11 Глава – Охота на лис

Сон не принёс отдыха. Он стал ловушкой, липкой и душной, как болотная жижа. Я бежал. Бежал сквозь непроглядную, вязкую тьму, которая не просто окружала меня, а давила, просачивалась в поры, забивала рот и ноздри. Под ногами не было ни земли, ни снега — только зыбкая, пульсирующая пустота, которая чавкала при каждом шаге, пытаясь утянуть вниз. Замогильный холод сковывал руки. Они немели, пальцы превращались в ледышки, но я продолжал сжимать оружие мёртвой хваткой. В правой — тяжёлый, ледяной пистолет, в левой — костяной нож, который почему-то больше не грел, а жёг холодом. Позади слышался топот. Не ритмичный звук шагов, а хаотичная, мокрая возня, шлёпанье и скрежет. Кто-то настигал меня. Кто-то огромный, бесформенный и бесконечно голодный. Страх ломал кости. Я чувствовал, как трещат рёбра под его давлением, как легкие сжимаются в комок, не в силах вдохнуть спёртый, гнилостный воздух. Бежать было бесполезно, но остановиться — значило умереть. И всё же я остановился. Не выдержал. Решимость загнанной крысы толкнула меня развернуться. Я резко крутанулся на пятках, вскидывая пистолет. — НУ ДАВАЙ! — хотел крикнуть я, но из горла вырвался лишь жалкий сип. И я увидел. Существо неслось на меня, меняя форму на ходу. Это было нагромождение плоти, слизи и костей, лишённое всякой логики. Гигантская голова, похожая на перевернутый человеческий торс, расколотый посередине зубастой пастью. Из неё росли десятки щупалец, каждое из которых заканчивалось чьим-то искажённым, кричащим лицом. Ноги-обрубки, покрытые чешуей и волосами, беспорядочно сучили, толкая эту биомассу вперёд. Глаза... их было множество, и они появлялись и лопались, как гнойные пузыри, на всём теле монстра. Оно не рычало. Оно булькало. Меня затрясло так, что зубы клацнули. Прицел плясал, мушка прыгала перед глазами, но я нажал на спуск. Бах! Вспышка разорвала тьму. Пуля вошла в месиво плоти, выбив фонтан чёрной жижи. Бах! Ещё одна. Тварь даже не замедлилась. Дырки от пуль мгновенно затягивались, зарастали новыми зубами и глазами. Бах! Бесполезно. Существо приблизилось, нависая надо мной зловонной горой. И тогда оно закричало. Но это был не крик. У него не было горла, не было связок. Звук рождался где-то в его гнилом нутре, в самой сердцевине этого кошмара. Это была не звуковая волна, а вибрация. Низкий, инфразвуковой гул, от которого у меня заложило уши, а внутренности скрутило узлом. Вибрация прошла сквозь меня, расшатывая суставы, разжижая мозг. Меня трясло, как куклу в руках эпилептика. Тварь сжалась, как пружина, и прыгнула. Я увидел разверстую пасть, полную шевелящихся отростков, летящую прямо мне в лицо... Темнота. Резкая, абсолютная тишина. Я стоял посреди серой, безжизненной пустыни. Вокруг не было ни монстров, ни леса. Только пепел под ногами. Впереди, метрах в десяти, сидела сгорбленная фигурка. Рыжая шубка, знакомый силуэт. — Алиса? — позвал я. Она сидела спиной ко мне, обхватив колени руками, и её плечи мелко, часто вздрагивали. До меня донесся тихий, жалобный звук — она плакала. Хныкала, как обиженный ребёнок. — Ты обещал... — шептала она сквозь слёзы. — Ты же обещал... Я сделал шаг к ней. — Алиса, что случилось? Я здесь. Она вздрогнула, услышав мой голос. Резко, рывком встала и обернулась. Я отшатнулся. Это была не маска. Картона не было. Её лицо... оно было живым. Покрытое мягкой рыжей шерстью, с острым, влажным носом, с вибрирующими усами. Но это была не просто морда зверя. Это было лицо, искаженное человеческой мукой. Глаза — большие, янтарные, с вертикальными зрачками — были полны слёз, которые текли по шерсти, оставляя мокрые дорожки. Рот кривился в гримасе боли. Это было самое страшное, что я видел. Не монстр из плоти, а монстр из горя. — ТЫ ОБЕЩАЛ! — закричала она, и этот крик был человеческим, полным отчаяния. — ТЫ ОБЕЩАЛ НЕ ХОДИТЬ ТУДА! ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ БРОСИЛ?! Она протянула ко мне руки-лапы, но они рассыпались пеплом, не успев коснуться меня. — ТЫ ОБЕЩАЛ!!! Я подскочил на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что ребра болели. Футболка прилипла к спине от холодного пота. Комната. Моя комната. Утренний свет. Тишина. Я провёл дрожащей рукой по лицу, стирая остатки кошмара. В ушах всё ещё звенел её крик: «Ты обещал!». — Это просто сон, — прошептал я, пытаясь успокоить дыхание. — Просто дурацкий сон. Но чувство вины, липкое и тяжёлое, осталось. Я ведь действительно собирался нарушить обещание. Я бросил взгляд на часы, тикающие на тумбочке. Девять тридцать. «Проспал», — мелькнула вялая мысль. Но тут же ушла. Куда торопиться? Школа? Смешно. Сегодня у меня совсем другие уроки. Я кое-как сполз с кровати, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашней ночи и кошмара. Ноги были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Шлёпая босыми ногами по холодному полу, я направился в ванную. Ледяная вода ударила в лицо, заставив вынырнуть из остатков сна. Я смотрел на себя в зеркало — на бледного парня с всклокоченными волосами и воспалёнными глазами. — Это просто сон, — сказал я своему отражению. Голос прозвучал хрипло. — Глупый кошмар. Подсознание шалит. Алиса в порядке. Оля в порядке. Я вытер лицо полотенцем, стараясь не думать о том, что мои кошмары в последнее время имеют свойство сбываться. Спустившись на кухню, я обнаружил, что дом пуст. Тишина была абсолютной, звенящей. Родители и Оля уже уехали. На кухонном столе, придавленный сахарницей, белел листок бумаги. Я взял записку. Знакомый, стремительный почерк мамы: «Сынок, мы поехали. Веди себя хорошо, сиди дома. Дверь никому не открывай. Еда в холодильнике. Я буду звонить каждый час, проверяй телефон. Любим, мама». Я хмыкнул, сминая листок. «Сиди дома». Знала бы она, как далеко от дома я собираюсь уйти. Желудок напомнил о себе недовольным бурчанием. Я открыл холодильник. Полки ломились от продуктов — мама постаралась на славу, словно боялась, что за сутки я умру от голода. На плите стояла большая кастрюля, укутанная в полотенце. Я приподнял крышку — варёная картошка с котлетами. Меня слегка замутило. Вид холодного мяса и застывшего жира сейчас вызывал не аппетит, а отторжение. После ночного кошмара с плотоядной тварью кусок в горло не лез. — Блины? — спросил я у пустого чайника. — Слишком долго. И муторно. Взгляд упал на пачку пшена и пакет молока. Идеально. Просто, быстро и тепло. То, что нужно перед походом в холодный ад. Я насыпал крупу в кастрюльку, залил молоком, поставил на огонь. Включил чайник. Привычные, механические действия успокаивали. Шум закипающей воды, запах молока — всё это создавало иллюзию нормального утра. Иллюзию, за которую я цеплялся изо всех сил, зная, что через пару часов она рассыплется в прах. Каша варилась, лениво булькая и выбрасывая в воздух горячие молочные брызги. Я помешивал её ложкой, глядя в окно. Лес за стеклом был неподвижен и тих, словно затаившийся зверь. Утро выдалось пасмурным, серое небо давило на крыши домов, обещая новый снегопад. Сняв кастрюлю с огня, я наложил себе полную тарелку. Есть не хотелось — желудок сжался от напряжения, но я заставил себя проглотить первую ложку. Еда была топливом. А топливо мне сегодня понадобится. Я ел механически, глядя в одну точку. В голове крутился план. Безумный, отчаянный, но единственный, который у меня был. Суббота. Лилия Павловна обещала закончить перевод к вечеру пятницы. Значит, в субботу утром, когда рассветёт, хотя какой к чёрту рассвет в том мире? Я открою Гараж. Я пойду один. Алиса будет против. Она встанет в дверях, ощерится, привяжет меня к батарее своим хвостом — сделает всё, чтобы не пустить. Она боится за меня. И она боится Хозяина. Поэтому она не должна знать. Я скажу ей... скажу, что мне нужно время. Что я хочу побыть один, обдумать всё. Или совру, что родители вернулись и устроили тотальный контроль. Главное — выиграть пару часов. Зайти, осмотреться, найти то, о чем писала бабушка — «ахиллесову пяту» Хозяина — и вернуться. План был хлипким, как карточный домик на ветру, но другого у меня не было. Я доел, вымыл тарелку, в пустом доме чистота казалась единственным способом сохранить рассудок, и поднялся к себе в комнату. Настало время инвентаризации. Если я собираюсь в Изнанку — а я собирался, несмотря на ночные кошмары и здравый смысл, — мне нужно снаряжение. Я не мог пойти туда с пустыми руками, как турист на пикник. Я вытряхнул содержимое школьного рюкзака на кровать. Тетради, ручки, пенал — всё это полетело в ящик стола. Сейчас мне нужны были совсем другие инструменты. Я открыл шкаф и начал рыться на полках, собирая свой арсенал выживания. Первым делом — свет. Харитон говорил, что там темно. Я нашёл старый отцовский фонарь — тяжёлый, в металлическом ребристом корпусе, таким можно и дорогу осветить, и отбиться, если прижмёт. Щёлкнул кнопкой — луч был тусклым, жёлтым, как умирающая свеча. — Чёрт, — выругался я. Пришлось спускаться в кладовку. Там, в ящике с инструментами, я откопал упаковку новых батареек. Заменил. Теперь фонарь бил мощным, белым пучком, способным прорезать любую тьму. Спички. Я взял три коробка и рассовал их по разным карманам, чтобы не промокли все разом. Туда же отправилась дешёвая газовая зажигалка. Я чиркнул колёсиком — огонёк вспыхнул ровно и уверенно. Хорошо. В том же ящике нашлась упаковка сухого спирта. Белые таблетки, похожие на огромные витамины. В мире, где снег не тает, а деревья, возможно, не горят, это может спасти жизнь. Второе - оружие. Костяной нож Харитона. Я достал его из-под подушки. Он был тёплым, словно нагрелся от моего сна. Я сунул его за пояс, чувствуя привычную, успокаивающую тяжесть. Пистолет... Я посмотрел на половицу, под которой он был спрятан. Стоит ли брать его с собой в поселок сейчас? Нет. Днём это слишком рискованно. Если Тихонов решит меня обыскать — пиши пропало. А вот в Изнанку я его возьму обязательно. Но пока пусть лежит. Вместо пистолета я положил в рюкзак небольшой туристический топорик в брезентовом чехле, который висел в инструментах внизу. Он был острым и ухватистым. Если придётся рубить ветки…или конечности… он сгодится. Третье - одежда и аптечка. Я выбрал самый толстый шерстяной свитер, колючий, но тёплый. Бросил в рюкзак запасные носки и подштанники — в тайге, где даже воздух застывает, лишний слой одежды не помешает. Затем аптечка. Бинт, жгут, перекись, обезболивающее, пластырь. Я не знал, какие раны можно получить на Той Стороне, но лучше быть готовым хоть к чему-то. И последнее. Соль. Я вспомнил бабушкины сказки, которые она рассказывала мне в глубоком детстве. «Нечисть соли боится, Антоша. Соль глаза ест, пути путает». Я не знал, работает ли это против тварей Изнанки, но Харитон упоминал ритуалы. Я пошел на кухню, насыпал полную солонку крупной поваренной соли в плотный пакет и завязал двойным узлом. Рюкзак был собран. Он приятно оттягивал плечи, давая иллюзию контроля над ситуацией. Оставалось одно дело в реальном мире. Нужно было выйти в посёлок. Докупить батареек, про запас, может, взять какой-то еды, которая не портится — консервов, сухарей. И просто... осмотреться. Понять, что происходит. Я оделся, стараясь не тревожить ноющее плечо. Рана заживала, но каждое резкое движение отдавалось тупой вспышкой боли. — Ну, с богом, — сказал я своему отражению в зеркале прихожей. Я запер дверь на два оборота, спрятал ключ под коврик, старая привычка, от которой никак не мог избавиться и шагнул в метель. Ветер на улице был злым. Он швырял в лицо горсти колючего снега, забирался под куртку, кусал за уши. Погода словно знала, что я задумал, и пыталась отговорить, загнать обратно в тепло дома. Посёлок казался вымершим. Редкие прохожие, закутанные в шарфы по самые глаза, спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Страх, поселившийся здесь после исчезновения детей, стал почти осязаемым. Я шёл через лес, стараясь не думать о том, что эти деревья — лишь бледная тень того, что ждёт меня в Изнанке. Тропинка была узкой, протоптанной лишь редкими следами. Снег под ногами скрипел, и этот звук в тишине казался оглушительным. Подходя к окраине посёлка, я замедлил шаг. Моё внимание привлекло движение на дороге. Мимо медленно, на первой передаче, ползла машина. Это был не милицейский «бобик» и не раздолбанные «Жигули» кого-то из местных. Это была старая, побитая жизнью «Нива» грязно-зелёного, болотного цвета. Но, в отличие от остальных машин в посёлке, покрытых слоем дорожной грязи и реагентов, эта выглядела подозрительно чистой, словно её только что выгнали из гаража для важной поездки. На крыше, прикрученный ржавой проволокой, торчал мощный прожектор-искатель. Машина поравнялась со мной. Стекло было опущено. За рулём сидел мужик. Я не разглядел его лица — оно было скрыто тенью от козырька кепки-афганки, надвинутой на самые брови. Я увидел только густую, седую щетину и тяжёлый, колючий взгляд, которым он ощупывал улицу, дома, сугробы. Это был взгляд охотника. А на заднем сиденье, небрежно брошенный поверх какого-то тряпья, лежал зачехлённый карабин. Длинный, с оптикой. «Нива» проехала мимо, обдав меня запахом выхлопных газов, и свернула в переулок, ведущий к лесу. Сердце ёкнуло и пропустило удар. «Чужак, — пронеслось в голове. — Это не местный. И он приехал не в гости. Ружьё, прожектор... Он приехал на охоту». Но на кого? На волков? Или на что-то другое? Я проводил машину взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Тревожное чувство царапнуло изнутри. Охотники в лесу — это плохо. Особенно сейчас, когда там бродят не просто звери, а существа, которых пуля может только разозлить. Или, что ещё хуже, ранить. Алиса. Внутри всё похолодело. Если этот тип увидит рыжую шкуру... Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли и направился к центру, к магазинам. Возле знакомой вывески «Продукты» я замедлил шаг. У стены, сжавшись в комок и переминаясь с ноги на ногу, стояла знакомая фигурка. Игорёк. Мой маленький подельник был без шапки. Его уши пылали красным, куртка была расстёгнута у ворота, а руки он прятал в рукава. Он выглядел жалким и потерянным, как брошенный щенок. Тот самый дерзкий пацан, который пару дней назад разгромил витрину, сейчас казался просто напуганным ребенком. Я подошёл ближе. — Здорово, начальник, — буркнул он, заметив меня. Голос у него был сиплый, простуженный. Он шмыгнул носом и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Привет, — я остановился. — Ты чего тут мёрзнешь? Где шапка? Игорь сплюнул в сугроб. — Да ну её... Потерял, наверное. Или дома забыл. — Дома? — переспросил я. — А чего домой не идёшь? Заболеешь же. Он махнул рукой, и этот жест был таким взрослым, таким усталым, что мне стало не по себе. — Неохота. Там... батя опять лютует. Напился с утра, мать гоняет. Лучше тут поторчу. Я посмотрел на него внимательнее. Под левым глазом у пацана расплывался свежий, лиловый синяк. У меня защемило сердце. Он был таким же, как я. Ненужным. Лишним в мире взрослых, которые заняты своими проблемами. Только у меня были Алиса, Оля и цель. А у него — только улица, холод и пьяный отец. Мы стояли друг напротив друга — два беспризорника при живых родителях. — Слушай, — я полез в карман и выудил оттуда мятую десятку — сдачу, которую забыл выложить вчера. — На вот. Игорь посмотрел на деньги, потом на меня. В его глазах мелькнуло недоверие. — За что? Я ж сегодня ничего не делал. — Просто так, — сказал я, вкладывая купюру в его замерзшую ладонь. — Купи себе... не знаю, чаю горячего в ларьке. И пирожок. Согрейся. Он сжал деньги в кулаке. — Ты чё, богатый? — Нет. Просто... холодно сегодня. Игорь шмыгнул носом. — Спасибо, Тоха. Ты... ты нормальный пацан. Не то что эти... — он кивнул куда-то в сторону, где обычно тусовалась компания Ромки. Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли: а почему он, собственно, не на уроках? Четверг, разгар учебного дня. — Слушай, — спросил я, — а ты чего не в школе? Прогуливаешь? Игорь вздрогнул и спрятал лицо в воротник куртки, словно пытаясь стать ещё меньше. — Проспал, — буркнул он глухо. — Будильник сломался. Но по его тону, по тому, как он ссутулился, я понял — дело не в будильнике. Я вспомнил синяк под глазом. Вспомнил, как он шарахался от старшеклассников. Да и вообще... я никогда не видел, чтобы он играл с кем-то. Он всегда был один. В магазине, на улице, у ларька. Одинокий волчонок, которого гоняют со всех дворов. Его наверняка обижали. Такие, как Ромка, как Семён. Может, даже хуже. И идти в школу для него было не просто скучно — это было страшно. Мне стало невыносимо жаль его. Это чувство кольнуло где-то под рёбрами, остро и горячо. Я знал, каково это — быть изгоем. — Игорёк, — сказал я мягко. — Слушай... А давай ко мне в гости? На чай. Он поднял на меня удивлённые глаза. — В гости? К тебе? — Ну да, — я кивнул в сторону леса. — Я живу там, за мостом. Дом с верандой, знаешь? У меня там тепло. Мама пирог пекла, ещё остался. Блинов напеку. Посидим, погреемся. У меня приставка есть, «Денди». Я видел, как в его глазах загорелся огонёк. Недоверчивый, робкий, но живой. Ему, наверное, сто лет никто не предлагал просто посидеть в тепле, поесть домашнего, почувствовать себя нужным. — Правда? — спросил он тихо. — А... родаки не прогонят? — Они уехали, — улыбнулся я. — Дом в нашем распоряжении. Ну что, пойдёшь? Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. Потом вдруг улыбнулся — искренне, широко, обнажив щербинку между зубами. Эта улыбка сделала его совсем другим — обычным, счастливым мальчишкой. — Пойду! — выдохнул он. — Блины... это круто. Я блины люблю. — Вот и отлично, — я хлопнул его по плечу. — Давай я сейчас быстро в магазин заскочу, и пойдём вместе? Но Игорь вдруг замотал головой. — Не, Тох, сейчас не могу. Мне... мне в школе отметиться надо. Хоть на одном уроке показаться, а то классуха матери позвонит, и тогда точно хана. Я совру, что живот заболел, и отпрошусь. Я нахмурился. Отпускать его одного не хотелось. Но давить тоже было нельзя. — Точно придёшь? — спросил я. — Знаешь, где дом? — Знаю! — кивнул он уверенно. — Я там бегал. За мостом, на горке. Я быстро, Тох! Туда и обратно. Через часик буду! — Ладно, — вздохнул я, чувствуя смутную тревогу, но отогнал её. Что может случиться днём, в посёлке? — Смотри, не потеряйся. Жду. — Ага! Только собираясь рвануть он развернулся. — Стой! Игорь повернулся ко мне обратно. Я протянул руку вверх, сняв шапку бросил ему. Игорь поймал её на лету. — Держи, а то замерзнешь. — Спасибо — Он подмигнул мне одевая шапку и побежал в сторону школы, уже не сутулясь, а как-то даже подпрыгивая на ходу. У него появилась цель. У него появился друг. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за углом, и зашёл в магазин. Внутри всё было по-старому: спёртый воздух, гул холодильников и шарканье немногочисленных покупателей. Я прошёл мимо полок с крупами, стараясь не смотреть на мясной отдел, но взгляд сам собой скользнул туда. Тётка Клава была на месте. Она стояла, скрестив могучие руки на груди, и коршуном следила за залом. Но что-то изменилось. Витрина со свининой, из которой я так ловко умыкнул кусок, теперь была наглухо закрыта стеклянной заслонкой. А на самом стекле висел амбарный замок, словно там хранили не мясо, а золотые слитки. «Заметили», — понял я, чувствуя неприятный холодок в животе. — «Всё-таки заметили пропажу. Теперь тут не проскочишь». И тут меня прошибло током. Мясо. Господи, я совсем забыл. Из-за своей подготовки к Изнанке, из-за мыслей об Алисе, я упустил главное. Три дня. Осталось всего три дня до того момента, когда наступит очередь Волчика кормить Стаю. И если он не найдёт еду... он найдёт жертву. Я застыл посреди прохода, сжимая в руках банку тушёнки. Что делать? Украсть снова? Нереально. Теперь здесь всё под замком, да и Клава смотрит в оба. К тому же, Алисе хватило одного куска, чтобы утолить свой личный голод, но Стая... Им нужно гораздо больше. Чтобы накормить Волка, Медведя и Сову, мне придётся ограбить скотобойню, а не сельмаг. Помешать Волку? Встать у него на пути? Смешно. Я — школьник с ножом и пистолетом, которым толком не умею пользоваться. Против меня — древний дух-оборотень, который ломает кости, как спички. Он меня просто сметёт. Или сожрёт вместо десерта. Алиса... Может, спросить её? Попросить помощи? Мысль тут же отозвалась жгучим стыдом. Опять? Снова прятаться за её спину? Снова заставлять её рисковать шкурой, врать Хозяину, конфликтовать со своими? Она и так сделала для меня слишком много. Я обещал, что буду сильным. Что справлюсь сам. Если я опять приползу к ней с протянутой рукой, кем я буду в её глазах? Жалким, беспомощным придатком. Тихонов? Рассказать ему? «Товарищ лейтенант, тут такое дело, оборотни планируют ужин, давайте устроим засаду». Он меня сразу в психушку сдаст. Или, что ещё хуже, поверит и полезет в лес со своим табельным, где его просто разорвут на части. Обычное оружие их не берёт, Харитон предупреждал. Варианты крутились в голове, один безнадёжнее другого, но решения не было. Я стоял, тупо глядя на банку сгущёнки на полке, и понимал, что время утекает, как песок сквозь пальцы. «Ладно, — сказал я себе, встряхнувшись. — Сейчас главное, Изнанка. Если я доберусь до сердца Хозяина, если найду способ его остановить... тогда и кормить никого не придётся. Это единственный выход. Всё или ничего». Я расплатился на кассе, стараясь не встречаться взглядом с тёткой Клавой, и вышел на улицу. Ветер усилился, швыряя в лицо колючую крупу. Только я шагнул с крыльца, как тут же налетел на кого-то большого и твердого, как шкаф. От неожиданности я отшатнулся, едва не выронив пакет. Передо мной возвышалась знакомая массивная фигура в шинели. Тихонов. Участковый, судя по всему, тоже направлялся за покупками — он держал в руке пустую авоську и выглядел сосредоточенно-голодным. «Ну прямо центр притяжения вселенной, а не магазин, — с иронией подумал я, переводя дух. — Хотя... А куда еще тут идти? Это же почти единственная торговая точка на весь поселок». Тихонов уставился на меня, слегка прищурившись. — О, Петров! — прогудел он. — Ну что, побегушник, как самочувствие? Как дела? — Нормально, — ответил я, стараясь выглядеть бодрее. — Заживает. Тихонов хмыкнул, и его взгляд стал тяжелее, подозрительнее. Он наклонился ко мне, понизив голос: — Слышал я, что ты выписался. Сбежал, можно сказать, из-под надзора. Смотри мне, парень. Ничего... подозрительного не замечал в округе? Или, может, сам чего удумал? — Нет, Константин Владимирович, — быстро сказал я, глядя ему в переносицу, как учили в шпионских фильмах. — Ничего такого. Тихо всё. А сам подумал: «Господи, только бы не спалиться». Хотя на чём? По факту я чист. Мясо в рюкзаке — магазинные консервы. Нож — в ножнах, не видно. Но сердце колотилось, как бешеное. Тихонов — мужик тертый, у него глаз наметан. Если он почует, что я нервничаю... — Тихо, говоришь? — переспросил он, не сводя с меня глаз. — Ну-ну. А чего тогда не дома? Отлеживаться тебе велено. Почему родители отпустили? — Так они уехали, — развел я руками. — В город. До утра. А еда кончилась. Вот, пришлось за продуктами сбегать. Тихонов нахмурился, переваривая информацию. — Уехали, значит... Одного оставили. Зря. Он вздохнул, поправил фуражку и посмотрел куда-то поверх моей головы, в сторону леса. — В общем так, Антон. Будь осторожен. Сейчас время такое... мутное. Охотники в поселок понаехали. Я вспомнил «Ниву» и мужика с ружьем. — Охотники? — Ага. Пришлые. Узнали про пропажу детей, про слухи всякие... Решили «санитарную чистку» устроить. Отстрел хищников. Так что ты в лес, ни ногой. И даже к опушке не подходи. Они, знаешь ли, сначала стреляют, а потом разбираются, кто там в кустах шевелился — волк или школьник. У меня похолодело внутри. Отстрел. Алиса. Она ведь не знает. Она думает, что опасность только от него, от Тихонова. — Понял, — кивнул я, стараясь не выдать паники. — Спасибо, что предупредили. Я... я буду осторожен. — Давай, — махнул он рукой. — Иди домой. И запрись. — До свидания, Константин Владимирович. Я обошел его и быстрым шагом направился к дому. В голове билась одна мысль: надо предупредить. Надо как-то дать ей знать. Но как? Орать в форточку? Идти в лес? Нет, в лес нельзя. Тихонов прав. Там сейчас смерть.

***

Добравшись до калитки, запер её на засов, чего раньше никогда не делал днём. Вошел в дом, закрыл дверь на все обороты. Я разделся, бросил куртку на вешалку, стараясь не тревожить ноющее плечо. Прошел к себе в комнату. Первым делом — консервы. Банки тушёнки глухо звякнули, устраиваясь на дне рюкзака рядом с топориком. Теперь я готов. Почти. Взгляд упал на половицу в углу, под которой хранился мой самый опасный секрет. Пистолет. Я подошел, сдвинул шкаф здоровым плечом, поддел доску. В нос ударил запах пыли и оружейного масла. Свёрток был на месте. Я развернул его, и в руках у меня оказался тяжёлый, холодный кусок смертоносного металла. Нужно проверить. Хоть осмотреть. Я нажал на кнопку фиксатора магазина и вытащил обойму. Тяжёлая. Полная. Я отложил её в сторону. Затем, как учил отец, передернул затворную раму. Металл лязгнул, пружина сжалась. Я заглянул в патронник — пусто. Отпустил затвор, направил ствол в угол, в безопасное место, и нажал на спуск. Щёлк. Сухой, резкий звук. Я вспомнил прошлое лето. Дачу за городом. Отец тогда был странно напряжен, всё время оглядывался. Он отвез меня в карьер, подальше от людей, достал свой ПМ и дал подержать. «Смотри, сын. Это не игрушка. Но иногда... иногда мужчине приходится брать в руки не только карандаш». Он показал, как держать, как целиться, как плавно жать на курок. Дал выстрелить пару раз по консервным банкам. Тогда я думал, что это просто мужское развлечение. Теперь я понимал: Борис уже тогда знал, что тучи сгущаются. Он готовил меня к «человеческим бедам». За что ему огромное спасибо. Я не стал снайпером, но руки помнили тяжесть оружия и последовательность действий. Я не запаникую, если придётся. Я взял один патрон из той горсти, что забрал у бандита, и с усилием вдавил его в магазин, дозаряжая до полного. Щелчок — патрон сел на место. Вставил магазин обратно в рукоятку до характерного звука. Пистолет снова стал цельным, готовым к бою механизмом. Я взвесил его в руке, чувствуя холодную уверенность, которую он дарил. Затем завернул обратно в тряпку и спрятал в тайник. Внизу, в прихожей, пронзительно зазвонил телефон. Я вздрогнул. Резкий звук разорвал тишину дома, как сирена. Я спустился, перепрыгивая через ступеньку. Схватил трубку. — Алло? — Антон? — голос мамы звучал бодро, но с лёгкой ноткой тревоги. — Ты дома? — Да, мам, дома. Всё хорошо. — Слава богу. Как ты? Рука не болит? — Нормально, — соврал я привычно. — Почти не чувствую. — Ты кушал? — Да, кушал. — Молодец. А мы вот... — в трубке послышался шум города, гудки машин, далёкая музыка. — Мы квартиру посмотрели. Вариант неплохой, район тихий. — Это хорошо. — А сейчас мы в зоопарке, — в голосе мамы прорезалась улыбка. — Оля всё уши прожужжала, хочет на лисичек посмотреть. Представляешь? Я невольно усмехнулся. Лисички... Сравнить видимо захотела. — Папа нас привёз и уехал, у него дела какие-то срочные. Вечером заберёт. — Я рад за вас, мам. Правда. — Ладно, сынок. Не скучай там. Дверь никому не открывай. Я ещё позвоню. Целую. — Пока, мам. Я повесил трубку. В доме снова стало тихо. Зоопарк. Оля смотрит на лис в клетках. А я жду лису, которая гуляет сама по себе. И которая скоро придёт, не зная, что на неё открыта охота.

***

Часы на кухне пробили четыре раза. Я сидел за столом, крутя в руках чашку с остывшим чаем. Мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного: Изнанка. Что там? Бабушкин дневник был полон туманных намеков. «Врата требуют жертвы». Какой? Кровь? Жизнь? Или что-то более тонкое, что-то ментальное, что невозможно восстановить? От этих мыслей по спине пробегал неприятный холодок, а руки начинали мелко дрожать. Вдруг за окном, на фоне синеющего снега, мелькнуло что-то ярко-рыжее. Я поднял голову. Прямо напротив кухонного окна, усевшись на сугроб, сидела лисица. Обычная, некрупная, с пушистым хвостом и умными глазами. Она смотрела прямо на меня, и в этом взгляде я узнал тот самый насмешливый прищур. Алиса. «Зачем?» — пронеслось в голове. — «Зачем она перекинулась в обычного зверя? Днём? В посёлке?» И тут меня словно молнией ударило. Охотник. «Нива» с прожектором. Слова Тихонова про отстрел. Она не знала. Она пришла поиграть, покрасоваться, может быть, снова показать мне фокус с превращением. Но сейчас она была идеальной мишенью. Просто рыжим пятном на белом снегу. Я вскочил, опрокинув стул. — Стой! — крикнул я, подбегая к окну и колотя по стеклу. — Не ходи! Но лиса лишь дернула ухом, словно услышав мой беззвучный для неё крик. Она грациозно потянулась, вильнула хвостом, словно приглашая за собой — «Догоняй, Зайчик!» — и, развернувшись, лёгкой рысцой побежала в сторону леса. Паника ударила в голову, вытесняя все остальные мысли. «Нельзя! Нельзя её упустить!» Она, конечно, не обычный зверь. Она — монстр, который может разорвать человека. Но сейчас? В этой форме? Откуда я знаю, уязвима она или нет, когда притворяется простой лисичкой? А если пуля прошьёт её прежде, чем она успеет перекинуться? Если капкан перебьёт ей лапу, и она не сможет освободиться? Я вылетел в прихожую. Куртка, ботинки — я натягивал их на ходу, путаясь в рукавах, не попадая в штанины. Шапку забыл. Плевать. Выскочил на крыльцо. — Алиса! — заорал я во всю глотку, забыв про конспирацию, про соседей, про всё. — Стой! Назад! Но рыжий хвост уже мелькнул у кромки деревьев и скрылся в чаще. Я рванул следом, утопая в снегу, чувствуя, как ледяной воздух раздирает лёгкие, а страх за неё гонит меня вперёд быстрее, чем от любого маньяка. Лес встретил меня враждебно. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно пытаясь остановить, задержать. Снег здесь был глубоким, рыхлым, ноги проваливались по колено, и каждый шаг давался с боем. Корни, скрытые под настом, норовили подставить подножку. Я бежал, задыхаясь, хрипя, выплёвывая пар. — Алиса! — мой крик тонул в густой, ватной тишине ельника. — Алиса, стой! Это не игра! Тишина. Только скрип деревьев да моё собственное тяжёлое дыхание. Впереди, метрах в пятидесяти, мелькнула рыжая искра. Тень, скользящая между стволами. Она не останавливалась. Она вела меня, дразнила, уводила всё дальше и дальше от безопасного края, вглубь, в самую чащу. «Зачем? Зачем ты это делаешь?!» — билась мысль. Страх ледяной рукой сжимал сердце. Я представил её — маленькую, тёплую, живую — в железных зубьях капкана. Представил чёрный зрачок ружейного ствола, смотрящий на её рыжую шкурку. — Пожалуйста... — шептал я, спотыкаясь и падая, но тут же вскакивая. — Только не сейчас. Только не с ней. Если с ней что-то случится... Если я потеряю её... Я понял, что просто не переживу этого. Она стала не просто частью моей жизни. Она стала той нитью, что удерживала меня над пропастью. Без неё этот мир снова станет серым, страшным и бессмысленным. Я не смогу вернуться в пустую комнату и делать вид, что ничего не было. — АЛИСА!!! Рыжая тень метнулась в сторону густого кустарника и исчезла. Я рванул туда, не чувствуя ног, не чувствуя холода, чувствуя только дикий, животный ужас, который гнал меня вперёд. Я с разбегу влетел в кустарник, ломая сухие ветки. — Алиса! — выдохнул я, ожидая увидеть её, сидящую на снегу и смеющуюся над моей неуклюжестью. Но там было пусто. Никого. Ни рыжего пятна, ни подрагивающих ушей, ни хитрого блеска глаз. Даже следов не было — только мои собственные глубокие борозды в снегу. Она словно растворилась в воздухе, стала частью морозного пара. Я закрутился на месте, озираясь по сторонам. — Алиса! Где ты?! Выходи! Лес молчал. Сосны стояли чёрными истуканами, равнодушно взирая на мою панику. В голове, как слайды в проекторе, замелькали страшные картины. Мёртвая лисица с пробитой грудью, лежащая на окровавленном снегу. Её шкура, распятая на стене охотничьего домика, пустые глазницы, набитые ватой. Рыжий воротник на шее какой-нибудь напомаженной городской фифы, жены бандита, которая даже не задумается, чью жизнь она носит. От этих образов меня затрясло. Паника, ледяная и скользкая, сменилась горячей волной. Это была злость. Ярость. И отвращение — к этому миру, к охотникам, к самой возможности того, что такое существо, как Алиса, может стать просто вещью, трофеем. — Не позволю... — прошипел я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я их всех... ЩЁЛК! Звук был сухим, металлическим и коротким. Как удар молотка по наковальне. Он раздался где-то справа, в густых зарослях ельника. И сразу за ним — визг. Не человеческий крик. Пронзительный, полный боли и ужаса звериный визг, от которого стынет кровь и останавливается сердце. Я замер лишь на долю секунды, осознавая. Капкан. — НЕТ!!! Я бросился на звук, не разбирая дороги, проламываясь сквозь колючие лапы елей, раздирая лицо и одежду. Ярость придала мне сил, которых я в себе не подозревал. Я был готов грызть железо зубами, лишь бы вытащить её. Я вылетел на небольшую, занесенную снегом поляну и тут же увидел её. Алиса. Она лежала на боку, неестественно подвернув правую переднюю лапу. Капкан — ржавые, зубчатые челюсти — сомкнулся чуть выше локтевого сустава, глубоко впившись в плоть. Алое пятно стремительно расплывалось на белом снегу, словно кто-то пролил чернила. Она не билась. Она смотрела на свою лапу, зажатую в железе, с какой-то детской растерянностью. В её янтарных глазах не было боли — пока ещё нет, — было лишь безграничное удивление. «Как так? — читалось в её взгляде. — Это же мой лес. Я знаю здесь каждую кочку. Как я могла попасться?» — Алиса! Я упал на колени рядом с ней. Снег пропитал штаны, но я не чувствовал холода. Руки тряслись, когда я потянулся к капкану. Зубья глубоко вошли в рыжий мех, прокусив шкуру. Кровь сочилась из-под металла, тёмная и густая. Алиса перевела взгляд на меня. В её глазах мелькнул страх — не за себя, а от того, что я вижу её такой. Слабой. Пойманной. — Тише, тише, маленькая... — зашептал я, и мой голос дрожал. — Я здесь. Я сейчас... Я схватился за дуги капкана и потянул их в разные стороны, пытаясь разжать пружину. Железо было ледяным и неподатливым. Алиса тихонько взвыла, дёрнув лапой. — Прости! — выдохнул я, отпуская металл. — Прости, прости... Потерпи чуть-чуть. Сейчас всё закончится. Я понял, что голыми руками мне не справиться. Пружина была слишком тугой. Нужен рычаг. Что-то твердое, чтобы вставить между дугами и надавить. Я вскочил и лихорадочно огляделся. Возле старой ели, в паре шагов от нас, валялся валежник. Я рванул туда, разбрасывая снег ногами. Схватил одну палку — гнилая, сломается. Вторую — тонкая. Третья — толстая, сучковатая ветка березы. То, что надо. Я схватил её, чувствуя шершавую кору под пальцами, и уже начал разворачиваться, чтобы бежать обратно к Алисе... ХРУСТЬ. Звук шагов за спиной. Тяжёлых, уверенных. Я обернулся. Из-за деревьев, раздвигая еловые лапы, вышел он. Тот самый мужик из «Нивы». В камуфляже, с надвинутой на брови кепкой. Он не видел меня — я был скрыт тенью и стволом. Его взгляд был прикован к поляне. К рыжему пятну на снегу. Его лицо расплылось в довольной, хищной улыбке. Добыча. Шкурка. Деньги. Он вскинул карабин. Приклад упёрся в плечо. Чёрный зрачок ствола смотрел прямо на Алису, которая, заметив его, вжалась в снег и зажмурилась. Меня прошибло током. В голове что-то щёлкнуло и выключилось. Исчез страх, исчезли мысли о последствиях, исчез даже я сам — Антон Петров, десятиклассник. Осталась только одна, пульсирующая красным светом команда: УБЬЮ. Словно древний, первобытный механизм перехватил управление моим телом. Я не думал. Я просто действовал. Я замахнулся и со всей силы, вложив в бросок всю свою ярость, швырнул толстую березовую палку в охотника. Ветка просвистела в воздухе, вращаясь, как бумеранг. Удар! Палка врезалась в ствол карабина, сбив прицел. БАХ! Выстрел грохнул, разорвав лесную тишину. Пуля взрыла снег в десяти сантиметрах от головы Алисы, обдав её ледяной крошкой. Она взвизгнула и дернулась. Охотник пошатнулся, ошарашенно глядя на своё оружие, потом перевел взгляд туда, откуда прилетел снаряд. Он увидел меня. Его глаза расширились от неожиданности, которая мгновенно сменилась багровым гневом. — Ты охуел?! — заорал он, брызгая слюной. — Жить надоело, щенок?! Но его слова потонули в моей ярости. Я уже не бежал. Я летел на него, не чувствуя земли под ногами. Во мне не было ни капли страха — только желание вцепиться ему в глотку и рвать, пока он не перестанет дышать. Я превратился в зверя, защищающего своё. Охотник поспешно дёрнул карабин, пытаясь перехватить его поудобнее и направить ствол в мою сторону. «АНТОН!» — ментальный крик Алисы ударил в голову, как колокол. Но я уже видел. Я уже был в движении. Я рванул влево, уходя с линии огня, прежде чем он успел прицелиться, и прыгнул. Мы рухнули в снег клубком. Я вцепился в карабин, прижимая его к земле, стараясь не дать дулу повернуться к моему животу. Охотник рычал, пытаясь сбросить меня. Он был тяжелее, сильнее, от него разило табаком и злобой. Его руки сжимали оружие мертвой хваткой, пытаясь пересилить меня и придавить прикладом. В голове всплыли не мысли, а команды. Чёткие, холодные инструкции, словно кто-то диктовал их мне прямо в мозг. «Любой ценой. Любыми методами. Остановить». Я подтянул ногу и резко, со всей силы, ударил коленом ему между ног. Охотник взвыл — звук был высоким, скулящим. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Хватка на карабине ослабла. Я выдернул оружие из его рук и швырнул его далеко в сугроб. «Недостаточно. Встанет. Ещё один». Я замахнулся. «Горло. Но не убить. Выключить». Я сжал кулак и нанёс короткий, рубящий удар в кадык. Я старался рассчитать силу, чтобы не раздавить хрящи, а лишь перекрыть кислород. Охотник захрипел, хватаясь руками за шею. Его глаза закатились, он начал судорожно хватать ртом воздух. «Достаточно. Палка». Я вскочил на ноги, тяжело дыша. Подобрал ту самую берёзовую ветку, которой сбил прицел, и бросился к Алисе. Она смотрела на меня. В её янтарных глазах был шок. Не просто удивление, а настоящий, глубокий шок. Она видела, как я дрался. Видела, как я, школьник-очкарик, завалил взрослого мужика с ружьём, действуя грязно, жестоко и эффективно. Она видела во мне не «Зайчика», а хищника, который только что защитил свою самку. В этом взгляде было всё: страх, восхищение и какое-то новое, незнакомое мне ранее чувство — абсолютная преданность. — Сейчас, — выдохнул я, падая рядом с ней на колени. Я вставил палку между дугами капкана. Упёрся ногами в землю. Налёг всем весом. Пружина заскрипела, сопротивляясь. Я давил, чувствуя, как дерево трещит, но дуги начали расходиться. — Давай! — скомандовал я. Алиса, скуля, выдернула окровавленную лапу. Я отшвырнул палку в сторону. Капкан с лязгом захлопнулся, но уже впустую. — Идём, — сказал я, подхватывая её на руки. Она была тяжелее, чем казалась, но сейчас я не чувствовал веса. Алиса прижалась ко мне, дрожа всем телом. Её нос уткнулся мне в шею, а здоровая лапа обхватила меня, словно она боялась упасть. Я чувствовал, как колотится её сердце — быстро-быстро, в унисон с моим. Я встал, прижимая её к груди, и оглянулся на охотника. Тот всё ещё валялся в снегу, хрипя и кашляя. — БРОСИТЬ ОРУЖИЕ!!! — раскатился над поляной властный голос. Это был Тихонов. Он стоял на краю поляны, широко расставив ноги, и дуло его табельного пистолета смотрело точно в центр этого хаоса. В его позе не было усталости — только напряжённая готовность. Охотник, который как раз пытался встать, держась за горло, увидел милицейскую форму и ствол. Он замер, сплюнул красной слюной и медленно, с ненавистью глядя на участкового, сел обратно в снег, подняв руки. Я стоял, прижимая Алису к груди, и не двигался. Она затихла у меня на руках, превратившись в тёплый, дрожащий комок. Тихонов быстро оценил ситуацию. Не опуская пистолета, он подошёл к охотнику. — Руки за спину! Живо! Щелкнули наручники. — Ты чё творишь, начальник?! — прохрипел охотник, пытаясь дёрнуться. — Всё законно! У меня лицензия! — Лицензия на что? На стрельбу в населённом пункте? На нападение на подростка? — рявкнул Тихонов, рывком поднимая его на колени. — Заткнись, пока я тебе второе дыхание не открыл. Оформлю по полной программе. Покушение, хулиганство, незаконная охота... Лет на пять тебе хватит. Он толкнул охотника лицом в сугроб, чтобы тот не дёргался, и обернулся ко мне. — Петров! Тихонов шагнул в мою сторону, убирая пистолет в кобуру. Его взгляд скользнул по моему лицу, по сбитой одежде и остановился на рыжей ноше в моих руках. Он подошел вплотную. От него пахло табаком и порохом. — Ты как, живой? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее беспокойство. — Не зацепило? — Живой, — кивнул я. — Только... Тихонов посмотрел на Алису. На её окровавленную лапу, с которой на белый снег капала тёмная кровь. На её глаза, полные дикого, звериного страха. Его рука снова дернулась к поясу. — Отойди от неё, Антон, — сказал он жестко. — Положи на землю. Это дикий зверь. Она может быть бешеной. Сейчас цапнет — потом сорок уколов в живот. Алиса в моих руках напряглась. Я почувствовал, как она вся сжалась, готовясь к прыжку или к смерти. Из её горла вырвалось тихое, предупреждающее рычание. Я прижал её крепче, закрывая собой от участкового. — Нет! — крикнул я. — Не стреляйте! Она не бешеная! Она... она моя! Тихонов замер, удивлённо подняв брови. — Твоя? Лиса? Ты бредишь, парень? — Нет! — я посмотрел ему прямо в глаза. — Этот урод... он хотел её убить. И меня заодно. Она моя, Константин Владимирович! Я её приручил. Она домашняя! Она умная! Я не позволю тронуть её! Я говорил быстро, сбивчиво, глотая слова, но в моём голосе было столько отчаяния, что Тихонов дрогнул. Он перевел взгляд с меня на лису, потом на валяющийся капкан, потом снова на меня. В его глазах боролись устав, здравый смысл и что-то ещё, может быть, воспоминание о собственном детстве и о том, как он сам когда-то бродил по этому лесу. Он вздохнул, потирая переносицу. — Твою ж мать, Петров... — проворчал он. — То маньяки, то лисы... Ты когда-нибудь успокоишься? Он подошёл совсем близко и осторожно протянул руку к Алисе. — Дай гляну. Алиса зашипела, оскалив зубы. — Тихо, — шепнул я ей. — Свои. Она замерла, всё ещё дрожа, но позволила ему коснуться своей лапы. Тихонов осмотрел рану профессиональным, цепким взглядом. — Кость, похоже, цела, — констатировал он. — Мягкие ткани порваны, сухожилия задеты. Кровит сильно. Возможно, нужно будет шить. Он выпрямился и посмотрел на меня. — Ладно. В машину. Оба. И этого упыря тоже. Он кивнул на охотника. — Довезу тебя до дома. В бардачке аптечка есть, бинт найдешь. Перевяжешь, чтобы кровью салон не залила. Я выдохнул, чувствуя, как ноги подгибаются от облегчения. — Спасибо, Константин Владимирович. — Потом спасибо скажешь. Иди. Он поднял охотника за шиворот и потащил его к дороге, где мигали синие огни «УАЗика». Я пошёл следом, прижимая к себе своё рыжее сокровище. Алиса уткнулась носом мне в куртку и затихла. Она была спасена. И спас её не только я, но и тот, кого она считала врагом. Сев в машину, я сразу почувствовал запах старой кожи, бензина и дешёвого табака. Алиса у меня на руках напряглась, её чуткий нос, привыкший к лесной свежести, явно не одобрял такой букет, да и соседство с охотником, запертым за решёткой в «собачнике», не добавляло ей спокойствия. Сзади, за металлической решёткой «обезьянника», послышался яростный скрежет и приглушённая брань. — Слышь, начальник! Ты чё, реально этому сосунку поверил?! — взвизгнул охотник, вцепившись в прутья решётки. — Это ж бешеная тварь! Погляди на её глаза, она ж не просто лиса! Это ж мутант какой-то, я её шкуру за бешеные бабки... — Заткнись, — холодно бросил Тихонов, садясь за руль. — Пока я тебе прикладом зубы не подровнял за стрельбу в жилой зоне. Оформим тебя как миленького. — щёлкнул замком бардачка и, порывшись там, вытащил упаковку стерильного бинта. — Держи, — он протянул мне свёрток. — Перевяжи потуже. — Спасибо, — я разорвал упаковку зубами. Алиса протянула мне лапу. Я начал наматывать бинт, стараясь действовать аккуратно, но быстро. Кровь тут же проступила сквозь первый слой, но я мотал дальше, пока белая ткань не стала плотной повязкой. Она не скулила, не дёргалась. Только мелко дрожала и смотрела на мои руки своими янтарными глазами, в которых читалась безмолвная благодарность. Машина тронулась, качнувшись на ухабах. — Ну и дела... — протянул Тихонов, глядя на дорогу. — Приручил лису... Как тебе это удалось-то? Они ж дикие, к людям не идут. Я завязал узел на бинте и погладил Алису по голове. — Терпением, — ответил я тихо. — И любовью. Просто... она поняла, что я её не обижу. Тихонов хмыкнул, бросив на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Любовью, значит... — задумчиво повторил он. — Это хорошо. В наше время, Антон, все как с цепи сорвались. Злые, дёрганые. Обнажают свои настоящие лица, а там... звериный оскал. Такого вот... простого человеческого отношения сейчас ох как не хватает. Он помолчал, крутя баранку. — Может, ваше поколение что-то исправит. Может, вы поймёте, что силой не всё решается. Алиса, услышав его голос, вдруг подняла голову. Её уши дернулись. Она посмотрела на Тихонова, на его профиль, освещённый приборной панелью, на его руки, уверенно держащие руль. В её взгляде было странное выражение. Не страх, не ненависть к «легавому», а какое-то глубокое, почти человеческое удивление. Словно она впервые увидела в нём не функцию, не врага в погонах, а живого человека, способного на философию и сострадание. Тихонов скосил на неё глаза, встретился с её янтарным взглядом и тут же вернул внимание дороге. — Но ты, Петров, тоже не расслабляйся, — продолжил он уже строже, переключая передачу. — Любовь любовью, а голову на плечах иметь надо. Тебе нужно научиться здраво оценивать ситуации. Не лезть на рожон, не геройствовать там, где можно обойтись малой кровью. Он тяжело вздохнул. — Ты пока молодой. Горячий. И, уж извини, глупый ещё. Жизнь — она сложнее, чем в книжках. Здесь добро не всегда побеждает, а зло не всегда носит чёрную маску. Иногда нужно уметь отступить, чтобы выжить. Я молча кивнул, соглашаясь с каждым его словом. Он был прав. Я лез в пекло, не думая о последствиях, и каждый раз меня спасало лишь чудо. Или Алиса. Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Опустил глаза. Алиса смотрела на меня. Пристально, немигающее. Её мордочка лежала на моих коленях, но глаза... В них больше не было ни капли звериного. Это был взгляд разумного существа, которое слышало каждое слово и понимало его смысл глубже, чем я сам. В её янтарных зрачках читалась безграничная, почти собачья благодарность. Она знала, что я сделал. Знала, что я бросился на человека с ружьём ради неё, рискуя получить пулю. И эта жертва связала нас ещё крепче, чем моя кровь в куске свинины. Но в то же время я видел в её взгляде согласие с Тихоновым. Она слушала его нотации о том, что «не нужно геройствовать», и её уши едва заметно дёрнулись, словно кивая. «Он прав, дурачок, — читалось в её глазах. — Ты слишком хрупкий для таких подвигов. Я не хочу снова тебя спасать. Я хочу, чтобы ты был цел». Это был взгляд защитника, который гордится своим подопечным, но боится за него до дрожи. Взгляд, в котором смешались любовь, страх и немое обещание: «Больше я тебя не подставлю». Она лизнула мою руку — то самое место, где под курткой был шрам от моего «подношения» — и снова положила голову мне на колени, закрыв глаза. «Мы справимся, — подумал я, гладя её по рыжей спине, чувствуя под пальцами биение её сердца. — Мы научимся. И мы выживем». Машина свернула на нашу улицу. Дом был тёмен и тих, ожидая нашего возвращения. — Приехали, — сказал Тихонов, останавливая «УАЗик» у нашей калитки. — Сиди дома, Петров. И лису свою береги. Таких друзей сейчас днём с огнём не сыщешь. — Спасибо, Константин Владимирович, — искренне сказал я. — За всё спасибо. Я открыл дверь, подхватил Алису поудобнее и начал выбираться из салона. В этот момент из зарешеченного отсека сзади снова донеслась ругань. Охотник, снова начал что-то выкрикивать — какие-то оправдания, угрозы вперемешку с матом, требуя вернуть ружьё и заявляя, что «пацан сам напросился». Я не слушал. Его голос доносился до меня как сквозь слой ваты, превращаясь в бессмысленный шум. Лишь успел увидеть в зеркало, как Тихонов, не оборачиваясь, резко рявкнул что-то короткое и злое — как какой-то приказ, от которого охотник мгновенно захлебнулся словами и вжался в угол своего «обезьянника». Участковый выжал сцепление, и машина, урча мотором, развернулась и поехала прочь, увозя охотника в его новую жизнь за решёткой. А я остался стоять перед тёмным домом с рыжим комочком на руках. Мы вошли внутрь. Тепло прихожей окутало нас, как пуховое одеяло. Я быстро скинул ботинки, не выпуская Алису, и понёс её в гостиную. Там, на широком диване, я осторожно опустил её на подушки. Алиса вытянулась, устраивая раненую лапу поудобнее, и глубоко вздохнула. — Ну вот, — прошептал я, присаживаясь рядом на корточки. — Мы дома. Ты как? Алиса посмотрела на меня. Её глаза блестели в полумраке комнаты. «Как побитая собака,» — прозвучал её голос в моей голове. Он был тихим, усталым, но в нём уже пробивались знакомые ехидные нотки. — «Никогда не думала, что буду рада прокатиться в милицейском «бобике». Этот твой Тихонов... он странный. Пахнет законом, но внутри... не пустой». — Он хороший мужик, — сказал я вслух, поглаживая её по голове. — Просто работа у него такая. «Может быть,» — согласилась она. — «Но ты... Ты — сумасшедший, Зайчик. Бросаться на ружье с палкой? Ты хоть понимаешь, что он мог тебя пристрелить? Прямо там, на месте». В её ментальном голосе зазвучала тревога, смешанная с гордостью. — Я не думал, — признался я. — Я просто увидел, что он в тебя целится. И всё. Перемкнуло. Алиса ткнулась мокрым носом мне в ладонь. «Спасибо,» — прошептала она в моём сознании. — «Ты спас мне жизнь, Антоша. Я этого не забуду. Никогда». Она прикрыла глаза. «Но больше так не делай. Пожалуйста. Я не хочу потом собирать тебя по кусочкам. Я хочу, чтобы ты был целым. Моим целым Зайчиком». — Обещаю быть осторожнее, — улыбнулся я. — А теперь тебе надо отдохнуть. Рана глубокая. «Надо,» — согласилась она. — «Только... не уходи. Посиди со мной. Пока я не усну. Мне... мне нужно знать, что ты рядом». — Я никуда не уйду, — сказал я — Спи. Я буду охранять твой сон. Как ты охраняла мой. Я погладил её рыжую спинку, но тут же нахмурился, глядя на пропитавшуюся кровью повязку, наложенную в машине. Бинт потемнел и стал жестким. — Подожди, — мягко сказал я. — Рану надо нормально обработать. Тихонов, конечно, помог, но нужно сделать всё по уму, чтобы не воспалилось. Я сейчас, быстро. Алиса приоткрыла один глаз и слабо дёрнула ухом. «Ладно, доктор Айболит,» — прозвучало у меня в голове с легкой усмешкой. — «Только не переусердствуй. Я всё-таки не плюшевая». Я сбегал наверх, в ванную, и вернулся с аптечкой. В руках у меня были перекись, чистый бинт и вата. Присев перед диваном, я осторожно начал разматывать старую повязку. Кровь присохла к шерсти, и Алиса тихонько заскулила, когда я потянул последний слой. — Потерпи, маленькая, — прошептал я. — Сейчас будет немного щипать. Я обильно полил рану перекисью. Жидкость зашипела, вспениваясь, смывая грязь и запекшуюся кровь. Алиса вздрогнула всем телом, её когти впились в обивку дивана, но она не отдернула лапу. «Жжётся...» — пожаловалась она мысленно, и я почувствовал её боль как свою собственную. — «Но терпимо. Ты... у тебя руки не трясутся. Это хорошо». — Стараюсь, — ответил я, промакивая рану ватой. Разрез был глубоким, края рваные — капкан сделал своё дело. Тихонов был прав, такое по-хорошему надо шить. — Слушай, — сказал я, накладывая чистый бинт. — Константин Владимирович говорил про швы. Может придётся зашивать… только где здесь сейчас ветеринара найти? Алиса фыркнула и помотала головой. «Не нужно,» — её ментальный голос стал увереннее. — «Я справлюсь. У нас, лесных, всё заживает намного быстрее и лучше, чем у людей. Даже в этой шкуре. К утру уже затянется, а через пару дней и следа не останется. Не забыл? Я же не обычная лисичка. Просто перевяжи потуже». Я послушно затянул бинт и закрепил его. — Значит, заживёт, — я облегченно выдохнул. — Но... Алиса. Ты ведь в обычной форме. Не в той, боевой. А если бы пуля попала... Я замолчал, боясь произнести это вслух. Алиса посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом. «Если бы попала — ты бы сейчас хоронил рыжую лисичку под сосной,» — ответила она без обиняков. — «Да, Антоша. В этом облике я смертна. Как любая собака или кошка. Пуля, капкан, зубы волка — всё это может меня убить». — Тогда зачем? — вырвалось у меня. — Зачем ты так рисковала? Зачем бегала в таком виде днём, когда в лесу охотники? Она отвела взгляд и уткнулась носом в подушку. «Мне... понравилось,» — призналась она тихо, и в её голосе прозвучала виноватая нотка. — «Вчера, с тобой и Олей... Когда я была просто лисой. Это было так... легко. Без масок, без притворства, без необходимости быть кем-то сложным. Просто зверь, которого любят и гладят. Я хотела... хотела снова почувствовать это. Поиграть с тобой. Позабавиться. Думала, пробежимся, подурачимся...» Она вздохнула. «Сглупила. Расслабилась. Забыла, что лес больше не безопасен. Прости, Зайчик. Я подставила и себя, и тебя». Я погладил её по голове, пропуская пальцы сквозь густую шерсть. — Не вини себя. Главное, что мы выбрались. В голове у меня щёлкнуло. — Подожди, — я нахмурился, и в голове закрутилась новая, опасная мысль. — Если ты в этой форме уязвима... Значит, и остальные тоже? Волк, Медведь... Когда они в зверином обличье — они смертны? Их можно... убить? Алиса вздрогнула. Она подняла голову, и её уши дернулись, поворачиваясь ко мне. В янтарных глазах мелькнуло что-то сложное, неоднозначное. Она смотрела на меня не как на спасителя, а как на чужака, который вдруг задал слишком личный вопрос. «Убить?» — переспросила она, и в её ментальном голосе прозвучало не удивление, а холодная настороженность. — «Зачем тебе это знать, Антоша? Ты планируешь сафари?» Я почувствовал, как она напряглась под моей рукой. Для неё это был не просто теоретический вопрос. Волк, Медведь, Сова — они были для неё не друзьями, нет. Они были соперниками, иногда противниками, раздражающими соседями по логову. Она могла грызться с ними за кусок мяса, могла презирать их тупость или жестокость. Но они были своими. Частью того мира, который принял её, когда люди отвергли. Частью Стаи. Желать им смерти — это как желать смерти надоевшему, пьющему родственнику: ты можешь его ненавидеть, но если кто-то чужой поднимет на него руку, ты встанешь на защиту. «Они... часть механизма,» — медленно продолжила она, подбирая слова. Её взгляд скользнул в сторону, словно она взвешивала все "за" и "против". — «Без них лес станет другим. Хозяину нужны слуги. Если исчезнет Волк... кто будет загонять добычу? Если уйдет Медведь... кто будет ломать хребты? А я? Я одна не справлюсь с аппетитом Леса». Она помолчала, и я почти физически ощутил, как в её голове крутятся шестерёнки. Смерть остальных зверей могла бы освободить её от конкуренции. Но она же сделала бы её уязвимой. Если Стая распадется, Хозяин спросит с неё втройне. И тогда ей уже не спрятаться за чужими спинами. Но с другой стороны... Она видела мой взгляд. Видела мою решимость. И понимала: если Волк придёт за мной или за Олей, я не стану колебаться. И, возможно, она… «Да,» — наконец ответила она сухо, без эмоций, словно констатируя факт из учебника биологии. — «Они смертны. В шкуре зверя мы уязвимы. Кость ломается, сердце останавливается. Серебро, свинец, огонь — всё сработает, если попадёшь. Если успеешь». Она повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде больше не было игривости. Там было предостережение. «Но помни, Зайчик. Убить одного из нас — это объявить войну всему Лесу. Если ты тронешь Волка... его вой услышит Хозяин. И тогда уже никто не спасёт тебя. Даже я. Потому что предательство Стаи — это единственное, что в нашем мире не прощают». Она положила голову на лапы, прикрывая глаза, но я видел, что её уши всё ещё настороженно ловят каждый звук. «Не думай об этом сейчас,» — добавила она уже тише, с ноткой усталости. — «Думай о том, как выжить. А не о том, как начать войну, которую ты не сможешь выиграть». — Я понял, — кивнул я, но в глубине души уже поставил галочку. Они смертны. Это главное. Я лег на пол рядом с диваном, положив голову на руки, и смотрел на неё. Алиса затихла, её дыхание выровнялось, но я знал, что она не спит. Она думала. Думала о том, что её "питомец" отрастил зубы. И, возможно, впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Не за себя. А за то, к чему всё это может привести. Я лежал, глядя в потолок, а мысли в голове крутились, как шестерёнки в сломанном механизме. Вот он, ключ. Если не спасти всех, то хотя бы уравнять шансы. Ослабить Стаю. Минус один голодный рот — это плюс несколько спасённых жизней. Убить их... Звучит просто, как в компьютерной игре. Нажал кнопку — монстр исчез. Но реальность, как всегда, била под дых своей сложностью. Как отличить? Вот бежит волк. Это просто серый санитар леса или древнее зло, жаждущее моей крови? Стрелять во всё, что движется, как те охотники? Нет, так я сам превращусь в чудовище. Где их искать? В Гараже? Смешно. Туда я сунусь только по своей воле и только один раз. А подкараулить их... Они не идиоты. Зачем им вообще принимать уязвимую форму обычных зверей, если можно ходить в человеческом обличье или в той жуткой, неубиваемой броне из костей и слизи? Разве что ради забавы, как Алиса сегодня? Или есть что-то, что вынуждает их? Какой-то закон, ритуал, слабость? «Заманить, — подумал я. — Обмануть. Поставить в безвыходное положение. Сделать так, чтобы превращение стало для них единственным выходом. Но как?» В голове было пусто. Ни одной идеи, ни одной зацепки. Попросить Алису? Я скосил глаза на диван. Она лежала, свернувшись калачиком, но я чувствовал исходящее от неё напряжение. Мой вопрос про убийство Стаи ей не понравился. Ох, как не понравился. Она — часть этого мира. Она может любить меня, может защищать, но предать своих окончательно, начать охоту на «братьев»... Это табу. «А если придётся выбирать? — кольнула холодная мысль. — Если, скажем, Волк прижмёт меня к стенке, а она будет стоять рядом... Кого она выберет? Стаю, с которой прожила вечность, или мальчика, которого знает примерно месяц?» Я смотрел на неё. Алиса дремала, но это был чуткий сон хищника. Её рыжие бока мерно вздымались и опадали в такт дыханию. Мех на груди чуть подрагивал, словно рябь на воде от ветерка. Я видел, как под тонкой кожей век бегают зрачки — ей что-то снилось. Может, охота. Может, снег. А может, тот самый овраг, где она впервые попробовала человечину. Вдруг её уши — острые треугольники с чёрными кисточками — дернулись и резко повернулись в сторону прихожей, как локаторы. Алиса мгновенно открыла глаза и подняла голову, уставившись на дверь. В её взгляде не было сонливости — только мгновенная концентрация. В ту же секунду раздался стук. Тук-тук-тук. Негромкий, робкий, но в тишине дома он прозвучал как гром. Я вздрогнул. Да что ж такое! Ни минуты покоя. Кто там еще? Тихонов вернулся? Охотник сбежал и пришел мстить? Я на цыпочках подошёл к двери и прильнул к глазку. На крыльце, переминаясь с ноги на ногу и дыша на замерзшие руки, стоял Игорь. «Чёрт! — я хлопнул себя по лбу. — Я же совсем забыл! Я же сам его позвал!» Мысли заметались. Впускать? У меня в гостиной лежит раненая лиса-оборотень. Не лучшее время для гостей. Но я обещал. Я видел его глаза там, у магазина. Если я сейчас не открою, если прогоню его... он пойдет обратно на улицу, к пьяному отцу или в холодный подъезд. Я не мог так поступить. Это было бы подло. — Алиса, — шепнул я, возвращаясь в комнату. — Это Игорь. Тот мальчик. Алиса, которая уже приподнялась на передних лапах, готовая прыгнуть за диван, недовольно фыркнула. «Зачем он здесь?» — её ментальный голос был раздраженным. — «Ты же сказал, что мы одни будем». — Я его пригласил. Днём. Пожалел, — объяснил я быстро. — У него дома ад, отец пьет. Я обещал чаем напоить. Не бойся, он тебе не помешает. Он нормальный. Алиса закатила глаза, что-то проворчала про «богадельню» и «проходной двор», но агрессии в ней не было. «Ладно,» — буркнула она, укладываясь обратно и демонстративно отворачиваясь к спинке дивана. — «Пускай заходит. Только пусть ко мне не лезет. Я не в настроении развлекать детей». — Спасибо, — кивнул я. Я вернулся в прихожую, глубоко вздохнул, настраиваясь на роль гостеприимного хозяина, и открыл замок. — Привет, Игорёк! — сказал я, распахивая дверь. — Заходи, чего мёрзнешь. Я уж думал, ты не придешь. Игорь стоял на пороге, красный от холода, но довольный. — Здорово, Тох! — он стряхнул снег с шапки. — Да я это... задержался немного. Училка, противная, задержала. Он шагнул внутрь, и в дом ворвалось облако морозного пара. — Как дела то? — Да нормально, — ответил Игорь, стягивая шапку и пытаясь пригладить всклокоченные волосы. — Ветер только злой, прямо в лицо дует. Он шмыгнул носом и улыбнулся щербатой улыбкой. — Ты куртку вон туда вешай, — я указал на вешалку. — Ботинки можно тут оставить. Игорь кивнул, стягивая свою огромную, не по размеру куртку. Под ней оказался застиранный свитер с вытянутыми локтями. Он аккуратно повесил одежду, поправил рукава, словно боялся испачкать или испортить что-то в моем доме. — Ну и хоромы у тебя... — протянул он, оглядываясь. Его глаза бегали по стенам, по лестнице на второй этаж, по картинам. — Не хило живешь, начальник. Прям как в кино. — Да обычный дом, — пожал я плечами. — Старый только, скрипит весь. — Скажешь тоже! — хмыкнул Игорь. — У нас в бараке потолки ниже, чем у тебя двери. Он прошел в гостиную и замер. Его взгляд уперся в диван. В рыжее пятно, свернувшееся на подушках. Алиса лежала неподвижно, только ухо чуть дернулось, когда мы вошли. В свете торшера её шерсть казалась огненной, а перебинтованная лапа выделялась белым пятном. Игорь застыл с открытым ртом. Он смотрел на неё, не моргая, словно увидел чудо света. В его глазах не было страха, только чистое, незамутненное восхищение. — Офигеть... — выдохнул он шёпотом. — Это чё... лиса? Настоящая? Он сделал шаг вперед, но тут же остановился, боясь спугнуть. — Тох... Ты чё, её дома держишь? Как собаку? — Ну, вроде того, — уклончиво ответил я. — Прибилась. Раненная она, видишь? Игорь кивнул, не сводя глаз с Алисы. — Вижу... Бедная. Это кто ж её так? — Капкан, — коротко сказал я. Лицо мальчишки потемнело. Он сжал кулаки. — Уроды, — процедил он со взрослой злостью. — Ненавижу охотников. Он снова посмотрел на лису, и его лицо разгладилось. — Красивая какая... — прошептал он. — Прямо как с картинки. Можно... можно поближе подойти? Я посмотрел на Алису. Она не шевелилась, но я знал, что она всё слышит. И почему-то я был уверен, что она не тронет его. — Можно, — сказал я. — Только тихо. Она отдыхает. Игорь на цыпочках подошел к дивану и присел на корточки в паре метров от морды Алисы. Он смотрел на неё, как на спящую принцессу, боясь даже дышать громко. — Привет, рыжая... — шепнул он одними губами. Алиса приоткрыла один глаз. Янтарный зрачок сфокусировался на мальчишке. Она не зарычала, не оскалилась. Просто смотрела. Изучала. Игорь замер, словно под гипнозом. — Глаза... — выдохнул он. — Тох, ты видел? У неё глаза как у человека. Умные такие. Он медленно, очень осторожно протянул руку. Не чтобы погладить, а просто так, в воздух, ладонью вверх. Жест мира. — Не бойся, — сказал он ей тихо-тихо. — Я тебя не обижу. Я знаю, как это... когда больно. Он коснулся своего синяка под глазом свободной рукой. — Меня батя тоже... бывает. Но ничего. Заживет. И у тебя заживет. Алиса моргнула. Её ухо дернулось. Я почувствовал в голове её удивленный, растерянный голос: «Он... жалеет меня? Этот человеческий детёныш? Он сравнивает себя со мной?» Она чуть приподняла голову и потянула носом воздух в сторону Игоря. — Она меня нюхает! — восторженно прошептал Игорь, не убирая руки. — Тох, она меня не боится! — Ты ей нравишься, — сказал я, и это была правда. Я чувствовал, как уходит напряжение Алисы. Вдруг Игорь нахмурился. Он посмотрел на забинтованную лапу, на то, как проступила сквозь марлю свежая кровь. — Слушай... — он обернулся ко мне, и его лицо стало серьезным, деловым. — А чем ты её лечишь? — Перекисью промыл. Бинт наложил. Игорь покачал головой. — Не, перекись — это так, фигня. Щиплет только. Тут мазь нужна. Заживляющая. «Левомеколь» или типа того. У меня мамка всегда мажет, когда батя... ну, ты понял. Быстро проходит. Он вскочил на ноги. — Тох, у тебя есть мазь? — Нет, — признался я. — Только зелёнка и йод. — Йодом нельзя! — возмутился Игорь. — Сожжешь кожу! Звери, они нежные. Он похлопал себя по карманам, нащупал там что-то. — Я сейчас! — выпалил он. — Я мигом! Одна нога здесь, другая там! — Ты куда? — удивился я. — Мы же чай пить собирались. — Пофиг на чай! — он уже был в прихожей, натягивая куртку. — Аптека ещё открыта, я успею! Я быстро, Тоха! Не давай ей лизать рану! И прежде, чем я успел возразить, он выскочил за дверь. Хлопнул замок. Я остался стоять посреди комнаты. Алиса подняла голову и посмотрела на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на меня. В её глазах читался абсолютный шок. «Он... убежал?» — спросила она. — «За лекарством? Для меня?» — Похоже на то, — ответил я, чувствуя странный ком в горле. «Зачем?» — она не понимала. В её картине мира люди были врагами или едой. — «Я же зверь. Я же... чужая». — Для него ты просто раненое создание. — сказал я. — Человеческая эмпатия. Алиса опустила голову на лапы. Она молчала долго. «Странные вы...» — наконец прошелестел её голос у меня в голове. — «Люди. Сначала ставите капканы. А потом бежите в аптеку, чтобы лечить того, кто в них попал. Я... я ничего не понимаю». Но в этом непонимании уже не было прежнего цинизма. Там зарождалось что-то новое. Сомнение. Пока Игорь бегал в аптеку, тишину дома снова разорвал телефонный звонок. Это был уже восьмой или девятый раз за день — мама, как и обещала, звонила каждый час, проверяя, на месте ли я. Я снял трубку, стараясь придать голосу максимально сонный и «здоровый» вид. — Да, мам. Я тут, всё в порядке. — Молодец, Антоша, — в её голосе слышалась усталость, перемешанная с шумом городского движения. — Слушай, сынок... Мы тут задержимся. Отец ещё не закончил с документами, очереди огромные. В общем, мы решили остаться на ночь в городе, у тёти Вали. Приедем завтра утром, часам к десяти. Ты справишься один? Сердце пропустило удар. Целая ночь. Родители в городе, Оля в безопасности. Только я... и Алиса. — Конечно, мам. Не переживайте. Я запрусь на все замки и лягу пораньше. — Вот и хорошо. Спи, лечись. До завтра, сынок. Люблю тебя. Я повесил трубку, чувствуя, как по телу разливается странное, пугающее и в то же время пьянящее чувство абсолютной свободы. Через двадцать минут дверь снова распахнулась. В дом влетел запыхавшийся, красный как рак Игорь. Снег на его шапке ещё не растаял. В руке он сжимал маленький белый тюбик и упаковку стерильных салфеток. — Успел! — выдохнул он, стягивая ботинки на ходу. — Вот! Самая лучшая! Тётка в аптеке сказала, даже на собаках заживает как на... ну, короче, быстро! Он подбежал к дивану, сияя от гордости. — Давай, Тох, помогай! Развязывай! Я посмотрел на него. На его синяк. На дешевую куртку. На тюбик мази, который стоил, наверное, все те деньги, что я ему дал. Он потратил всё. Не на пирожок. Не на жвачку. На мазь для лисы, которую видел первый раз в жизни. Я взглянул на Алису. Она смотрела на Игоря так, словно видела перед собой не маленького оборванца, а какое-то высшее существо. — Давай, — кивнул я, принимаясь за бинты. Мы обработали рану. Игорь старался изо всех сил, дул на лапу, приговаривая: «У собаки боли, у кошки боли, а у лисички заживи». Когда мы закончили, Алиса вдруг потянулась и лизнула Игоря в нос. Прямо в красный, замёрзший нос. Мальчишка расплылся в улыбке до ушей. — Ты смотри... — прошептал он. — Она сказала спасибо. — Сказала, — подтвердил я. — Ещё как сказала. Мы пошли на кухню пить чай. Игорь уплетал пирог, рассказывал какие-то школьные байки, смеялся. А я слушал и думал о том, что сегодня этот маленький пацан сделал больше для спасения мира, чем все мои планы про Изнанку. Он спас душу монстра. Хотя сам об этом даже не догадывался. — Слушай, Игорёк, — спросил я, подливая ему чаю. — А чем ты вообще занимаешься? Ну, кроме школы. Есть у тебя хобби какое-нибудь? Игорь прожевал кусок пирога, запил его большим глотком и задумался. — Ну... мастерить люблю, — ответил он скромно. — Скворечники делаю. Кормушки для птиц. — Скворечники? — удивился я. — Круто. А из чего? — Да из всего, что найду. Доски старые, фанера... Батя иногда с работы обрезки приносит, если трезвый. А так — по помойкам шарю, ищу, что сгодится. Он полез в карман штанов и вытащил оттуда маленькую, грубо вырезанную фигурку из дерева. Это был медведь. Кривоватый, с одной лапой длиннее другой, но в нём чувствовалась жизнь. — Вот, — показал он. — Сам вырезал. Ножом перочинным. Я взял фигурку. Дерево было гладким, отполированным пальцами. — Здорово, — искренне сказал я. — У тебя талант, парень. Руки откуда надо растут. Игорь покраснел от похвалы. — Да ладно... — махнул он рукой. — Игрушек-то у меня нет. Денег не дают. Вот и приходится самому... Солдатики из проволоки, машинки из чурок. Скучно же просто так сидеть. Меня кольнуло чувство вины. У меня была полная комната книг, комиксов, приставка, которую я воспринимал как должное. А этот пацан вырезал себе медведей из поленьев, чтобы не сойти с ума от скуки в своём бараке. Я посмотрел на него. На его сбитые костяшки пальцев, на синяк, на эту неуклюжую фигурку. — Скучно, говоришь? — переспросил я, и в голове созрел план. — А в приставку ты когда-нибудь играл? Глаза Игоря округлились. — В «Денди»? — выдохнул он. — Видел. У Сашки есть. Но он не даёт. Говорит, сломаю. Я только смотрел, как он играет. — Смотреть — это не то, — я встал из-за стола. — Пойдём. — Куда? — Ко мне в комнату. Будем исправлять несправедливость. Мы поднялись наверх. Когда я включил телевизор и протянул Игорю джойстик, он взял его так осторожно, словно это была хрустальная ваза. — А... а что нажимать? — спросил он шёпотом. — Вот, смотри. Стрелочка — бегать, красная кнопка — прыгать, — объяснил я, запуская «Марио». — Пробуй. Первые пять минут Игорь умирал на каждом шагу. Он падал в ямы, врезался в грибы, не успевал прыгнуть. Но он не злился. Он смеялся. — Ой! Опять свалился! Ну ты гляди! — Ничего, — подбадривал я. — Привыкнешь. И он привык. Через полчаса он уже лихо скакал по трубам, собирая монетки, и вопил от восторга, когда удавалось пройти уровень. — Тоха! Смотри! Я гриб съел! Я вырос! Я сидел рядом, смотрел на его счастливое лицо и чувствовал, как внутри меня что-то оттаивает. Этот вечер, начавшийся с капкана и крови, превратился в праздник. А внизу, в гостиной, дремала лиса, которой этот маленький мастер скворечников спас лапу. В какой-то момент Игорь замер, не отрывая взгляда от экрана, но я видел, что мысли его уже не в игре. — Знаешь, Тох... — сказал он тихо, не поворачивая головы. — У меня никогда такого не было. Чтобы вот так... просто поиграть. И чтобы чаем напоили. И... Он шмыгнул носом. — Спасибо тебе. Ты... ты как старший брат. Эти слова кольнули меня куда-то в самое сердце. Я посмотрел на его вихрастую макушку, на напряжённую спину под застиранным свитером. Вспомнил Олю. Мою маленькую сестрёнку, которую я оберегал от всех лесных ужасов. Быть старшим братом — это не только ответственность. Это ещё и... тепло. Я представил на секунду, каково это — иметь не только сестру, но и брата. Такого вот пацана, с которым можно гонять в приставку, мастерить что-то, учить его драться или просто договариваться. Это было бы... правильно. Но я быстро отогнал сентиментальность. Не хватало ещё расплакаться тут. — Да ладно тебе, — буркнул я, пихнув его в плечо. — Скажешь тоже. Играй давай, а то уровень провалишь. Игорь шмыгнул носом, улыбнулся и снова вцепился в джойстик. Мы просидели до самого вечера. За окном уже сгустились сумерки, превращая лес в чернильное пятно. Часы внизу пробили семь. — Ох, блин! — спохватился Игорь, глядя в окно. — Темно уже! Мамка волноваться будет. Да и батя, если проспится... Мне пора. Он с сожалением положил джойстик. — Пора, — согласился я, чувствуя укол тревоги. Отпускать его одного в такую темень, когда в лесу бродят охотники и стая, было бы преступлением. — Я тебя провожу, — сказал я тоном, не терпящим возражений. — Темно уже. Мало ли кто там ходит. — Да я сам... — начал было Игорь, но осёкся, увидев мой взгляд. — Ладно. Спасибо. Мы спустились вниз. Пока Игорь возился с курткой, пытаясь попасть в рукава, я метнулся на кухню. На столе стоял пустой контейнер из-под торта Харитона — тот самый, который мы уже опустошили. Я помыл его и положил внутрь огромный кусок маминого пирога с капустой, завернув его в салфетку. «Круговорот гостинцев в природе», — усмехнулся я про себя. От дедушки к нам, от нас к Игорю. Добро должно циркулировать, иначе оно застаивается. Я вышел в коридор. — Держи, — я протянул контейнер Игорю. — Маме отнесёшь. Или сам съешь. — Ух ты! — глаза пацана загорелись. — Пирог! Спасибо, Тох! Он бережно спрятал гостинец за пазуху. — Подожди секунду, — сказал я. Я заглянул в гостиную. В полумраке на диване рыжела свернувшаяся калачиком Алиса. Услышав шаги, она лениво приоткрыла один глаз. Янтарный зрачок блеснул в темноте. — Я провожу его, — шепнул я. — До посёлка и обратно. Я быстро. Лежи. Алиса едва заметно кивнула и снова закрыла глаз, всем своим видом показывая: «Иди уже, нянька». Я вернулся в прихожую, накинул куртку, сунул нож в карман — на всякий случай. — Идём. Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух тут же ударил в лицо, заставив поёжиться. Небо было затянуто тучами, ни звёзд, ни луны. Только редкие фонари вдалеке. — Ну и темень... — пробормотал Игорь, плотнее запахивая куртку. — Ничего, прорвёмся, — сказал я, включая фонарик. — Держись рядом. Мы побрели к посёлку, хрустя снегом. Я шёл, постоянно оглядываясь, прислушиваясь к каждому шороху в кустах. Лес молчал, но это было недоброе молчание.

***

До дома Игоря мы добрались без приключений. Он жил в старом бараке на окраине, где фонари не горели вовсе. — Ну, вот и всё, — сказал он, останавливаясь у подъезда. — Дальше я сам. Спасибо, Тох. За всё. За игру, за пирог... За лису. — Не за что, — улыбнулся я. — Забегай ещё. — Обязательно! — крикнул он уже из дверей. — Пока! Дверь хлопнула. Я остался один. Обратный путь показался мне длиннее. Я шёл быстро, почти бежал, чувствуя спиной чей-то взгляд. Но, обернувшись, видел только пустую улицу и снег. Когда я вернулся домой и запер за собой дверь, облегчение накрыло меня с головой. Все свои дома. Алиса, Оля - пусть и в городе, - Игорь. Я зашёл в гостиную. Алиса всё так же лежала на диване, но теперь она не спала. Она смотрела на меня своими умными глазами, и в этом взгляде было что-то новое. Уважение? «Ты хороший вожак,» — прозвучал её голос у меня в голове. — «Ты заботишься о своей стае. Даже если она состоит из одного хромого щенка и лисы-инвалида». Я улыбнулся и сел на пол рядом с ней. — Какая есть, — ответил я. — Другой у меня нет. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и нашим дыханием. Алиса положила мордочку на вытянутые лапы, её янтарные глаза следили за мной, но уже без напряжения. — Как лапа? — спросил я тихо. Она шевельнула ухом. «Ноет. Тянет. Но уже не горит. Тот мальчишка... у него лёгкая рука. Мазь хорошая». — Рад слышать, — кивнул я. — По идее, к завтрашнему утру должно зажить. Ну, хотя бы настолько, чтобы ты могла ходить, не хромая. «Надеюсь,» — отозвалась она. — «Не люблю чувствовать себя подранком. В лесу слабых не жалуют». Я посмотрел на неё, на её рыжую шкурку, которая казалась такой маленькой на этом огромном диване. — Слушай, — спросил я, — а почему ты сейчас... такая? Почему не перекинешься? В человека или в ту... грозную форму? Тебе же так удобнее было бы. Алиса вздохнула. «Можно,» — ответила она. — «Но не стоит. Понимаешь, рана — она не исчезнет при превращении. Она растянется. Представь: сейчас это порез на маленькой лапке. А если я стану большой... это будет рваная дыра на полруки. Крови потеряю больше, заживать будет дольше. Урон растёт пропорционально форме, Зайчик. А в этом теле... тут всё компактно. Экономно. Меньше сил уходит на латание дыр». — Понятно, — протянул я. — Экономия ресурсов. В голове щёлкнуло. Ресурсы. Энергия. Чтобы организм восстанавливался, ему нужно топливо. Еда. Витамины. Или... то, что заменяет им всё это. Я посмотрел на свою левую руку, где под свитером скрывался шрам. — Тебе нужно поесть, — сказал я утвердительно. — Чтобы быстрее зажило. Резервы пополнить. Алиса подняла голову. «Я не голодна,» — соврала она, но я видел, как её ноздри дрогнули. — Не ври, — мягко сказал я. — Я же знаю. Тебе нужна кровь. Человеческая. Она работает лучше любого гематогена. Я встал. — Я сейчас. «Стой!» — её ментальный голос был тревожным. — «Не надо. Ты и так...» Но я уже вышел из комнаты. Сбегал на кухню, взял нож — тот самый, которым резал свинину, чистый и острый. Вернулся. Алиса приподнялась, глядя на меня с испугом. — Всё нормально, — сказал я спокойно, закатывая рукав на правой, здоровой руке. — Немного. Только для лекарства. Я поднес лезвие к ладони, туда, где проходит линия жизни. Полоснул — быстро, резко. Кожа разошлась, и на поверхности тут же выступила темная, густая капля, которая сорвалась и потекла вниз, к запястью. Я протянул окровавленную ладонь к ней, под самый нос. — Пей, — сказал я твердо. — Давай. Не для еды. Для лечения. Алиса колебалась всего секунду. В её глазах боролись инстинкт и разум, но запах крови — свежей, горячей, моей — был слишком сильным, слишком манящим для раненого зверя, чьи силы ушли на трансформацию и заживление. Она потянулась ко мне и осторожно, едва касаясь шершавым языком, начала слизывать кровь с моей ладони. Это было странное ощущение. Не больно, щекотно и пугающе интимно. Я чувствовал, как её горячее дыхание касается кожи, как её усы щекочут пальцы. Я видел, как её розовый язык ловко собирает капли, не пропуская ни одной. Она лакала быстро, жадно, но аккуратно, стараясь не задеть рану зубами. Я видел, как меняется её взгляд — зрачки расширяются, шерсть начинает лосниться, а в движениях появляется прежняя сила. Моя кровь действовала на неё как эликсир. Через минуту она отстранилась и облизнулась, очищая мордочку. «Достаточно,» — прозвучал её голос в моей голове, твердый и насыщенный. — «Спасибо, Антоша. Это... это было сильно. Я чувствую, как она греет. Как будто я выпила солнце». — На здоровье, — я улыбнулся, чувствуя легкое головокружение, но это была приятная слабость. Я прижал к порезу ватный диск, который прихватил с собой, обильно полил перекисью, зашипело, но я даже не поморщился, и быстро замотал ладонь бинтом. Ерунда. Царапина. Зато теперь я был уверен, что к утру она будет в полном порядке. Мы снова сидели в тишине, но теперь она была другой. Наполненной, густой, связывающей нас невидимой красной нитью. Мы поделились не просто кровью — мы поделились жизнью. — Завтра будет трудный день, — сказал я, глядя в темноту за окном. — Нам нужны силы. «Будет,» — согласилась Алиса, сворачиваясь в клубок и утыкаясь носом в хвост. — «Но мы справимся. Теперь точно справимся. Ложись спать, Зайчик. Я постерегу». Я кивнул, выключил свет и лег на диван рядом с ней, укрывшись пледом. Сон пришел мгновенно, и на этот раз мне ничего не снилось. Только тепло рыжего меха под боком и спокойное биение двух сердец в унисон.