07 Глава – Передышка

Мы вышли в утро, которое было ослепительно белым, словно мир за ночь выстирали и накрахмалили. Солнце, едва поднявшись над зубчатым краем тайги, заливало поляну холодным золотом. Снег под ногами скрипел так звонко и весело, что казалось, будто сама зима напевает мотив какой-то забытой детской песенки. Алиса шла впереди, и в каждом её движении сквозила та самая дикая, первобытная радость, которую она так долго прятала. Она не шла — она летела, то забегая вперёд, то кружась вокруг меня, взметая подолом рыжей шубки облака снежной пыли. Её хвост — пушистый, настоящий лисий хвост, который она теперь не прятала, — описывал в воздухе сложные пируэты. — Догоняй, жених! — крикнула она, обернувшись на бегу. Её маска сияла в солнечных лучах, и мне казалось, что даже нарисованная улыбка стала шире. — Или ты так и будешь плестись, как старый медведь после спячки? Она зачерпнула варежкой пригоршню снега и подбросила его вверх, создавая собственный маленький снегопад. Снежинки осели на её капюшоне, превращая Алису в сказочную снегурочку, сбежавшую из плена Мороза. — Осторожнее, — улыбнулся я, стараясь не отставать, хотя нога всё ещё предательски ныла после вчерашнего. — Я всё-таки раненый герой, мне полагается почетный эскорт, а не марафон. Алиса тут же оказалась рядом, подхватила меня под здоровую руку. — Эскорт так эскорт! — заявила она важно, но тут же хихикнула. — Только чур, корону не проси, у нас в лесу с золотом туго. Зато шишек — хоть отбавляй! Она прижалась ко мне боком, и я снова ощутил то тепло, которое согревало меня в землянке. Мы шли по просеке, и лес вокруг больше не казался враждебным частоколом. Теперь это был просто лес — огромный, красивый и... наш. Алиса крепко держала меня за здоровую руку, её пальцы в перчатке переплелись с моими. Она шла рядом, иногда легонько толкая меня плечом, и от этого простого, дружеского жеста внутри разливалось тепло. — А ты? — спросил я, нарушая уютную тишину. — Сейчас в школу пойдёшь? Алиса фыркнула и театрально вскинула голову, отчего её маска смешно задралась вверх. — Обижаешь, Зайчик! — воскликнула она с наигранным возмущением. — Я, в отличие от некоторых, не зарабатываю себе больничные такими... кхм... экзотическими и «поисковыми» способами. Это ты у нас любитель острых ощущений и пуль. А порядочные лисички грызут гранит науки! Она хихикнула, сжав мою ладонь чуть крепче. — Василиса Петровна сегодня будет образцом прилежания. Сядет за парту, сложит лапки... то есть ручки, и будет старательно делать вид, что её не интересует ничего, кроме спряжения глаголов. Пока её непутёвый жених отлёживается в перинах. — Жених, значит? — улыбнулся я. — А то! — она подмигнула мне сквозь прорезь маски, ещё крепче прижимаясь к моему боку. Её хватка на моём локте была собственнической, но бережной. — Ты теперь, Антоша, меченый. Мой. Так что веди себя хорошо, пока я буду получать пятёрки за нас обоих. Мы продолжали идти по заснеженной тропе. Утреннее солнце слепило, отражаясь от наста, а Алиса, кажется, вошла в кураж: она то и дело поддавала плечом, заставляя меня покачиваться, и весело фыркала, задевая своим пушистым хвостом мои колени. Я хитро прищурился, глядя на её профиль, и решил не упускать шанс поддеть её в ответ. — А скучать-то не будешь? — ехидно спросил я, наклонив голову к её капюшону. Алиса замерла на полушаге, но тут же продолжила идти, вскинув подбородок так высоко, что кончик носа её маски почти смотрел в зенит. — Скучать? — она прыснула, и в её голосе зазвенели самые ехидные колокольчики из всех возможных. — Ой, не смеши мои уши, Антоша! У тебя что, от потери крови мания величия в голову ударила? — Ну как же, — я не сдавался, чувствуя, как азарт разыгрывается в груди. — Посуди сама: у тебя же теперь график пустой. Раньше ты была моим персональным надзирателем «двадцать четыре на семь». Днём ты сидишь за две парты от меня в виде тихони-Василисы и прожигаешь взглядом дырку в моем затылке. А вечером надеваешь эту шубку и тащишь меня в лес, чтобы я не расслаблялся. А сегодня — всё! Лавочка закрыта. Парта пустая, затылка нет, в лесу — тишина. Твой любимый объект для издевок взял отгул. Не боишься, что умрёшь от тоски, когда поймёшь, что тебе даже подножку подставить некому? Алиса расхохоталась — звонко, заливисто, ни капли не смутившись. Она даже остановилась и, не выпуская моей руки, обернулась ко мне, заглядывая в глаза сквозь прорези маски. — Ой, беда-то какая! — она прижала свободную ладонь к груди в притворном ужасе. — Как же я выживу целых пять уроков без того, чтобы смотреть, как ты нервно поправляешь свои окуляры и грызёшь ручку на контрольной? Это же просто трагедия государственного масштаба! Она снова потянула меня вперёд, шагая чуть быстрее и задорно виляя хвостом. — Знаешь, Зайчик, я открою тебе секрет: я наконец-то смогу выспаться на литературе! — выдала она с победным видом. — Никто не будет маячить впереди, никто не будет вздыхать так, будто на плечах весь мир держит. Я буду сидеть, жевать жвачку и радоваться, что в классе стало на одного «драматического героя» меньше. Она хитро посмотрела на меня, и в её янтарных глазах заплясали чертята. — Так что не надейся, Хвостик! Пока ты будешь нежиться под одеялом и пить мамины кисели, я буду наслаждаться тишиной. А если мне станет совсем скучно... — она наклонилась к моему уху и обдала его горячим шёпотом, — ...я всегда могу найти себе зайчика поупитаннее. Который не лезет под пули и не падает в обморок от одного моего взгляда. Она резко отстранилась и показала мне язык, звонко прихлопнув ладошкой по моей здоровой руке. — Ты слишком много о себе возомнил! Считай это моим официальным отпуском от тебя. Доволен, наглец? Я видел, как дрожат уголки её нарисованного рта, и понимал: её ехидство — это та же маска. И под этой маской скрывалось то, что она никогда не признает вслух: без меня этот день для неё действительно будет бесконечно длинным и пустым. — Доволен, — усмехнулся я, сжимая её ладонь в своей. — Смотри только, не проспи всё самое интересное без меня. Лисички-сони долго не живут. Алиса в ответ лишь фыркнула и легонько толкнула меня в бок бедром. — Не переживай, — пропела она, и её голос звенел от предвкушения. — Я буду бодра как никогда. Мне ведь теперь придётся ещё и легенду твою поддерживать. Вдруг кто спросит, где пропадает наш героический Петров? Придётся сочинять небылицы, что ты уехал в Диснейленд на однодневную экскурсию. Или что тебя похитили инопланетяне, чтобы изучить строение мозга, способного на такие глупости. Я усмехнулся, покачав головой. Эта её способность превращать любую трагедию в фарс сейчас была мне жизненно необходима. — Ну, раз уж ты взяла шефство над моим алиби и так печешься о моей репутации... — я хитро сощурился, решив не упускать момент. — Может, тогда и с домашкой за пропущенную неделю подсобишь? Дашь списать? Не зря же я жизнью рискую. Герою полагаются льготы, а не двойки в четверти. Алиса резко затормозила, взметнув снежную пыль, и развернулась ко мне на пятках. Её поза выражала крайнюю степень наигранного возмущения — руки в боки, нос маски задран к небу. — Ишь какой шустрый! — фыркнула она. — Льготы ему подавай! На шею сел и ножки свесил. Я ему — жизнь, а он у меня — тетрадки? Она сделала шаг ко мне, плавно, по-кошачьи, и её голос стал вкрадчивым, тягучим, как густой мёд. — Я, может, и дам. Я ведь добрая... иногда. Но сам знаешь, Зайчик: в лесу ничего просто так не даётся. Бесплатный сыр только в мышеловке, а я не мышеловка. Я — Лиса. Она подошла вплотную, и её палец в чёрной перчатке легонько постучал по моей груди, там, где под курткой билось сердце. — А что мне за это будет? — ехидно спросила она, и я почти физически ощутил, как она щурится под картонной личиной. Я посмотрел в её янтарные прорези, чувствуя, как азарт мешается с теплом. — А что ты хочешь? — спросил я в тон ей, не отводя взгляда. Алиса замерла. Она медленно убрала руку с моей груди и приложила палец к губам маски, изображая глубокую задумчивость. — Хм-м... — протянула она. — Что может хотеть бедная, голодная лисичка от своего ручного зайчика? Она вдруг подалась вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и её горячий шёпот обжёг мне ухо: — Желание. Одно желание. Любое, какое я захочу. И когда захочу. Без права отказа. Идёт? Это звучало опасно. С такой, как она, подписываться на «любое желание» было всё равно что сунуть голову в пасть льву. Но глядя на то, как подрагивают её пушистые ушки на ветру, я понял, что готов рискнуть. — Идёт, — выдохнул я. — Попался! — торжествующе воскликнула она и отскочила назад. — Контракт подписан! Тетради будут вечером. А теперь беги, пока я не придумала это желание прямо сейчас! Она рассмеялась, развернулась и, махнув хвостом, побежала в сторону школы, но я успел перехватить её за рукав. — Алиса, — позвал я. Она замерла, вопросительно склонив голову. — Спасибо, — сказал я просто, глядя в прорези её маски. — За всё. За то, что спасла. За то, что зашила. За чай. Она фыркнула, но я заметил, как она смущённо отвела взгляд. — Ой, да ладно тебе разводить сырость, — пробурчала она, но голос её звучал мягче. — Я же сказала: ты — мой. А за своим добром надо следить, чтобы оно не испортилось раньше времени. Она резко подалась вперёд, лизнула меня в нос — быстро, сухо, по-лисьи, — и тут же отскочила. — Всё, брысь! — скомандовала она. — Пока я не передумала и не решила откусить тебе ухо на память. И, не давая мне возможности ответить, она развернулась и юркнула в чащу. Я стоял и смотрел ей вслед, пока рыжий хвост не скрылся за деревьями. Заставляя меня гадать, что же именно она потребует, когда придёт время платить по счетам.

***

Я дошёл до крыльца, чувствуя, как силы, поддерживаемые адреналином и присутствием Алисы, начинают стремительно таять. Ноги гудели, рука ныла, а веки казались свинцовыми. Дом встретил меня тишиной и запахом чего-то жареного — кажется, котлет. Я вставил ключ в замок. Металл звякнул, и дверь поддалась с привычным скрипом. — Кто там? — донёсся из кухни тревожный голос мамы. В нём не было обычной усталой раздражительности, только страх. — Я, мам, — отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Не прошло и секунды, как в коридор выбежала мама. Она была в фартуке, с перепачканными мукой руками, растрёпанная и бледная. Увидев меня, она замерла, прижав ладони к груди. — Антон?! — выдохнула она, и её глаза расширились. — Ты... почему ты не в больнице? Тебе же сказали лежать! Она бросилась ко мне, едва не споткнувшись о коврик. — Мне уже лучше, мам, правда, — быстро сказал я, закрывая за собой дверь. — Я выписался. Врачи посмотрели, сказали — заживает, как на собаке. Выдали больничный на пару дней, сказали дома отлёживаться. Там... душно. И пахнет плохо. Я не мог больше. Мама подошла вплотную. Её взгляд метался по моему лицу, выискивая признаки лихорадки или лжи. Она резко сдёрнула с меня шапку, её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Температуры вроде нет... — пробормотала она с сомнением. — Но ты бледный, как полотно. Точно всё хорошо? Рука не кровит? — Не кровит, мам. Просто устал, пока шёл. Она ещё секунду всматривалась в мои глаза, а потом плечи её опустились. Она выдохнула, словно сдувшийся шарик. — Ох, горе ты моё... — сказала она уже мягче. — Ну, раз пришёл — значит, пришёл. Голодный? Котлеты будешь? — Буду, — кивнул я. Желудок отозвался благодарным урчанием. — Подожди немного, будут готовы через часик-полтора. — Хорошо, тогда пойду немного вздремну у себя. — Иди, — она махнула рукой и пошла обратно на кухню, бормоча что-то про «непутёвых детей» и «седые волосы». Я остался в прихожей. Медленно, стараясь не делать резких движений, я начал расстёгивать куртку. Взгляд упал на плечо. Шов. В тусклом свете коридора грубая чёрная нитка была едва заметна на серой ткани. Алиса постаралась на славу: стежки были ровными, плотными, почти профессиональными. Если не приглядываться в упор, можно было подумать, что это просто заводской брак или старая заплатка. «Надо же, — подумал я с невольной улыбкой, — и правда, хорошая из неё хозяйка. Кто бы мог подумать, что лиса умеет штопать?» Я быстро, пока мама не вернулась, скинул куртку, но прежде чем повесить её на вешалку, судорожно проверил карманы. Тяжесть металла и кости оттягивала ткань, напоминая о том, что я принёс с собой из леса не только шрамы. Убедившись, что мама гремит посудой на кухне, я дрожащими пальцами выудил из правого кармана костяной нож, а из левого — пистолет Макарова. Два запасных магазина и горсть патронов звякнули друг о друга, и я замер, прислушиваясь. Тишина. Пистолет был холодным и скользким, словно кусок льда. Я торопливо распихал боеприпасы по карманам джинсов, а нож сунул за пояс, прикрыв его свитером. Куртку повесил так, чтобы шов, сделанный Алисой, был не виден — спиной к свету. Затем, прижимая больную руку к боку и стараясь не звенеть железом, я взбежал по лестнице в свою комнату. Мне нужно было не только сменить окровавленный свитер, но и спрятать этот смертоносный арсенал. В комнате было тихо и прохладно. Я закрыл дверь и привалился к ней спиной, выдыхая. Я был дома. Я был жив. И у меня была тайна, не только зашитая чёрными нитками в рукав, но и распиханная по карманам. Первым делом я вытащил костяной нож. Он всё ещё хранил слабое, пульсирующее тепло, словно был живым. Я сунул его под подушку — пусть будет рядом, на расстоянии вытянутой руки. Так спокойнее. Затем настала очередь пистолета. Тяжёлый, воронёный, пахнущий оружейным маслом и чужим страхом. Я высыпал патроны и магазины на кровать, нашёл старый целлофановый кулёк и сгрёб всё это «добро» внутрь. Завязал узел. Подошёл к шкафу, с трудом отодвинул его здоровой рукой ровно настолько, чтобы пролезть. Там, в углу, одна из половиц давно расшаталась и не была прибита. Я поддел её ногтями, поднял и опустил свёрток в тёмную, пыльную щель межэтажного перекрытия. — Лежи там, — шепнул я, возвращая доску на место и задвигая шкаф. — Надеюсь, ты мне не понадобишься. Теперь комната выглядела как обычно. Никакого оружия, никаких улик. Только я, моя рана. Я стянул свитер, стараясь не тревожить рану. Алиса и здесь постаралась: пятна крови были почти незаметны, а дырка на плече аккуратно зашита. Я аккуратно сложил его и убрал на полку в шкафу, подальше от посторонних глаз. Футболка, хоть и была чистой, всё же пахла потом и лекарствами, поэтому я сменил её на свежую, а сверху натянул плотный шерстяной свитер с высоким воротом — под ним повязка и шрам были надёжно скрыты. Едва я закончил переодеваться, как дверь тихонько скрипнула. — Тоша? — в щёлку просунулась светлая макушка Оли. Увидев меня, она распахнула дверь и влетела в комнату, едва не сбив с ног. — Ты пришёл! — взвизгнула она, обхватывая меня руками за пояс. — Я знала! Я знала, что ты придёшь! Она уткнулась носом мне в живот, и я поморщился, когда она случайно задела бок, но не отстранился. — Почему ты не в больнице? — спросила она, задирая голову. Её глаза блестели от любопытства. — Тебя же там должны были лечить долго-долго! Она прищурилась и прошептала заговорщическим тоном: — Ты сбежал, да? Как в кино? Через окно по простыням? Я улыбнулся, потрепав её по волосам. — Почти, — ответил я шёпотом. — Мне стало лучше, Оль. Там скучно, делать нечего, стены белые... Я решил, что дома быстрее поправлюсь. Оля отступила на шаг, скрестив руки на груди, и с наигранной подозрительностью протянула: — Ну-у-у ла-а-адно... Поверим на слово. Но смотри мне! — Смотрю, — усмехнулся я. — Слушай, а давай я тебе попозже лисичку нарисую? Ту самую, про которую ты рассказывала. Глаза сестры загорелись. — Правда?! — Правда. И знаешь что... — я наклонился к ней. — Она, может быть, даже заглянет к нам вечером. В гости. Оля замерла, открыв рот. — Сюда? В дом? — прошептала она. — Настоящая лисичка? — Ага. Только тссс! Это секрет. Оля захлопала в ладоши и подпрыгнула. — Ура! Лисичка! — она вдруг хихикнула. — Может, мне тоже надо в больнице полежать? Вдруг я тоже себе там необычных друзей найду? Волчка какого-нибудь? Или зайчика? Она засмеялась, но вдруг резко смолкла. Её лицо посерьёзнело, словно набежала тень. Она посмотрела на меня исподлобья, теребя край пижамы. — Тош... — тихо спросила она. — А она... она не страшная? — Кто? — Лисичка. Она не будет... превращаться? В монстра? Меня словно током ударило. Перед глазами всплыла картина из Гаража: Алиса, её горящий глаз, её слюна, капающая на металл, стая, рогатый козёл. — С чего ты это взяла? — спросил я осторожно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Оля опустила глаза. — Мне сон приснился, — пробормотала она. — Плохой. Будто мы с тобой и с теми ребятами в масках пошли в лес. К Деду Морозу. В ледяной дворец. Сначала всё было хорошо, весело... конфеты, ёлка... А потом... Она запнулась, сжав кулачки. — А потом звери стали... они стали меняться. У них выросли зубы. И когти. И они хотели нас съесть. Холодок пробежал по моей спине. Это был не сон. Это было воспоминание. То самое, которое я надеялся, что она забыла. Я присел перед ней на корточки и взял её за руки. — Оля, послушай меня, — сказал я твёрдо, глядя ей в глаза. — Это был просто кошмар. Страшный сон, понимаешь? Алиса... она добрая. Я сам в этом убедился. Она спасла меня. И она никогда, слышишь, никогда не причинит нам вреда. «Теперь я в этом уверен, — добавил я про себя. — После того, что было этой ночью... после того, как она зашивала мне куртку и варила чай... она скорее сама погибнет, чем тронет тебя». Оля посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь найти в моих словах ложь. Но, видимо, не нашла. Она вздохнула и кивнула. — Ладно, — сказала она. — Если ты так говоришь... Я тебе верю. — Вот и умница. Мама котлеты готовит, скоро все вместе сядем да пообедаем. А я можно пока немного отдохну? — Мо-ожно! Отдыхай. — протянула Оля, и развернулась в сторону двери. Оля убежала, а я остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как тяжесть тайны снова давит на плечи. Но теперь эта тяжесть была не такой невыносимой. Потому что я знал: у нас есть защитник. Страшный, зубастый, но наш. Я зашел в ванную, включил холодную воду и плеснул себе в лицо, смывая остатки больничной усталости и ночного напряжения. Зеркало отразило бледного парня с ввалившимися щеками и темными кругами под глазами, но в этом отражении уже не было того затравленного страха, что преследовал меня последние дни. Там появилась какая-то новая, жёсткая решимость. Я тщательно вымыл руки, стараясь не мочить повязку под свитером, вытерся жёстким полотенцем и, глубоко вздохнув, вышел из ванной. Кровать сейчас казалась райским пуховым облаком, она манила силой притяжения в несколько «G». Плавно как меж-космический звездолёт я приземлился на пуховую поверхность. Антон out.

***

— Тоша, вставай. — я почувствовал легкую вибрацию в плече. Открыв глаза, я сфокусировал зрение на объекте, надо мной стояла Оля. — Там мама котлеты приготовила, пойдем кушать Тош. — с детской заботой Оля помогла мне встать, потянув мою здоровую руку на себя. — Да, спасибо. Сейчас догоню. — я произнес, протирая глаза. — Хорошо. — и развернувшись Оля выбежала из комнаты. На кухне было тепло и пахло жареным мясом и луком — запахом нормальной, человеческой жизни, от которой я, казалось, отвык за эти сутки. За столом уже сидели Оля и мама. Оля болтала ногами, нетерпеливо постукивая вилкой по столу, а мама разливала чай по кружкам. На клеенке дымились три тарелки: гора пышного картофельного пюре с золотистым сливочным маслом и по две румяные котлеты в каждой. — А вот и наш беглец, — сказала мама, заметив меня. В её голосе уже не было того испуга, что в прихожей, только усталая забота. — Садись, пока горячее. Тебе силы нужны. Я сел на своё место, чувствуя, как желудок сводит от голода. Это была простая еда, но сейчас она казалась мне пищей богов. — Приятного аппетита! — звонко крикнула Оля и тут же вонзила вилку в котлету. — И вам, — отозвался я, берясь за приборы. Мы ели в тишине, нарушаемой только стуком вилок о тарелки и Олиным чавканьем, за которое мама обычно делала замечание, но сегодня промолчала. Я смотрел на них — на маму, которая задумчиво помешивала чай, глядя в окно, на Олю, которая строила рожицы, пытаясь остудить горячее пюре, — и думал о том, как хрупок этот мир. И как далеко я готов зайти, чтобы его сохранить. — Антон, — вдруг нарушила молчание мама, откладывая вилку. — Ты теперь на больничном, а школа не ждёт. Программу пропустишь, догонять придётся. Кто-нибудь из... друзей будет тебе материалы приносить? Домашнее задание там, конспекты? Я замер с куском котлеты во рту. Друзей? У меня их было не так уж и много. Точнее, тех, кого можно было бы пустить на порог этого дома, не опасаясь, что они притащат с собой запах перегара или ножи. — Да, — прожевав, ответил я. — Есть одна... подруга. Она обещала заносить тетради. Мама понимающе кивнула, и в уголках её губ залегла лукавая складка. — Ты про Катю? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Ну, ещё бы. После твоего геройства она, наверное, тебе не то что конспекты носить, а списывать давать будет до самого выпускного. Ещё и портфель таскать начнёт. Я чуть не поперхнулся чаем. Катя? Носить мне портфель? Представить это было сложнее, чем трёхметровую лису, вяжущую носки. — Нет, мам, не она, — покачал я головой, стараясь не выдать раздражения. — Другая подруга. Брови мамы взлетели вверх. Она посмотрела на меня с неподдельным удивлением, которое тут же сменилось тёплой, чуть насмешливой улыбкой. — Другая? — переспросила она. — Надо же... А я и не знала, что мой сын теперь нарасхват. Прямо отбоя нет от поклонниц. Хотя, — она подмигнула мне, — я и раньше не сомневалась, что у нас растёт тот ещё Джеймс Бонд. Тихий-тихий, а потом — раз! — и спасает красавиц из лап злодеев. Она отвернулась к окну, но я видел, как она прячет улыбку в чашке с чаем. — Ну, что ж... — протянула она, словно рассуждая сама с собой. — Значит, с внуками проблем не будет. Невест найдётся с избытком. Я почувствовал, как уши начинают гореть. — Ма! — воскликнул я, чуть не уронив вилку. — Ну что ты такое говоришь? Ещё рано! Мне семнадцать только! — А я и не тороплю, — невозмутимо ответила она, ставя чашку на блюдце. — Я просто... подсказываю. На будущее. Чтобы ты знал, что мы с папой готовы к... расширению семьи. Когда-нибудь. Оля, сидевшая напротив, уткнулась носом в свою тарелку, но её плечи мелко тряслись. Она тихо хихикала, и этот звук был похож на писк мыши, которая нашла сыр. — Ешь давай, — буркнул я ей, чувствуя себя неловко, но в то же время... странно тепло. Впервые за долгое время мы сидели и говорили о чём-то нормальном, о будущем, о жизни, а не о долгах, переездах или маньяках. И пусть мама не знала, что моя «подруга» носит маску зверя и ест сырое мясо, — в этот момент мы были просто семьёй. Обычной, немного сумасшедшей, но семьёй. Я смотрел на маму, которая с улыбкой допивала чай, на хихикающую Олю, а мысли мои невольно унеслись далеко от этой кухни, от запаха котлет и обыденных разговоров. «Внуки...» — пронеслось в голове. Странно, но мамина шутка не вызвала у меня отторжения. Наоборот, она зацепила какую-то струну внутри, заставившую сердце ёкнуть. Я представил... нас. Меня и Алису. Не здесь, не сейчас, а когда-нибудь потом, в той самой сказке, которую мы обещали написать сами. Какие у нас могли бы быть дети? Я прикрыл глаза, и воображение, подстёгнутое усталостью и нежностью, нарисовало картину. Мальчишка. Вихрастый, с моими очками, которые вечно съезжают на нос, но с её глазами — янтарными, хитрыми, светящимися изнутри озорным огнём. Он был бы быстрым, как ветер, и никто во дворе не мог бы его догнать в салки. Он бы лазил по деревьям лучше белок и знал бы все тайные тропинки в лесу, но при этом мог бы часами сидеть над книжкой, высунув от усердия язык. Или девочка. Рыжая-рыжая, как осенний лист, с россыпью веснушек на носу. Она бы смеялась звонко, как колокольчик, и её смех разгонял бы любые тени. Она бы любила сладкое до дрожи и умела бы так посмотреть исподлобья, что любой хулиган сразу бы забывал, как его зовут. И она бы носила пушистую шубку, но не потому, что так надо, а потому что ей так нравится. Они были бы... особенными. Дети двух миров. Дети человека, который научился не бояться темноты, и зверя, который научился любить. Они бы знали язык леса, но жили бы среди людей. Они были бы мостом, который мы с Алисой строим сейчас, вслепую, на ощупь. В голове всплывали всё новые и новые образы, яркие и живые, словно кадры из фильма про счастливую жизнь, которую я никогда не видел, но всегда о ней мечтал. Я представил Алису — не девочку в маске и не чудовище из Гаража, а ту, кем она могла бы стать. Мамой. Я видел, как она бережно, с той самой нежностью, с которой зашивала мою куртку, расчёсывает спутанные рыжие волосы нашей дочери. Как она учит сына различать следы на снегу и слушать ветер. А потом... потом картинка сменилась. Я увидел, как она, приняв свой истинный, могучий облик, несётся сквозь ночную тайгу. Но не одна. На её широкой спине, вцепившись в жёсткую шерсть, сидят двое маленьких смельчаков. Они визжат от восторга, когда она прыгает с верхушки одной сосны на другую, пролетая над оврагами. Им не страшно. Ни капли. Для них этот оскаленный монстр — самая добрая и надёжная защита в мире. Их мама. Я увидел Олю, уже взрослую, красивую девушку. Она сидит на веранде нашего дома, а вокруг неё вьются мои «лисята». Она кормит их сгущёнкой прямо из банки, пока я не вижу, и подмигивает им, прикладывая палец к губам: «Тсс, папе не скажем!». Видел маму и папу. Старых, седых, но счастливых. Они ворчат, что внуки слишком шумные, но тайком суют им в карманы конфеты и разрешают не доедать суп. Бабушка Карина и дедушка Боря, которые наконец-то нашли покой в возне с новым поколением. Но потом мысль вильнула в сторону, наткнувшись на острый угол реальности. А что... если они унаследуют не только рыжие волосы и любовь к сладкому? Смогут ли они... меняться? Становиться маленькими юркими лисятами, чтобы играть в прятки в высокой траве? Это было бы забавно. Но что, если они станут... другими? Перед внутренним взором мелькнул образ: маленький ребёнок, чьё лицо вдруг вытягивается, кожа сереет и лопается, обнажая кости, а изо рта вырывается не плач, а низкий, гортанный рык. Хтонические чудовища. Монстры, жаждущие мяса. Меня передёрнуло. Вилка звякнула о край тарелки. «Нет, — одёрнул я себя. — Не надо об этом. Будем надеяться на лучшее. На то, что человеческая кровь окажется сильнее лесного проклятия. Что любовь пересилит голод». Но даже если... даже если худшее случится. Даже если однажды я войду в детскую и увижу там не мальчика и девочку, а двух маленьких чудовищ с горящими глазами... Я посмотрел на свою руку, где под свитером скрывался шрам — моя плата за Алису. Я всё равно буду их любить. Буду кормить, буду защищать, буду учить их быть людьми, даже если они будут выглядеть как ночной кошмар. Потому что они будут нашими. Моими и Алисы. И в этом мире, где маски носят все, неважно, что у тебя снаружи. Важно то что внутри, и кто держит тебя за руку, когда наступает темнота. «Лисята, — подумал я с неожиданной теплотой. — Мои маленькие лисята». Я улыбнулся своим мыслям, чувствуя, как внутри разливается сладкая, щемящая тоска по тому будущему, которого, возможно, никогда не будет. Но которое я теперь хотел больше всего на свете. — Ты чего улыбаешься? — голос Оли вырвал меня из грёз. Она смотрела на меня с любопытством, слизывая с губы картофельное пюре. — Представил, как будешь памперсы менять? — Ешь, давай, — отмахнулся я, но улыбку спрятать не смог. — Много будешь знать — скоро состаришься. Оля фыркнула, но вернулась к еде, а я снова посмотрел в окно, за которым начинал кружиться снег. Где-то там, в школе, моя «невеста» сейчас, наверное, тоже думала обо мне. И я надеялся, что её мысли были такими же тёплыми, как мои. Но тут в сердце кольнуло другое чувство. Холодное. Трезвое. Ядовитое. «А достойна ли она этого?» — прошептал голос глубоко внутри. Перед глазами встали лица. Вова Матюхин и его пустой взгляд. Семён, чья грубая сила оказалась ничем перед её когтями. Катя, которая чуть не превратилась в фарш по её воле. Сколько их было за эти сто лет? Десятки? Сотни? Сколько детских жизней Алиса оборвала, сколько мечтаний переварила вместе с их мозгом, чтобы просто продлить своё существование в этой тесной школьной форме? Она ведь не просто лесной дух. Она — убийца. Существо, которое крало чужую память, чужие дома, чужих бабушек. Каждое её слово, каждая шутка — это эхо чьей-то прерванной жизни. Имею ли я право прощать её за то, что она сделала с другими? Имею ли я право строить счастье на фундаменте из маленьких костей? Я зажмурился, сжимая кулаки до белизны в костяшках. Душа разрывалась напополам. С одной стороны — монстр, залитый кровью моих одноклассников. С другой — девочка, которая плакала в моей палате и нежно зашивала мою куртку, боясь причинить мне боль. Я долго сидел в этой звенящей тишине, пытаясь найти ответ. И, наконец, он пришёл. Медленный, тяжелый, но единственный возможный. Алиса не выбирала свою судьбу. Она родилась зверем в мире, который не знает пощады. Её разум был проклятием, а не подарком. И если она теперь готова бороться, если она пошла против Хозяина, рискуя всем, что у неё есть — значит, она уже начала свой путь искупления. Она не может вернуть тех детей. Этого не может никто. Но она может спасти тех, кто ещё жив. Она может стать щитом для Оли. Она может дожить жизнь Василисы не как паразит, а как искупление. Её любовь ко мне — это её первый настоящий человеческий поступок, её первый шаг из тьмы. И если я отвернусь от неё сейчас, я окончательно толкну её обратно в пасть к Хозяину. Моя любовь — это не оправдание её грехов. Это её шанс на спасение. Мы будем не просто жить вместе. Мы будем вместе нести этот груз. Окупим каждую слезу, каждый крик. Мы станем теми, кто разорвет этот кровавый контракт навсегда. Я открыл глаза. Угрызения совести не исчезли, но они превратились в тихую, скорбную решимость.

***

Обед закончился. Тарелки опустели, оставив на дне лишь разводы масла и крошки. Мама устало откинулась на спинку стула, потирая виски — привычный жест, предвестник мигрени. — Спасибо, мам, было очень вкусно, — сказал я, вставая. — Давайте я помою посуду. Тебе отдохнуть надо. Мама слабо улыбнулась, благодарно кивнув. — Спасибо, Антоша. Ты у нас золото. Я собрал тарелки и отнес их к раковине. Теплая вода, запах моющего средства, монотонные движения губкой — всё это помогало сосредоточиться. Мечты о рыжих лисятах и счастливой старости были прекрасны, но они были всего лишь дымкой. Реальность же была куда суровее: за окном темнело, где-то там, в лесу, просыпался голод, а у меня в комнате лежал костяной нож с пистолетом, которые были моими единственными, и весьма сомнительными, преимуществами. «Хватит витать в облаках, — одернул я себя, ставя чистую тарелку в сушилку. — Если хочешь дожить до свадьбы с лисой, нужно сначала выжить». Харитон. Его слова не давали мне покоя. «Поищи у себя дома. Вещи бабушкины... Может, записи какие остались, дневники». Где искать? Дом был старым, но мы жили здесь уже достаточно, чтобы изучить его вдоль и поперёк. Под лестницей? Нет. Я сам наводил там порядок на прошлой неделе. Инструменты, старые галоши, коробки с гвоздями — ничего интересного. Подвал? Точнее, погреб. Сырое, холодное место, заставленное банками с соленьями, некоторые из которых покрылись вековой пылью. Я спускался туда за картошкой. Там было тесно и пусто. Тайник там не сделаешь — всё на виду. В наших с Олей комнатах мы бы давно нашли что-то необычное. Детское любопытство — лучший металлоискатель. Родительская спальня? Слишком просто. Кровать, шкаф, комод. Мама перетряхивала там всё по сто раз. Оставался только один вариант. Место, куда мы редко заглядывали, где гуляли сквозняки и жили мыши. Чердак. Я вытер руки полотенцем. Чердак был завален старым хламом, который никто не разбирал с момента нашего переезда. Коробки, узлы, сломанная мебель — идеальное место, чтобы спрятать что-то, что не предназначено для чужих глаз. — Я пойду к себе, — бросил я маме, выходя из кухни. — Уроки поделаю. — Хорошо, сынок. Не засиживайся. Я поднялся на второй этаж, но не пошел в свою комнату. Вместо этого я остановился у неприметного люка в потолке коридора. Свисающая веревка с узлом на конце манила, как вопросительный знак. Оглядевшись и убедившись, что Оля смотрит мультики, а мама занята собой, я подпрыгнул, плечо отозвалось резкой болью, но я лишь стиснул зубы и ухватился за веревку. Люк поддался с тяжелым, протяжным скрипом, осыпав меня пылью и маленькой лестницей. Из черного зева пахнуло сухим деревом, старой бумагой и тайной. Я подтянулся и полез наверх, в темноту, где, возможно, лежали ответы на все мои вопросы. С каждой ступенькой, на которую я ступал, лестница отзывалась недовольным, надсадным стоном. Дерево под ногами прогибалось, словно устав держать на себе не только вес человека, но и тяжесть тех секретов, что годами копились над головой. Скрип-скрип. Этот звук в тишине дома казался неестественно громким, словно предостережение: «Не ходи туда. Не вороши прошлое». Казалось, сам дом пытался удержать меня, цепляясь за подошвы невидимыми пальцами. Но я поднялся. Голова показалась над уровнем пола, и в нос ударил густой, спёртый запах. Пахло сухой древесной трухой, старой одеждой, мышиным помётом и тем особым, сладковатым ароматом заброшенности, который бывает только в местах, где время остановилось. Я выбрался на чердак и выпрямился. Здесь было холодно — мороз просачивался сквозь щели в черепице. Единственным источником света служило крошечное, круглое слуховое окно под самым коньком крыши. Стекло было мутным, заросшим паутиной и грязью, но сквозь него пробивался тонкий, кинжальный луч предзакатного солнца. В этом столбе света, как в замедленной съёмке, танцевали мириады пылинок — единственное движение в этом царстве статики. Чердак был похож на кладбище вещей. Справа громоздились старые венские стулья с ободранной обивкой, словно скелеты каких-то странных животных. Их гнутые ножки переплелись, образуя баррикаду. Рядом стоял массивный сундук, окованный ржавым железом, на крышке которого покоился треснувший глобус — символ мира, который давно раскололся. В углах, куда не доставал свет, сгущались тени, принимая причудливые, пугающие очертания. Старые пальто и шубы, развешанные на верёвках под стропилами, покачивались от сквозняка, напоминая повешенных. Казалось, стоит отвернуться — и они сойдут со своих мест, чтобы обступить меня. Пол был усеян газетами полувековой давности, пожелтевшими и ломкими. Я наступил на одну, и лицо какого-то партийного деятеля с хрустом смялось под моим ботинком. В центре, прямо под лучом света, стоял старый манекен — портновская кукла без головы и рук, одетая в выцветшее платье с кружевами. Она выглядела жутко, словно безмолвный страж, охраняющий покой этого места. Я сделал шаг, и половица под ногой взвизгнула, вспугнув стайку мышей, спавших под балкой. Они беззвучно метнулись в темноту, заставив меня слегка отступить. Это место хранило память о жизни, которая текла здесь до нас. О жизни моей бабушки. Здесь были её вещи, её мысли, её тайны, запертые в сундуках и коробках. И мне предстояло их потревожить. Мой взгляд снова и снова возвращался к сундуку. Массивный, обитый полосами потемневшего железа, он стоял как монолит посреди этого хаоса. Стулья, тряпки, манекен — всё это было просто мусором. А сундук выглядел... важным. Он словно притягивал к себе, обещая ответы. Я подошел к нему, стараясь не шуметь. Аккуратно взял треснувший глобус и поставил его на пол. Глобус покатился и замер, уткнувшись «Африкой» в ножку сломанного стола. Крышка сундука была гладкой, отполированной временем. А посередине, словно единственный глаз циклопа, чернел замок. Старый, навесной, с фигурной дужкой. Замочная скважина была узкой и тёмной. «Ну конечно, — подумал я с горечью. — Ничего не бывает просто. Тайны не лежат на поверхности, завернутые в подарочную бумагу». Я огляделся. Может, ключ где-то рядом? На гвоздике? Под ковриком? В одной из коробок? Я пошарил рукой по крышке сундука, провёл пальцами по полу вокруг. Ничего. Только пыль и сухие мушиные трупики. Сломать? Я прикинул вес замка. Если ударить по нему молотком или попытаться сбить камнем... Грохот будет такой, что услышат не только родители внизу, но и соседи из поселка. Нельзя. Слишком рискованно. Где же он может быть? Я закрыл глаза, пытаясь представить бабушку. Я помнил её смутно — строгую женщину с сухими руками, которая всегда пахла ладаном и старыми книгами. Она была набожной. Очень набожной. В памяти всплыла картинка: бабушка стоит в прихожей, крестит дверь перед сном. Её губы шепчут молитву, а взгляд устремлен вверх, на потемневшее деревянное распятие, висящее над косяком. Она относилась к нему с особым трепетом. Никогда не позволяла никому трогать его, даже пыль вытирала сама, с благоговением. «От нечисти...» — прошептала она мне как-то, когда я, будучи маленьким, потянулся к кресту. — «Это защита, Антоша. Самая сильная». Мысль пронзила меня, как электрический разряд. Если ты прячешь что-то от Леса, от Хозяина, от теней, которые могут просачиваться сквозь стены... где самое безопасное место? Там, куда они не могут дотянуться. Там, где их сила слабее всего. На самом видном месте. Под защитой противоположной силы. — Крест, — прошептал я в пустоту чердака. Я развернулся и бросился к люку. Спускаться было быстрее, чем подниматься. Я спрыгнул на пол второго этажа, поморщившись от боли в плече, и побежал к лестнице вниз. Прихожая была пуста, как и кухня. Видимо мама отправилась к себе в спальню. Я подошел к входной двери. Вот он. Старый, потемневший от времени деревянный крест. Он висел высоко, под самым потолком. Я никогда не обращал внимания, но теперь заметил, что между крестом и стеной есть небольшой зазор. Я подтащил табуретку, стараясь не скрипеть ножками по полу. Встал на неё. Моя рука потянулась к святыне. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы нащупали шероховатое дерево. Я осторожно провёл рукой за перекладину креста. Есть! Что-то холодное и металлическое коснулось кожи. Ключ. Он висел на маленьком гвоздике, вбитом в заднюю сторону распятия, абсолютно невидимый снизу. Я снял его. Маленький, фигурный ключик с бородкой, похожей на флаг. Он был тёплым от дерева и тяжёлым, словно отлит не из железа, а из самой надежды. Я сжал его в кулаке и спрыгнул с табуретки. Теперь у меня был доступ. Оставалось только вернуться наверх и узнать, что же бабушка спрятала так надёжно, что доверила это лишь Богу. Перекладывая его в карманы штанов, я взлетел по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку. В голове уже крутились варианты того, что я могу найти в сундуке: старые письма? Дневник с описанием ритуалов? Карту? Или что-то ещё более жуткое, вроде засушенной лапы кролика? Я завернул за угол и резко затормозил. Возле люка на чердак, задрав голову и с нескрываемым любопытством разглядывая чёрный зев прохода, стояла Оля. Верёвка свисала прямо перед её носом, и она уже тянула к ней свою маленькую ручку. — Оля! — позвал я шёпотом, стараясь не напугать её. Она вздрогнула и обернулась. Её глаза были круглыми, как у совёнка. — Тоша? — удивилась она. — А ты куда? Наверх? Там же темно и страшно. И пыльно! Мама говорила, там летучие мыши живут. — Я знаю, — я подошёл к ней и присел на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне. — Но мне очень нужно. Я хочу посмотреть... старые бабушкины вещи. Может, там есть что-то интересное. Игрушки или книги. Оля сразу оживилась. — Игрушки? Старинные? Как в музее? — Вроде того, — кивнул я. — Но это секрет. Никто не должен знать, что я туда лазил. Особенно мама с папой. Они ругаться будут. Я приложил указательный палец к губам и выразительно округлил глаза. — Тссс! Могила? Оля просияла. Секреты она любила больше, чем конфеты. — Могила! — прошептала она и закивала так энергично, что её чёлка запрыгала на лбу. На лице расплылась хитрая, заговорщическая улыбка. Я уже собрался лезть наверх, но тут мне в голову пришла идея. Одной пары глаз и ушей мне явно не хватало. Если мама вдруг решит проверить, чем заняты дети, я окажусь в ловушке. — Слушай, Оль, — сказал я, понизив голос ещё больше. — Ты мне очень поможешь, если постоишь на страже. — Как часовой? — восхитилась она. — Именно. Встань вот здесь, у лестницы. Если услышишь, что мама идёт... или если дверь спальни откроется... ты её задержи. Отвлеки как-нибудь. Оля нахмурилась, обдумывая боевую задачу. — А как отвлечь? — Ну... попроси что-нибудь. Скажи, что пить хочешь. Или... — я лихорадочно соображал. — Придумай кодовое слово. Чтобы я услышал и успел спрятаться. — Кодовое слово! — Оля захлопала в ладоши. — Как у шпионов! Какое? «Опасность»? «Враги»? — Нет, что-то обычное, чтобы они не догадались. Давай... «сгущёнка». — Сгущёнка? — она облизнулась. — Да. Если она пойдёт, ты громко-громко попроси: «Мама, налей мне сгущёнки!». Я услышу и затаюсь. Поняла? Оля вытянулась в струнку и приложила руку к виску, подавая воинское приветствие. — Так точно, капитан! Операция «Сгущёнка» началась! Я улыбнулся и потрепал её по плечу. — Ты лучшая, — шепнул я и, ухватившись за веревку, полез в темноту чердака, чувствуя, как с каждым метром приближаюсь к разгадке. Внизу остался мой маленький, но самый верный страж. Я снова оказался в царстве пыли и теней. Чердак встретил меня той же тишиной, но теперь она казалась не гнетущей, а выжидающей. Подойдя к сундуку, достал ключ. В руке он стал влажным от пота. Он вошёл в скважину с лёгким скрежетом, словно металл нехотя просыпался от долгого сна. Я замер, чувствуя, как напряглись мышцы. «Только бы не сломался, — взмолился я про себя. — Только бы механизм не заржавел намертво». Осторожно, миллиметр за миллиметром, начал поворачивать ключ. Он шёл туго, сопротивляясь, но потом вдруг что-то щёлкнуло — сухо и громко, как выстрел. Дужка замка отскочила. Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются. Снял тяжёлый замок и положил его на пол. Затем ухватился обеими руками за крышку. Она была тяжёлой, словно сделанной из свинца. Я потянул вверх. Петли завыли, протестуя против вторжения, и крышка поддалась. Облако серой пыли взметнулось мне в лицо. Я зажмурился, закашлялся, отмахиваясь рукой. Когда пыль осела, я наконец смог заглянуть внутрь. У меня перехватило дыхание. Это было похоже не на бабушкин сундук, а на лавку безумного алхимика или того самого Ван Хельсинга, про которого я читал в книжках. На бархатной, изъеденной молью подкладке лежали ряды флаконов из тёмного стекла. Внутри некоторых плескалась густая, вязкая жидкость, в других был насыпан разноцветный порошок. Рядом лежали пучки сушёных трав, перевязанные красными нитками, и... звериные лапки. Крошечные, сморщенные, с острыми коготками. Обереги? Деревянные фигурки, вырезанные с пугающей детализацией, изображали существ, которых я не видел ни в одном учебнике биологии. Медальоны из чернёного серебра с гравировкой, от которой рябило в глазах — знаки переплетались в невозможные узоры. Кольца с мутными камнями. От всего этого исходила сила. Не добрая и не злая, а просто... древняя. Тяжёлая. Я чувствовал её кожей, как чувствуешь приближение грозы. Волоски на руках встали дыбом. — Интересно... — прошептал я. — Наверное, от этого есть толк. Только вот инструкции нет. Я представил, как пытаюсь использовать сушёную лапку против Хозяина Леса, и нервно усмехнулся. Без знаний это просто мусор. Я начал перебирать вещи, стараясь ничего не разбить. И тут, в самом дальнем углу, под слоем какой-то ветоши, я заметил свёрток. Что-то прямоугольное, завернутое в грубую, серую ткань и крест-накрест перевязанное бечёвкой. Я потянул его на себя. Свёрток оказался неожиданно тяжёлым для своего размера. Узел поддался легко. Я размотал ткань, слой за слоем, пока наконец передо мной не предстало содержимое. Это была книга. Огромная, в переплёте из тёмной, потрескавшейся кожи. На обложке не было ни названия, ни автора — только выдавленный в коже символ: круг, вписанный в треугольник, перечеркнутый волнистой линией. От книги пахло не бумагой, а чем-то пряным, похожим на ладан и... дым. Я открыл её. Страницы были плотными, желтоватыми, исписанными мелким, убористым почерком. Чернила местами выцвели, но текст всё ещё можно было разобрать. А между страниц были вложены засушенные листья, перья и... старые фотографии с разными рисунками. Я перелистывал страницы, и передо мной разворачивалась история целого рода. Это была не просто книга — это был дневник, который вели веками. Первые страницы были испещрены угловатыми, сложными буквами — древнерусская вязь, которую я мог разобрать с трудом. Текст вился причудливыми узорами, рассказывая о временах, когда леса были гуще, а люди — ближе к земле. Дальше почерк менялся. Становился более округлым, появляются «яти», но смысл уже угадывался легче. Старорусский язык, язык прапрадедов. Чернила здесь были рыжеватыми, словно разбавленные ржавчиной. И, наконец, последние страницы. Современный алфавит. Синие, чёткие чернила. Я узнал этот почерк сразу — острые, летящие буквы. Бабушка. Я видел такие же на старых открытках, которые она присылала нам в город. Сердце забилось чаще. Я впился взглядом в строки, написанные её рукой. Они были подчёркнуты, словно она хотела вбить их в голову того, кто будет читать после неё. «Хозяин — это не просто сила. Это стихия. Его нельзя победить, как нельзя победить лесной пожар или весенний паводок. От него можно только укрыться, построив дамбу из ритуалов. Или договориться. Ибо разум он имеет, хоть и чуждый нам, холодный, как сама вечность». Я закрыл книгу. Руки дрожали. Это было оно. Учебник. Энциклопедия потустороннего. Здесь были описаны ритуалы, заговоры, способы защиты. Здесь объяснялось то, что пугало меня по ночам: шёпот в стенах, тени за окном, природа зверей. Это был ключ к выживанию. Мой шанс не просто откупиться мясом, а понять, с чем мы имеем дело. Оставаться на чердаке было опасно — мама могла позвать меня в любой момент. Да и света здесь было мало. Я аккуратно завернул книгу обратно в ткань, но не стал класть её в сундук. Это сокровище пойдёт со мной. Я захлопнул тяжёлую крышку, вернул на место замок и с щелчком запер его. Ключ снова лёг в карман, холодный и надёжный. Спрыгнув с чердака, я приземлился на пол коридора, подняв облачко пыли. — Ну что? — шёпотом спросила Оля. Она всё так же стояла на своём посту, вытянувшись в струнку. — Нашёл сокровища? — Нашёл, — кивнул я, похлопав по книге. — Даже лучше. — А я никого не пустила! — гордо заявила сестра. — Мама один раз вышла воды попить, но я сказала, что ты спишь, и она ушла. — Молодец, агент Сгущёнка, — улыбнулся я. — С меня должок. — Ты обещал лисичку нарисовать! — напомнила она, дёргая меня за рукав. — Не забыл? — Помню, помню. Иди к себе, готовь карандаши. Я сейчас приду, только... разберусь с находкой. Оля радостно кивнула и ускакала в свою комнату. Я закрыл люк на чердак, вернув всё как было, и направился к себе. У меня в руках была мудрость поколений, а в голове — план. И впервые за долгое время я чувствовал, что у нас есть шанс. Я вошёл в комнату, закрыв за собой дверь и рухнул на кровать. Книга, тяжёлая и холодная, легла на колени. Я с трепетом снова раскрыл её, ища подтверждения своим догадкам. Бабушка писала скупо, словно экономила чернила, но каждое слово било точно в цель. «Хозяин Леса не из нашего мира. Он пришёл из Изнанки, из Тёмной Тайги — места, где не восходит солнце. Здесь он всесилен, как сама природа, но там... там сокрыта его истинная суть. И его уязвимость. Добраться до неё — всё равно что попытаться пустить кровь богу. Но это единственный шанс не просто отсрочить приговор, а разорвать контракт». Я перевернул страницу. «Врата открываются не ключом. Они требуют жертвы. Проход жаден. Если не дать ему добровольную плату, он возьмёт её сам. И выберет то, что дороже всего. Этого допускать нельзя. Ритуал открытия описан предками, но цена высока. Кровь, боль, память... или жизнь». Я захлопнул книгу. В ушах зашумело. Всё сходилось. Гараж — это не просто ловушка, это Дверь. Слова Харитона про «Тёмную Тайгу», про место, где время течёт иначе... Бабушкины сказки про бесконечный лес... Всё это было не метафорами. Это было инструкцией. «Значит, нужно идти туда, — подумал я, чувствуя, как холодок ползёт по спине. — В самое сердце тьмы. В ад, где живёт Хозяин». Мысль была безумной. Самоубийственной. Отправиться в мир, где правят кошмары, где, возможно, нет воздуха, где бродят твари пострашнее Алисы... Алиса. Она говорила, что Гараж — это проход. Что оттуда нет возврата для тех, кто не знает правил. Но она знала. Она — часть того мира, хоть и застрявшая в нашем. «Если я пойду туда... вернусь ли я? — спросил я себя, глядя на окно. — И если вернусь, останусь ли человеком? Или стану таким же, как они — монстром в маске?» Но выбор был невелик. Либо ждать, пока Хозяин придёт за мной или за Олей, либо нанести удар первым. Там, где он не ждёт. В его собственном доме. — Хрен знает, кто там ещё водится... — прошептал я, глядя в темноту за окном. — Но выбора нет. Я снова пролистнул книгу назад, туда, где страницы были темнее, а чернила — бурыми, как засохшая кровь. Древнерусская вязь плясала перед глазами, дразня своей непонятностью. Завитки, титла, странные знаки, похожие на руны... Ритуал открытия Врат наверняка был здесь, скрытый в этих строках, написанных рукой далёкого предка, который знал Хозяина ещё до того, как тот обрёл своё нынешнее имя. Бабушка, похоже, умела читать эту тайнопись. Она знала язык корней и камней. А я... я был просто школьником, для которого даже «Слово о полку Игореве» в оригинале было китайской грамотой. — Чёрт! — выругался я, захлопнув фолиант. — Ну почему всё не может быть просто? Почему всегда нужен переводчик с древне-ужасного на человеческий? Идти к Харитону? Он знает многое, это факт. Но старик слишком хитёр и себе на уме. Он может скрыть правду, может использовать эти знания в своих целях. Или просто откажется помогать, чтобы «уберечь» меня. Нет, с ним нужно быть осторожнее. Кто ещё? Кто в этом богом забытом посёлке может разбираться в мёртвых языках и забытых алфавитах? И тут в памяти всплыл образ. Строгий пучок волос, очки на кончике носа, указка, стучащая по доске. Лилия Павловна. Наша «классная», гроза всех двоечников. Я вспомнил, как она с горящими глазами рассказывала нам про истоки русского языка, про индоевропейские корни, про то, как важно знать культуру предков. Она сыпала терминами вроде «палатализация» и «юсы», рисовала на доске странные буквы, которые мы тогда считали скучной ерундой. Она не просто училка литературы. Она фанатик. Исследователь. Индоевропеист-любитель, застрявший в сельской школе. Я невольно усмехнулся. — Ну надо же... — пробормотал я. — Впервые в жизни школьные знания могут реально спасти жизнь. И не от двойки в четверти, а от клыкастого монстра. Ирония ситуации была убийственной. Я собирался идти к Лилии Павловне, к той самой строгой «училке», которая ещё недавно считала меня проблемным новеньким. Но теперь всё изменилось. Я спас её дочь. Катя жива благодаря мне и Ромке. Теперь я для неё не просто ученик, а герой. Это звучало как бред, как сценарий плохого ужастика: школьник идёт к матери своей бывшей мучительницы, чтобы та перевела заклинание для открытия врат в ад. Но у меня не было выбора. Она — мой единственный шанс прочесть эти строки. И, возможно, её благодарность за спасение Кати заставит её помочь мне, не задавая лишних вопросов. Или, по крайней мере, поверить, что это не просто детская шалость. — Что ж, Лилия Павловна, — сказал я книге, пряча её под матрас. — Готовьтесь. У меня для вас будет очень нестандартная домашняя работа. Надеюсь, вы помните свои лекции о древности так же хорошо, как и я.

***

Я сел за стол и вытащил чистый лист из альбома. Карандаш привычно лёг в руку, и грифель заскользил по бумаге, выводя линии, которые я видел так ясно, словно они были выжжены на сетчатке. Сначала я нарисовал её такой, какой узнал впервые. Девочка в оранжевой шубке с белой оторочкой, в смешных варежках. Лисья маска из папье-маше скрывала лицо, но я знал, что под ней она улыбается. Она протягивала вперёд руку с раскрытой ладонью, на которой лежала конфета в блестящем фантике. Этот жест был приглашением, обещанием игры и тайны. «Пойдём со мной, Зайчик, — словно говорила она с рисунка. — У меня есть сладости и приключения». Но рисунок был бы неполным без правды. Той правды, которую я узнал прошлой ночью. Позади девочки, вырастая из её тени, я начал набрасывать другой силуэт. Огромный, сгорбленный, костлявый. Трёхметровое чудовище с выпирающими позвонками и клочьями облезлой шкуры. Монстр слегка пригнулся, нависая над своей человеческой ипостасью, словно защищая её — или, наоборот, готовясь поглотить. Я прорисовал каждый шрам, каждую рану на её серой коже. Длинные, неестественно выгнутые лапы с чёрными когтями-серпами. И морду. Искорёженную, с частоколом кривых зубов и жуткими мандибулами. Единственный глаз монстра горел, и пасть была оскалена в сторону, словно он рычал на невидимого врага, готовый разорвать любого, кто посмеет обидеть эту девушку с конфетой. Две стороны одной монеты. Хищник и ребёнок. Убийца и спасительница. Я смотрел на рисунок и понимал, что люблю их обеих. Потому что без одной не было бы другой. Но потом, представив глаза Оли, если она увидит этот кошмар, я поспешно перевернул страницу. Сестрёнке такое дарить нельзя. Ей нужно что-то доброе, сказочное. То, во что она так искренне хочет верить. Я снова взялся за карандаш, но теперь линии стали мягче, игривее. Посередине листа появилась Алиса — та, которую я видел в своих мечтах. Она стояла, смущённо прижав к груди букет подснежников — тех самых, невозможных цветов, которые Ромка пытался подарить Полине, но которые теперь, в моём воображении, предназначались совсем другой девочке. Слева я нарисовал обычную, рыжую лисицу. Пушистый хвост, острые ушки, белая грудка. Но в её глазах, даже нарисованных простым грифелем, читался тот самый, до боли знакомый ехидный и хитрый прищур. Словно эта лесная зверушка знала все мои секреты и потешалась надо мной. Это была не просто лиса — это была сама Алиса, сбросившая человеческий облик, но сохранившая свой несносный характер. А справа я решил изобразить сценку из её рассказов о жизни в лесу. Алиса в своей оранжевой шубке и маске, сгруппировавшаяся, готовая к прыжку, словно натянутая пружина. А рядом — второй кадр: она же, но уже торчащая вверх тормашками из сугроба, видны только сапожки и пушистый хвост, который задорно дёргается в воздухе. Она «мышкует». Я невольно улыбнулся, дорисовывая снежные брызги вокруг её ног. — Вот это другое дело, — сказал я сам себе. — Это Оле точно понравится. Дверь скрипнула, заставив меня вздрогнуть. На пороге стоял отец. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, но в позе чувствовалась привычная крепость. — Антон? — удивился он, шагнув в комнату. — А ты почему не в больнице? Я подскочил на стуле, инстинктивно прикрыв рукой альбом, хотя прятать там было уже нечего. — Пап... — выдохнул я, успокаиваясь. — Да мне лучше уже. Не хочу я там лежать. Скучно, душно... Дома как-то спокойнее. Отец нахмурился и подошёл ближе. Он остановился в шаге от меня и стал внимательно вглядываться в моё лицо, словно пытаясь прочесть мысли. Его взгляд был цепким, тяжёлым — взглядом человека, который привык искать подвох. — Ты помнишь, — сказал он медленно, — что дал мне слово? Если какая беда, если что-то случилось — ты сразу ко мне. Без самодеятельности. Я выдержал его взгляд, стараясь не моргать. — Помню, пап. Всё в порядке, честно. Просто... я подумал, что сейчас лучше держаться поближе к семье. Мало ли что. Плечи отца расслабились. Он выдохнул и легонько, по-мужски похлопал меня по здоровому плечу. — Правильно мыслишь, сын. Дома и стены помогают. Отдыхай, набирайся сил. Вместе мы — сила, так надёжнее. Он уже собрался уходить, но вдруг задержался, и в его глазах заплясали лукавые искорки. — Кстати, — спросил он заговорщицки, понизив голос, — ты с Катей-то поговорил в больнице? Ну, перед тем как уйти? Я почувствовал, как краска приливает к щекам. — Ну... зашёл, узнал, как дела. Как у одноклассницы. Больше ничего. Борис усмехнулся, покачав головой. — «Как у одноклассницы», ага. Рассказывай мне. Я в твоём возрасте только о девчонках и думал. А сейчас, после такого геройства... Самое время для шуры-муры, Антоша. Девчонки любят смелых. Я вздохнул, понимая, что от этого разговора не отвертеться. — Пап, тебе нечего переживать. У меня уже есть... одна подруга. Брови отца поползли вверх. — Да ты что? — удивился он, но тут же расплылся в довольной улыбке. — Вот те раз! Тихушник. Ну и как она? Красивая? Я вспомнил Алису. Её янтарные глаза, звонкий смех, грацию хищника... и даже её жуткую ипостась, которая почему-то больше не пугала, а вызывала странный трепет. — Очень, — кивнул я. — Ну, это хорошо, — отец подмигнул. — Дело нужное. Только смотри, Антон: красота — это полдела. Главное, чтобы умная была. Интеллект, сынок, он от матери детям передаётся. А от нас, мужиков, — он похлопал себя по груди, — только физика. Так что выбирай с умом! Борис уже взялся за дверную ручку, но его взгляд случайно зацепился за раскрытый альбом, лежащий на столе. Я инстинктивно напрягся, пальцы на здоровой руке непроизвольно дернулись. «Только бы не перелистнул на ту страницу с монстром», — пронеслось в голове, и сердце предательски ухнуло в пятки. Отец наклонился к столу, щурясь от света настольной лампы. Его тяжелая ладонь легла на край стола. — А это... это та самая? — он кивнул на центральное изображение Алисы с подснежниками. — Рыженькая? Я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. — Вроде того. Она... она любит лес. И подснежники. Борис внимательно рассматривал рисунок, где Алиса стояла в своей маске, а рядом хитро щурилась обычная лисица. Его лицо, только что веселое, стало задумчивым. Он провел пальцем по бумаге, едва касаясь линий, где Алиса забавно торчала из сугроба вверх ногами. — Хех, с чувством юмора девчонка, значит? Это хорошо. Жизнь у нас тут не сахарная, без смеха совсем тошно будет, — он усмехнулся, но взгляд его оставался серьезным. — Маску носит, говоришь? Оригинально. Сейчас молодежь всякое придумывает, чтобы из толпы выделиться. Но рисуешь ты, Антон, всё лучше и лучше. Прямо как живая получилась. Даже взгляд этот... хитрый... передал. Он выпрямился, и я почувствовал, как в комнате стало легче дышать. Секрет монстра остался на обратной стороне листа, скрытый под белой бумагой и моей ложью. — Значит, лиса, — протянул отец, направляясь к выходу. — Хитрая бестия. Ты с ней поосторожнее, сын. Лисы — они такие: сначала хвостом виляют, а потом за палец «цап» — и нет пальца. У них в природе заложено сначала обмануть, а потом своё взять. Он остановился в дверях и снова посмотрел на меня, на этот раз без всяких шуток. — Но раз говоришь — умная, значит, справишься. Мужчина должен уметь ладить со своим зверем. А физика... физику мы тебе подтянем. Главное, ешь побольше и за раной следи. Мать за тебя испереживалась. Когда дверь за ним закрылась, я бессильно откинулся на спинку стула. В ушах всё еще звучали его слова: «Ладь со своим зверем». Если бы он знал, насколько буквально это звучит в моем случае. Я посмотрел на рисунок. Алиса с подснежниками смотрела на меня с листа бумаги, и мне показалось, что в её нарисованных глазах промелькнула та самая нежность, которую я почувствовал в землянке. «Справимся, пап, — подумал я, накрывая альбом ладонью. — Уж с этой лисой я точно как-нибудь договорюсь». Я подошел к окну. Сумерки в нашем поселке наступали быстро и беспощадно, словно кто-то наверху просто выключал свет. Небо налилось густой, чернильной синевой, а верхушки сосен превратились в острые черные зубья, вгрызающиеся в диск восходящей луны. Там, в этой бескрайней снежной пустыне, сейчас была она. Я невольно коснулся щеки — мне казалось, что место, где Алиса «пометила» меня своим горячим языком, всё еще пульсирует едва уловимым теплом. «Придет ночью», — подумал я, и эта мысль отозвалась в груди не страхом, а странным, предвкушающим трепетом. Наша связь крепла с каждой минутой, и я уже не представлял, как смогу просто сидеть за партой, когда мир вокруг так опасно и прекрасно искрится. Я перевел взгляд на альбом. Пальцы осторожно коснулись края листа с «добрыми» набросками. Лиса с цветами, задорно торчащий из сугроба хвост... Эти картинки были моим способом защитить Олю, создать для нее островок сказки в том океане ужаса, в который мы погружались. Я медленно, стараясь не помять бумагу, вырвал лист. Сухой треск перфорации прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Аккуратно сложив рисунок вдвое, я вышел в коридор. В доме пахло хвоей и котлетами. Из родительской спальни доносился мерный гул телевизора — временное перемирие продолжалось. Я тихо постучал в дверь Оли. — Можно? — Заходи! — раздался приглушенный голос сестры. Она сидела на кровати, обложившись карандашами и фломастерами, и что-то увлеченно малевала в своем блокноте. Увидев меня, она тут же отложила рисование и вытянулась, как струнка, ожидая обещанного сокровища. — Принес? — прошептала она, и её глаза засияли в свете ночника. — Принес, — я протянул ей сложенный лист. — Только помни: это наш секрет. Маскарад продолжается. Оля дрожащими от волнения пальцами развернула бумагу. Несколько секунд она молчала, жадно разглядывая каждое изображение. Её губы шевелились, словно она пересчитывала лепестки у подснежников. — О-о-ох... — выдохнула она наконец. — Тоша, она такая... настоящая. И совсем не страшная. Гляди, как она смешно в снег зарылась! Прямо как лисичка... ой, Принцесса! Оля прижала рисунок к груди, зажмурившись от удовольствия. Тень кошмара, что преследовала её после Гаража, казалось, окончательно отступила. — Спасибо, братик. Я положу его под подушку. Чтобы мне снились только рыжие хвостики и весна. Я улыбнулся, присаживаясь на край её кровати. Глядя на её счастливое лицо, я чувствовал, что ради этого момента стоило пройти через все круги лесного ада. Здесь, в круге света от ночника, мир казался правильным, почти таким, каким он был до нашего переезда. — Оль, а давай мультик посмотрим? — предложил я, кивнув на старенький телевизор в углу. — Чтобы вечер быстрее прошёл. Оля забавно сморщила носик и лукаво прищурилась: — Тоша, ты же сам говорил, что уже перерос мультики и все пересмотрел. Что ты теперь взрослый и серьёзный... Джеймс Бонд, как мама сказала. Я рассмеялся, чувствуя, как отпускает напряжение в груди. — Ну, даже у агентов 007 есть свои слабости. К тому же, есть мультфильмы, которые не стареют. Как насчёт «Секрета Н.И.М.Х.»? Помнишь, мы начали, но ты так и не решилась досмотреть его до конца? Оля мгновенно притихла. Она обхватила коленки руками и зябко поёжилась. — Там... там Филин, — прошептала она, и в её глазах снова промелькнул тот самый детский первобытный страх перед ночными тенями. — Он огромный, у него глаза светятся, как фонари. И он говорит таким голосом... страшным. Я невольно вспомнил Совушку из лесной Стаи. Вспомнил её клюв, щёлкающий в сантиметре от моего лица, и перья, в которых копошились черви. По сравнению с реальностью, рисованный Филин из старой кассеты казался почти милым. — Он не страшный, Оль, — я мягко коснулся её ладошки. — Он просто мудрый. И одинокий. Знаешь, в лесу всё не то, чем кажется на первый взгляд. Дальше в мультфильме будет самое интересное: про дружбу, про то, как маленькая мышка спасает свою семью. Прямо как мы с тобой. Я поднялся и подмигнул ей: — И я буду рядом. Весь вечер. Если станет страшно — просто хватай меня за руку. Оля неуверенно улыбнулась, а потом решительно кивнула. — Ладно. Давай досмотрим. Только чур, чур ты не будешь закрывать глаза на страшных моментах! — Обещаю, — я направился к видеомагнитофону. Щёлкнула крышка подкассетника. Знакомый механический гул заполнил комнату, когда чёрная лента начала наматываться на головку. Экран телевизора вспыхнул синим, а затем по нему побежали «мушки» — предвестники погружения в другую реальность. Я уселся рядом с Олей, подтянув повыше одеяло. Тени в комнате заплясали под аккомпанемент таинственной музыки, доносящейся из динамиков. Мы погружались в сказку, пока настоящая, тёмная и голодная сказка за окном затаила дыхание, ожидая своего часа. Но сейчас, в мерцании экрана, я чувствовал только её плечо рядом и знал: пока я здесь, Филин её не тронет. Ни экранный, ни лесной. Комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь неверным, синеватым сиянием телевизора. На экране, среди густых теней нарисованного леса, маленькая мышка пробиралась к логову Великого Филина. Звуковая дорожка кассеты чуть «плавала», добавляя происходящему налёта старой, полузабытой тайны. Оля придвинулась ко мне вплотную, почти зарывшись носом в моё плечо. Я чувствовал, как она замерла, когда на экране показались огромные паутины и кости — порог дома того самого монстра, которого она так боялась. — Гляди, Тош... — прошептала она, вцепляясь пальцами в мой свитер. — Сейчас будет... На экране вспыхнули два огромных желтых глаза. Тяжелое уханье заполнило комнату. Рисованный Филин медленно повернул голову, взирая на незваную гостью. Я смотрел на экран и невольно сравнивал. Экранный монстр был величественным, пугающим, но в нём была логика — он был частью природы. Наша лесная Совушка была другой. В её перьях жил распад, а в голосе — безумие Хозяина. Но здесь, рядом с Олей, я должен был быть щитом. — Видишь, он её не ест, — тихо сказал я, накрыв её ладошку своей. — Он слушает. Иногда самым страшным на вид существам просто нужно, чтобы с ними поговорили. Чтобы их не боялись. Оля выдохнула, чуть расслабляя хватку. Мышка на экране заговорила, и голос Филина, низкий и рокочущий, больше не казался ей таким угрожающим. Она завороженно следила за тем, как мудрость древнего существа помогает маленькой героине. «Секрет Н.И.М.Х.», — подумал я. История о крысах, обретших человеческий разум в лабораториях. О животных, которые стали слишком умными для своего вида. Ирония ситуации обожгла меня изнутри. Алиса, Волк, Медведь... Они тоже были «особенными». Тоже получили разум, который не предназначался им природой. Только цена была другой. Не уколы в лаборатории, а вкус человеческого мозга в заснеженном овраге. Я посмотрел на Олю. Она уже не дрожала. Она полностью погрузилась в мир мультфильма, где добро, пусть и с трудом, но всегда находило дорогу. Её лицо, освещённое всполохами экрана, казалось безмятежным. Она верила в счастливый конец. И я поклялся себе, что этот конец у неё будет. Чего бы мне это ни стоило. Когда на экране поползли титры под печальную и нежную музыку, Оля сладко зевнула. — Ты был прав, Тоша... — пробормотала она, устраиваясь поудобнее на подушке. — Он совсем не злой. Он просто... грустный. Наверное, ему очень одиноко сидеть в этом дереве одному. — Наверное, — согласился я, выключая телевизор. В тишине дома, едва затих механический гул видеомагнитофона, раздался голос матери: — Дети! Спускайтесь, ужин на столе! Мы с Олей переглянулись. Она спрыгнула с кровати и, схватив меня за руку, потащила к лестнице. Внизу, на кухне, горел мягкий абажур, разливая по стенам густой янтарный свет. На столе дымился большой пирог с рыбой и картошкой, а в центре стояла ваза с яблоками. Папа уже сидел на своём месте, изучая какую-то газету, но, увидев нас, он отложил её и улыбнулся — открыто, тепло, без той усталой складки между бровей, что стала его вечной спутницей в последние недели. — Ну что, молодежь, аппетит нагуляли? — бодро спросил он. Весь ужин прошёл в странном, почти забытом покое. Мама подкладывала мне лучшие куски, расспрашивая Олю о её рисунках, а папа рассказывал какую-то забавную историю с работы. Не было ни колкостей, ни тяжелых вздохов, ни звенящего напряжения. На мгновение мне показалось, что мы всё ещё в городе, в нашей старой квартире, и нет никакого леса, никакой крови на снегу и никаких монстров. Это была идиллия, хрупкая, как первый лед, но такая необходимая. Когда с едой было покончено, папа обнял маму за плечи, и они вместе направились в спальню. — Мы сегодня пораньше, — сказала мама, оборачиваясь на пороге. — Устали очень. Оля, не засиживайся. Антон, присмотри за ней. — Хорошо, мам. Доброй ночи. Мы поднялись на второй этаж. В коридоре уже сгустились тени, а за окном окончательно воцарилась зима. Я зашёл в комнату к Оле. Она уже переоделась в пижаму, но спать явно не собиралась. Её глаза лихорадочно блестели. — Она правда придёт? — прошептала она, прижимая к груди рисунок лисички. — Придёт, — я присел на край её кровати, вслушиваясь в тишину дома. Родители закрыли дверь, и мир снова сузился до нас двоих. — Надо только чуть-чуть подождать. Ей нужно убедиться, что все уснули. Оля зевнула, но тут же упрямо потерла кулачками глаза. — Я не усну. Я буду ждать. — Если всё-таки сморит — не переживай, — я погладил её по голове. — Я тебя разбужу, как только услышу стук в окно. Даю слово. Я вышел из её комнаты и плотно прикрыл дверь. Зайдя к себе, я не стал зажигать свет. Сел на подоконник, прислонившись лбом к холодному стеклу. Моё сердце билось в унисон с лесом — тяжело и ожидающе. Где-то там, среди черных елей, Алиса сейчас сбрасывала шкуру Василисы, чтобы стать той, кого я ждал. Я сидел в темноте, и только бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь морозные узоры на стекле, серебрил мои руки. В доме воцарилась та вязкая, тяжелая тишина, когда кажется, что даже стены затаили дыхание. Интересно, как там, в школе? Прошел целый день. Заметил ли кто-нибудь, что моя парта пустует? Спрашивали ли обо мне? Хотя, кому там спрашивать... Весь класс уверен, что я вожусь только с Ромкой Пятифановым. Скорее всего, все вопросы достались ему, а он, в своей манере, лишь скалился и посылал любопытных подальше. Я прикрыл глаза, представляя себе день окончания больничного. Когда я наконец вернусь в класс, как мне вести себя с ней? С Василисой. Это ведь будет так странно. Мы никогда толком не разговаривали при всех. Тихая девочка, вечно сидящая на задних рядах, и я — «очкарик-герой». Если я вдруг подойду к ней на перемене и начну болтать как ни в чем не бывало, по школе поползут такие слухи, что Катя Смирнова обзавидуется. Алиса наверняка будет меня избегать, чтобы не портить свою идеальную маскировку. Ей нельзя привлекать внимание. «Хотя... — я усмехнулся своему отражению в стекле. — У меня же теперь есть железное алиби. Я ведь спас Катю. Весь поселок трубит о моем благородстве. Можно будет просто сказать, что Василиса подошла поблагодарить меня или расспросить о том случае. Героям прощают странные знакомства». В памяти всплыл образ школьного кабинета. Василиса всегда сидела с одной девочкой... точно, Лиза! Худенькая, невзрачная, вечно что-то шепчущая ей на ухо. Интересно, а Алиса с ней правда дружит? Или это просто часть её бесконечного спектакля? Мне стало немного не по себе от этой мысли. Психология хищника — штука тонкая. Каково это — каждый день сидеть локоть к локтю с той, кого ты в любой момент можешь увести в овраг? Видит ли она в Лизе подругу или просто «удобную декорацию»? А может, она смотрит на её тонкую шею и прикидывает, насколько та «вкусная»? «Нет, — я тряхнул головой, отгоняя мрачные видения. — Она обещала. Она дала мне слово, что всё это прекратится». Я хотел верить, что Алиса сможет увидеть в людях не только источник калорий. Что она найдет в нас что-то более ценное — ту самую искру, которая заставила её зашивать мою куртку и плакать в больничной палате. Она ведь уже начала меняться. Она впустила меня в свое сердце, а значит, там еще осталось место для чего-то светлого. Тихий шорох снаружи прервал мои размышления. Сердце тут же подпрыгнуло к самому горлу. Я замер, всматриваясь в ночную мглу. На ветку ели, растущей прямо под моим окном, опустилось что-то рыжее и гибкое. Снег посыпался вниз серебристым каскадом. «Пришла», — выдохнул я, чувствуя, как по телу пробежала волна жаркого, предвкушающего озноба. Пора было будить Олю. Сказка начиналась.

***

Упоминается мультфильм "Секрет Н.И.М.Х." 1982 г. Первый самостоятельный мультфильм Дона Блута. Советую посмотреть.