрывало. Она осторожно, кончиком когтя, провела по ватнику, едва касаясь его груди. Там, под слоями ткани, билось сердце. Тук-тук. Тук-тук. «Я ведь должна была тебя приручить, — думала она, и её зрачки в прорезях маски сужались. — Должна была подготовить тебя для Него. Сделать так, чтобы ты сам пошёл в пасть к Хозяину. А теперь...» Алиса замолчала, обрывая собственную мысль, словно испугавшись того, куда она может её завести. В землянке воцарилась тяжёлая, ватная тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием спящего Антона. Она долго сидела неподвижно, глядя на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, которые делали его похожим на измученного зверька. Её взгляд скользнул ниже и замер на брошенных в углу вещах. Куртка и свитер. Тёмная шерсть и плотная ткань были разорваны на плече, а вокруг дыр расплылись зловещие, уже подсохшие багровые пятна. Лисица нахмурилась. Если Зайчик заявится домой в таком виде, никакая «сказка» про падение на стекло не выдержит проверки. Мать Антона, та самая Карина, что видела изнанку леса, сразу учует запах беды. А Отец…явно сопоставит это со своим проступком. — Нужна достоверность, — прошептала она, поднимаясь на ноги. Её движения были бесшумными, текучими. — Декорации должны быть идеальными. Она приоткрыла дверь. Холодный ночной воздух мгновенно ворвался внутрь, заставив угли в печке вспыхнуть ярче. Алиса зачерпнула старым, помятым котелком чистый, искрящийся снег с порога и водрузила его на буржуйку. Пока снег неохотно превращался в воду, она пошарила на своих полках. Среди оловянных солдатиков и кукольных глаз нашлась жестяная коробочка с иголками и катушкой грубых чёрных ниток — наследство того самого лесничего, чью жизнь землянка переварила много лет назад. Когда вода закипела, Алиса принялась за работу. Она действовала методично, почти с маниакальной тщательностью. Её маленькие руки в перчатках, которые ещё недавно были когтистыми лапами монстра, теперь аккуратно застирывали пятна крови. Она тёрла ткань старой тряпкой, пока багровый цвет не выцвел до бледно-розового, а затем и вовсе не исчез в серой воде. Затем пришёл черёд иглы. Алиса уселась у самого огня, низко склонив маску над разложенной на коленях курткой. Шить в перчатках было неудобно, но она не снимала их, словно боясь, что её когти нечаянно порвут то, что она пытается исправить. Игла раз за разом ныряла в ткань, стягивая края разрыва. Стежки ложились ровно, один к одному — Лисичка всегда была мастерицей плести сети, а это было почти то же самое. Она шила и краем глаза поглядывала на Антона. Ей нужно было, чтобы его броня была целой. Чтобы мир людей не заметил на нём следов её зубов. Чтобы он оставался её секретом, спрятанным глубоко под землёй и слоями лжи.

***

Сознание возвращалось ко мне медленно, неохотно, словно я всплывал со дна глубокого озера, затянутого ряской. Первым, что пробилось сквозь пелену сна, был запах. Это не был удушливый смрад больничного кварца или резкий, железный дух свежей крови. Землянка была наполнена терпким, сухим ароматом лесного покоя. С низкого потолка свисали пучки трав, которые я не заметил вчера в горячечном бреду: зверобой, полынь, мята. Нагретые жаром затихающей печи, они отдавали свой дух, создавая иллюзию безопасности, почти забытого домашнего уюта. Я приоткрыл глаза. В сизом полумраке рассвета, который едва просачивался сквозь щели в двери, я увидел её. Алиса сидела на корточках у самого края буржуйки, где ещё теплились малиновые угли. Она низко склонила голову, и маска лисы, казалось, сосредоточенно хмурилась в такт её движениям. Она шила. В её маленьких руках, затянутых в чёрную кожу, мелькала игла. Она зашивала мою куртку. Её движения были на удивление аккуратными, почти нежными — так реставратор работает над бесценным полотном, боясь повредить хрупкую материю. Я видел, как она натягивает ткань на колене, как прикусывает кончик нити губами маски, как снова и снова пронзает плотную ткань. Она делала это для меня. Чтобы скрыть следы ночного кошмара. Чтобы заштопать дыры в моей реальности, прежде чем я вернусь в мир людей. Я лежал неподвижно, боясь спугнуть этот момент. Наблюдать за ней сейчас было странно. Чудовище, которое вчера рвало плоть и выло на луну, сегодня превратилось в тихую швею, оберегающую мой секрет. В этом было столько парадоксальной, извращённой заботы, что у меня перехватило дыхание. Она зашивала не просто куртку. Она латала мою легенду. Она создавала броню, за которой я смогу спрятаться от подозрений матери и тяжёлого взгляда отца. Её рыжая шубка подрагивала от каждого движения рук. Алиса иногда замирала, прислушиваясь к моему дыханию, и тогда янтарный блеск в прорезях маски становился пристальным, почти ревностным. Словно она проверяла — не проснулся ли её Зайчик раньше времени? Не увидел ли её настоящую — не ту, что убивает, а ту, что пытается исправить содеянное? Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. В этой тесной землянке, среди чужих вещей и запаха сушёных трав, я окончательно понял: она никогда не отпустит меня. И дело было не в Хозяине и не в долгах. Мы были сшиты одной нитью, такой же крепкой и чёрной, как та, что сейчас стягивала края моей разорванной одежды. Взгляд скользнул мимо рыжей фигуры к печи. На её ржавой чугунной поверхности, тихо посапывая, стоял старый, закопчённый котелок. Из-под дребезжащей крышки поднималась тонкая, извилистая струйка пара, белая в полумраке, как призрак. В ноздри ударил новый запах, перекрывая даже пыль и старую шерсть. Запах заваренных трав — зверобоя и мяты, тех самых, что сушились под потолком. Он был густым, пряным, по-настоящему живым. Он пах летом, солнцем и безмятежностью, которой так не хватало в моей жизни. Я смотрел на эту картину — на пар, вьющийся над котелком, на склоненную спину Алисы, на её проворные руки, колдующие над моей курткой, — и чувствовал, как внутри меня разливается что-то тёплое и мягкое. Это было не просто облегчение от того, что я жив. Это было чувство… дома. Не того дома, где родители ругаются за стеной, а Оля плачет в подушку. Не того дома, где каждый скрип половицы означает угрозу. А какого-то другого, древнего, настоящего. Дома, где о тебе заботятся, даже если для этого приходится зашивать кровавые дыры на одежде. Я никогда не видел её такой. Я привык к Алисе-хищнице, к Алисе-лицедейке, к той, что танцует на грани безумия и смерти. Но сейчас передо мной сидела просто девочка, которая варила чай и латала мою куртку, чтобы мне не влетело от мамы. В этом было столько простой, бытовой нежности, что у меня защемило сердце. Она могла убить медведя. Она могла перехитрить Хозяина Леса. Но сейчас она грела воду, чтобы напоить меня. Она была хозяйкой этой норы, этого крошечного мирка, вырванного у тьмы, и она впустила меня сюда не как пленника, а как… своего. Мысли потекли плавно, как тот самый пар. Я представил, как мы могли бы жить здесь. Без масок, без страха, без вечной погони. Просто я, она и этот запах трав. И внезапно, словно искра, высеченная из кремня, в голове вспыхнула одна единственная, безумная, но такая ясная мысль. Она не была похожа на план или решение. Она была похожа на обещание, данное самому себе. «Женюсь», — прошептал я одними губами, и слово растворилось в тишине землянки, так и не став звуком. Это было глупо. Это было невозможно. Я был человеком, а она — лисой, укравшей чужую жизнь. Но глядя на то, как свет от печки золотит её шубку, я понял, что мне плевать. Пусть весь мир катится к чертям со своей логикой. В этом лесу, в этом моменте, она была моей судьбой. И я был готов разделить с ней не только этот травяной чай, но и всю ту тьму, что ждала нас снаружи. Алиса замерла, словно почувствовав мой взгляд затылком. Её плечи на мгновение напряглись, игла замерла в воздухе. Она медленно, с той самой вкрадчивой грацией, которую я выучил наизусть, повернула голову. Янтарные глаза в прорезях маски встретились с моими. В этом сизом утреннем свете они казались мягче, теплее, лишившись своего хищного блеска. — Очнулся, лежебока? — пропела она, и в её голосе снова зазвенели знакомые озорные колокольчики, хотя в глубине всё ещё слышалась нотка вчерашней усталости. — А я-то думала, ты проспишь до следующей зимы. Пришлось бы тебя законсервировать в этом погребе. Она ловко перекусила нитку и, встряхнув мою куртку, придирчиво осмотрела результат своей работы. — Ну, гляди, Зайчик. Почти как новая. Если твоя мама не эксперт-криминалист, решит, что ты просто неудачно полез за малиной в январе. Она поднялась с корточек. В её руках куртка выглядела как приручённый зверь — чистая, целая, лишённая запаха смерти. Алиса подошла к моему лежбищу, и я почувствовал, как вместе с ней приближается аромат того самого травяного чая. — Чего ты так на меня смотришь? — она склонила голову набок, и маска лисы приобрела комично-недоуменное выражение. — У меня нос вырос? Или рога прорезались? Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. В моей голове всё ещё гремело то короткое, сумасшедшее «женюсь», и мне казалось, что оно написано у меня на лбу крупными буквами. Алиса вдруг присела на край настила. Её рука в перчатке коснулась моего лба. — Жара нет... — пробормотала она, скорее себе, чем мне. — Но взгляд какой-то... масляный. Ты точно не ударился головой, когда тот урод тебя сбил? Она вдруг хихикнула, и это был самый нежный звук, который я слышал в этом лесу. — Или ты просто влюбился в мою стряпню? — она кивнула на котелок. — Пей давай. Это дедушкин сбор... ну, того лесничего, что тут жил. Говорят, от такой настойки даже мертвецы начинают плясать «макарену». Она протянула мне кружку — старую, эмалированную, с отбитым краем. Пар от неё обжёг мне лицо, и я, наконец, обрёл голос. — Спасибо, — выдохнул я, поднимая своё тело и принимая питьё. — Ты... ты удивительная, Алиса. Она замерла на секунду, её пальцы на мгновение задержались на моих, передавая тепло. Затем она резко отстранилась. — Удивительная? Ха! Я — лиса, дурачок. Мы полны сюрпризов. А теперь пей быстрее, мумия. Солнце скоро встанет. Мир людей не любит опоздавших, особенно тех, кто пахнет лесом и тайнами. Я отхлебнул терпкий, пахнущий лесом отвар, чувствуя, как по телу разливается уютная истома. Глядя на Алису сквозь облачко пара, я видел, как сосредоточенно она разглаживает свежий шов на моей куртке. В этой тесной землянке, под защитой тяжелых бревен и корней, весь ужас ночи казался чем-то далеким, почти нереальным. Я поставил кружку на край настила и, щурясь от тепла, негромко произнес: — Холишь меня, лелеешь... одежду вон как искусно залатала. — Я поймал её взгляд в прорези маски и добавил с легкой ухмылкой: — Знаешь, Алиса... невестка из тебя получится просто мировая. Алиса замерла. Игла в её пальцах на секунду застыла в воздухе. Она медленно подняла голову, и я увидел, как ушки на её маске едва заметно дернулись. Тишина в землянке стала почти осязаемой, нарушаемая только тихим шипением воды на печке. Она молчала несколько секунд, словно переваривая мои слова. Затем из-под маски донесся короткий, сухой смешок. — Невестка? — Алиса отложила куртку и картинно подперла подбородок рукой, склонив голову набок. — Ой, Антоша, кажется, ты всё-таки потерял слишком много крови. У тебя начались очень странные фантазии. Она поднялась и, встряхнув мою куртку, придирчиво осмотрела свою работу. В её движениях сквозило удовлетворение, но голос оставался привычно-насмешливым. — Ты хоть представляешь нашу свадьбу? — она хихикнула, бросая куртку мне на колени. — Вместо колец — обменяемся укусами. На праздничный ужин подадим твоих обидчиков, а в качестве приданого я притащу тебе мешок сушеных лягушачьих лапок и коллекцию вороньих блестяшек. Думаю, твоя мама будет просто в восторге от такой партии для своего сына. Она подошла к печке и начала возиться с заслонкой, пряча от меня руки в перчатках. — Так что не обольщайся, жених. Я зашила твою шкурку только для того, чтобы ты не развалился по дороге домой. Лисички — существа практичные. Нам не нужны дырявые игрушки. Она обернулась, и я заметил, что её поза стала более расслабленной, а в янтарных глазах пропал тот холодный блеск, что пугал меня раньше. Мои слова явно пришлись ей по душе, хоть она и поспешила спрятать это за очередной порцией колкостей. — Пей свой веник и одевайся, — скомандовала она, кивнув на кружку. — Солнце уже вовсю грызет горизонт. Не хватало еще, чтобы ты опоздал к завтраку. Образ «хорошего мальчика» должен быть безупречен, иначе наша маленькая сказка рассыплется раньше, чем ты успеешь сказать «согласен». Алиса подмигнула мне и направилась к двери, насвистывая какой-то мотив, подозрительно напоминающий свадебный марш, переложенный на лисий лад. А я начал натягивать куртку, чувствуя, что в этой сырой землянке мне стало теплее, чем в любом другом месте на свете.