12 Глава – Философия за чаем

Мне снился странный, обволакивающий сон. В нём не было сюжета, только ощущения. Меня кто-то держал — бережно, мягко, но уверенно, словно драгоценность, которую боятся выронить. Я чувствовал тепло, проникающее сквозь одежду, и мягкий мех, щекочущий кожу. Лицом я ощущал чьё-то дыхание — тёплое, ритмичное, пахнущее хвоей и молоком. Контуры сна были размытыми, но сквозь пелену проступал один цвет — светло-рыжий, сияющий, как закатное солнце. Я начал просыпаться, неохотно выплывая из этой уютной дремоты. Веки были тяжёлыми, слипшимися. Я медленно разлепил их. Первое, что я увидел, был чёрный влажный нос. Прямо перед моим лицом, так близко, что я не мог сфокусироваться. Вокруг носа топорщилась рыжая шерсть, подсвеченная утренним лучом, пробивающимся сквозь шторы. Из ноздрей вырывалось мирное, тёплое сопение, щекотавшее мне щёку. Я попытался вздохнуть глубже и почувствовал тяжесть. На мне кто-то лежал. Слегка скосив глаза и не смея пошевелиться, я понял: это Алиса. Она растянулась вдоль всего моего тела, положив голову мне на грудь, прямо под подбородок, а задние лапы и пушистый хвост устроит где-то в районе моих коленей. Она спала, полностью расслабившись, доверив мне свой покой и безопасность. Её рыжий бок мерно вздымался и опадал в такт моему дыханию. Я чувствовал, как бьётся её сердце — тук-тук, тук-тук — сквозь тонкую ткань футболки. Это было невероятно. Внутри разлилось чувство такой пронзительной нежности, что у меня перехватило горло. Это было... лично. Интимно. Словно мы перешли невидимую черту, за которой больше не было секретов и масок, только два живых существа, греющих друг друга в холодном мире. Я не хотел её будить. Даже шевелиться не хотел, боясь разрушить эту идиллию. Я просто лежал и любовался: смотрел, как подрагивают во сне её чуткие ушки с тёмными кисточками, как блестит на солнце каждая шерстинка, как смешно дёргается её нос, словно она и во сне что-то вынюхивает. «Спи, — подумал я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Спи, моя хорошая. Я тебя держу». В этот момент, в утренней тишине, с рыжей лисицей на груди, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. И самым сильным. Потому что у меня было кого защищать. Моя рука, лежавшая поверх пледа, сама потянулась к ней. Я начал медленно, едва касаясь, гладить её вдоль рыжего бока, от шеи до самого хвоста. Шерсть была мягкой, как шёлк, и тёплой. Пальцы зарывались в густой подшёрсток, чувствуя, как под ним перекатываются расслабленные мышцы. Алиса шевельнулась. Из её горла вырвался тихий, вибрирующий звук — что-то среднее между кошачьим мурлыканьем и сонным вздохом. Она не открыла глаза, только потянулась, выгнув спину и ещё плотнее прижимаясь ко мне, словно требуя продолжения ласки. — Мр-р-р... — выдохнула она, и её уши смешно дёрнулись. Я улыбнулся и продолжил гладить, чуть увереннее, почесывая её за ушком. Постепенно её дыхание изменилось. Стало глубже, осознаннее. Веки дрогнули. Она открыла глаза, сначала узкие щёлочки, потом шире. Янтарные зрачки, ещё затуманенные сном, уставились на меня. В них не было ни хитрости, ни звериной настороженности, только чистое, сонное удивление. Она моргнула, осознавая, где находится и в какой позе. «Доброе утро,» — прозвучал у меня в голове её голос, хрипловатый и ленивый, как у человека, которого разбудили в выходной. — «Ты очень удобная подушка, Тоша. Я бы проспала на тебе всю зиму». Она зевнула, широко раскрыв пасть и показав острые белые зубки, а потом лизнула меня в подбородок — влажно и шершаво. «Как рука?» — спросила она, потягиваясь всем телом прямо на мне. — Хорошо, — ответил я, сжав и разжав кулак перевязанной руки. — Почти не болит. А как твоя лапа? Алиса вытянула переднюю лапу, и покрутила ею в воздухе. Бинт немного сбился, но я увидел, что отёк спал. «Намного лучше,» — отозвалась она, и в её ментальном голосе прозвучало удовлетворение. — «Твоя кровь творит чудеса. Я почти готова к пробежке.» Она хихикнула про себя, но не сдвинулась с места. Мы так и остались лежать: я на спине, она, распластавшись на мне, морда к лицу. Повисла тишина. Мы просто смотрели друг другу в глаза. Это был странный момент. С одной стороны, ситуация была комичной: парень просыпается с лисой на груди, которая мысленно с ним разговаривает. С другой, в этом было столько нежности и близости, что у меня кружилась голова. Я видел своё отражение в её янтарных зрачках — лохматый, сонный, счастливый. А она видела меня. Не добычу, не хозяина, а... своего. Её усы подрагивали, щекоча мне нос. Я не выдержал и сморщился. Алиса заметила это и хитро прищурилась. «Что, Зайчик?» — промурлыкала она у меня в голове. — «Щекотно? А представь, каково мне? Твоя щетина колется похуже еловых веток. Тебе бы побриться, а то скоро станешь похож на Медведя». — Я не бреюсь, у меня ещё не растёт, — возмутился я шёпотом, чувствуя, как краснею. «Да ладно?» — она насмешливо фыркнула и ткнулась холодным мокрым носом мне в шею. — «А по-моему, ты просто обрастаешь мхом. Или зимней шерстью. Готовишься к спячке?» Я попытался увернуться, но она не пустила, придавив меня лапой к подушке. — Эй! — рассмеялся я. — Это насилие над личностью! «Это утренний туалет,» — возразила она с наигранной важностью. — «Лисята должны быть чистыми. И зайчики тоже». Она лизнула меня в щеку — широко, шершаво, от подбородка до уха. — Фу, Алиса! — я попытался закрыться рукой, но сам смеялся. — Ты так Игоря вчера в нос лизнула! А теперь меня тем же языком? Она замерла, глядя на меня с притворным возмущением. Её уши оскорбленно прижались к голове. «Я?! Того мальчишку?!» — воскликнула она мысленно, но в глазах плясали смешинки. — «Это была благодарность! Дипломатический этикет! Я же не виновата, что вы, люди, такие нежные. Вам спасибо скажешь — вы морщитесь. Укусишь — обижаетесь. Никакой угоды!» Она демонстративно отвернулась, но тут же скосила глаз в мою сторону. «И вообще,» — добавила она уже тише, с хитрой ноткой, — «с тобой, это другое. Тебя я не просто благодарю. Я тебя... пробую. На свежесть. Вдруг ты за ночь испортился?» Она положила голову мне на плечо и тяжело, довольно вздохнула, выпуская мне в ухо струю теплого воздуха. «Давай полежим ещё пять минуточек,» — попросила она. — «Пока этот дурацкий мир не проснулся окончательно. Только ты, я и блохи». — У тебя нет блох, — улыбнулся я, обнимая её за шею. «Откуда ты знаешь?» — хмыкнула она. — «Может, я их прячу. Специально для особых случаев. Чтобы делиться с друзьями». Я уткнулся носом в её мех. Он пах лесом и хвоей. — С тобой я готов делить даже блох, — прошептал я. Алиса ничего не ответила, только прижалась ко мне ещё крепче, и я почувствовал, как её сердце бьётся ровно и спокойно, в унисон с моим. Но вечно лежать мы не могли. Солнце поднималось всё выше, и голод, обычный, утренний голод — начал напоминать о себе бурчанием в животе. — Встаём, — скомандовал я, аккуратно спихивая Алису с груди. — Завтрак сам себя не приготовит. Алиса недовольно потянулась, выпустив когти, но сползла на кровать. «Завтрак...» — мечтательно протянула она. — «Звучит неплохо. А что в меню? Надеюсь, не вчерашняя каша?» — Блины, — сказал я, натягивая джинсы. — С вареньем. Ты ведь ешь блины? «Лисички едят всё, что не прибито гвоздями,» — ответила она. — «А блины, это вообще святое. Это как маленькие звёздочки, только вкусные. Иди, готовь. Я... приведу себя в порядок и подойду». Она осталась в комнате, а я ушёл на кухню. Дом был тихим и прохладным. Включил свет, достал муку, яйца, молоко. Привычные действия успокаивали. Разбить яйца, взбить венчиком, добавить соль и сахар... Шипение масла на сковородке стало первой музыкой этого утра. Я пёк блины, складывая их стопкой на тарелку, и думал о том, как странно изменилась моя жизнь. Ещё неделю назад я боялся каждого шороха, а теперь жарю блины для оборотня, который спит в моей постели. — Пахнет... уютно, — раздался голос от двери. Я обернулся. На пороге кухни стояла Алиса. Она снова была в своём «человеческом» облике: рыжая шубка с белой оторочкой, маска лисы, скрывающая лицо. Только сапог на ней не было — из-под подола шубы выглядывали те самые, покрытые тёмным мехом звериные лапы с чёрными коготками, которые бесшумно ступали по линолеуму. Она потянулась, опираясь рукой о косяк. — Кухаришь? Повар. — Ну да, — я перевернул очередной блин. — Садись. Чайник уже кипит. Она прошла к столу и села, аккуратно поджав под себя свои необычные ноги. Я поставил перед ней тарелку с горкой блинов и банку с малиновым вареньем. — Слушай, — спросил я, глядя на неё. — А тебе не жарко? В шубе-то? Алиса пожала плечами, и мех на воротнике колыхнулся. — Нормально, — ответила она. — Эта шуба... она ведь не совсем одежда, Антоша. Она часть меня. Как вторая кожа. Она греет, когда холодно, и не мешает, когда тепло. К тому же... Она хитро прищурила глаза в прорезях маски и понизила голос до интригующего шёпота: — ...снимать её я не советую. Потому что под шубой, знаешь ли, ничего и нет. Я застыл с лопаткой в руке. В голове мгновенно вспыхнула картинка, от которой уши стали горячими. Я скептически хмыкнул, стараясь не выдать смущения, и посмотрел в окно, на заснеженный двор, пытаясь отогнать непрошеные образы. Но смешок всё-таки вырвался наружу — короткий, нервный. Я снова перевёл взгляд на неё. Алиса сидела с невинным видом, намазывая варенье на блин, но я видел, как дрожат её плечи от сдерживаемого смеха. — Нудистка, — констатировал я, качая головой. Алиса прыснула, чуть не уронив блин. — Эстетка! — поправила она важно, подняв указательный палец. — И вообще, это называется «единение с природой». Учись, пока я добрая! — Ладно, ладно, — посмеялся я, разливая горячий чай по кружкам. — Эстетка так эстетка. Поставил перед ней чашку с дымящимся напитком и сел напротив, подвинув к себе свою порцию блинов. Алиса уже вооружилась вилкой, но вдруг замерла. Вилка зависла в сантиметре от горки золотистого теста. Я посмотрел на неё, потом на маску. Картонная мордочка лисы с улыбкой, полностью закрывала её лицо. — Слушай, — спросил я, чувствуя себя немного глупо. — А ты... как есть-то будешь? Через маску? Она же... ну… Алиса вздрогнула, словно ей наступили на хвост. Она медленно опустила вилку и посмотрела мне в глаза. В янтарных зрачках читалась паника и немой укор самой себе: «Блин, точно... Как же я забыла?» — М-да... — протянула она, постукивая пальцем по столу. — Проблема. Физика — бессердечная наука. Сквозь картон блины не проходят. Она замолчала, теребя край скатерти. Я видел, как она колеблется. — Слушай, — предложил я, откусывая кусочек, — а почему тебе просто не перекинуться в Василису? В человеческом виде проблем с блинами точно не будет. Алиса покачала головой, и её уши на маске едва заметно дёрнулись. — Не вариант, Антоша, — ответила она с лёгким вздохом. — В человеческом теле заживление никакое. Как у вас. Поранишься — неделю болит, месяц заживает. А мне нужно, чтобы лапа срослась быстро. В этой форме обмен веществ другой, ускоренный. К вечеру буду как новенькая. А если стану девочкой... буду хромать до весны. — Логично, — кивнул я. — Значит, придётся снять маску. Алиса нервно дёрнула плечом. — Придётся... — пробормотала она и замолчала, опустив руки на колени. Я сидел и ждал. Секунды тикали, чай остывал, а она не двигалась, словно примёрзла к стулу. — Ну-у-у? — протянул я, подперев щёку кулаком. — Снимай. Ты чего боишься? Блины остынут. Она резко вскинула голову, и её янтарные глаза в прорезях полыхнули вызовом, за которым пряталась неуверенность. — А ты сам не боишься? — спросила она глухо. — Чего? — искренне не понял я, но тут же вспомнил наш разговор на лесной опушке. «Ты сойдёшь с ума. Забудешь своё имя. Глаза вытекут...» Я скептически хмыкнул. Учитывая всё, что мы пережили, сойти с ума от вида лица без маски казалось маловероятным. — Для меня есть какая-то реальная, физическая опасность? — спросил я спокойно. Алиса потупилась, её пальцы вцепились в край стола. — Нет, — призналась она тихо, словно извиняясь. — Я... я тогда специально блефовала. Хотела напугать тебя, оттолкнуть, чтобы ты не лез. Опасности нет. Но вид там... пугающе-непонятный. И нестабильный. Мне иногда самой неприятно смотреть в зеркало, когда я без неё. Она коснулась папье-маше. — Это не просто лицо без кожи, Антон. Это... хаос. Последствия того, что я ем. Я смотрел на неё, и мне было абсолютно всё равно, насколько «непонятно» то, что под маской. Моё любопытство, помноженное на желание увидеть её настоящую, перевешивало любые страхи. В конце концов, я обнимал это существо, когда оно было размером с грузовик. Чего мне теперь бояться? Я улыбнулся. — И-и-и? Снимай. Я уже пуганый. Меня ничем не прошибёшь. Алиса посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом глубоко вздохнула. — Ладно. Пеняй на себя. Она подняла руки к вискам. Медленно, словно сдирая с себя слой защиты, она потянула маску вверх и положила её на стол, лицом вниз. Я не отвёл взгляда. То, что открылось моему взору, действительно не поддавалось никакому биологическому описанию. Это не было черепом или ободранной звериной мордой. Это было... текучее месиво. Её голова представляла собой непрерывно меняющуюся структуру из оголённых мышц, влажных сухожилий и пульсирующего мяса. Два янтарных, лисьих глаза оставались на своих привычных местах, глядя на меня с затаённым напряжением. Но вокруг них... То тут, то там на багровой поверхности вспучивались и открывались другие глаза. Маленькие и большие, с круглыми человеческими зрачками и узкими кошачьими, голубые, карие, чёрные. Они появлялись на секунду, моргали, оглядывая кухню с немым ужасом, и снова растворялись в плоти. На макушке, словно антенны, принимающие сигналы из самой преисподней, торчали два длинных, острых уха. Они тоже были лишены шерсти и кожи — сплетение хрящей и черных, натянутых нервных волокон, которые вибрировали и подрагивали, живя своей собственной, отдельной жизнью. Иногда сквозь мышцы прорывались мелкие, полупрозрачные щупальца, слепо шарящие в воздухе, и тут же втягивались обратно. Рты. Их было несколько. Они возникали на щеках, на лбу, на подбородке — щелкающие челюсти с мелкими крысиными зубками, человеческие губы, кривящиеся в беззвучном крике, волчьи клыки. Но Алиса, видимо, могла это контролировать. Усилием воли она «собрала» этот хаос. Мышцы сжались, формируя подобие лица, лишние рты исчезли, и прямо подо мной, там, где и должно быть, сформировалось одно ротовое отверстие — широкое, с рядом острых, белых зубов. Она сидела, тяжело дыша, и ждала моей реакции. Её основные янтарные глаза смотрели на меня с мольбой. Я наблюдал за этой картиной, и в голове почему-то всплыл старый кассетный фильм Карпентера «Нечто». Сходство было поразительным. Но, к моему собственному удивлению, я не чувствовал ни капли отвращения или страха. Только трепет перед этой дикой, инопланетной красотой выживания. Это была она. Моя Алиса, состоящая из осколков чужих жизней, но сохранившая свою душу. Я спокойно откусил кусок блина, запил чаем и, глядя прямо в её янтарные глаза, окружённые пульсирующим месивом, сказал: — Мило. Её «лицо» дрогнуло. Из основного рта вырвался странный, булькающий звук, похожий на нервный смешок. Один из внезапно появившихся на щеке голубых глаз удивлённо моргнул и исчез. — Мило? — переспросила она, и её голос без маски звучал чуть более гулко и влажно, словно из глубины пещеры. — Серьёзно, Петров? Я похожа на мясной фарш, который забыли прожарить, а ты говоришь «мило»? — Ну, скажем так, — я пожал плечами, намазывая варенье на следующий блин. — Это очень... динамично. Никакой скуки. Ты всегда разная. Я улыбнулся ей. — Ешь давай, пока не остыло. А то твоим... дополнительным ртам ничего не достанется. Алиса замерла на секунду, а потом, окончательно расслабившись, потянулась за вилкой. — Ты ненормальный, Зайчик, — пробормотала она, отправляя блин в сформированную пасть. — Абсолютно, безнадёжно ненормальный. И как же мне с тобой повезло. Она отправила блин в пасть. Зубы клацнули, разрывая тесто. — М-м-м... — промычала она, жмурясь. — А без картона и правда вкуснее. Мы ели в тишине. Я старался не пялиться, но взгляд то и дело соскальзывал на её лицо. Это было... завораживающе. Как наблюдать за лавовой лампой, только вместо воска — живая плоть. — Слушай, — нарушил я молчание, когда от стопки блинов осталась половина. — А это и есть твоя... истинная форма? Вот эта, гуманоидная, с шерстью? Алиса, ловко орудуя вилкой, кивнула. — Вроде того, — подтвердила она, отправляя в рот очередной блин. — Это то, во что я превратилась со временем. Не зверь, не человек. Химера. Под шубой я вся такая — мохнатая и когтистая. — Тогда почему лицо... такое? — я обвёл вилкой её пульсирующие лицо, на которой как раз моргнул чей-то карий глаз и скрылся в мышцах. — Тело покрыто мехом, а голова — как... как открытая рана. Она перестала жевать. Её основной, лисий взгляд потемнел. — Это цена, Антоша, — сказала она глухо. — Цена за разум и за колдовство Хозяина. Поедание мозгов даёт нам искру, память, мысли... Но это чужое. Оно не приживается просто так. Оно кипит внутри, требует выхода. А магия, которой Хозяин нас связал, чтобы мы могли ходить на двух ногах и говорить... она искажает нас. Лицо — это зеркало. На нём отражается весь тот хаос, который мы поглотили. В моей большой, «боевой» форме это видно ещё лучше — там вообще почти один скелет и гниль. Она провела пальцем по щеке, где только что исчезло крошечное щупальце. — Мы гниём заживо, Зайчик. Каждый раз, когда едим, каждый раз, когда меняем форму. — Но зачем вы вообще к нему пошли? К Хозяину? — спросил я, чувствуя, как внутри сжимается пружина непонимания. — Если это так мучительно. Почему стали Стаей? Алиса вздохнула. Из её пасти вырвалось облачко пара, хотя чай уже остыл. Она отложила вилку и сцепила руки в замок. — А у нас был выбор? — её голос прозвучал горько. — Подумай сам. Обычный зверь съел человечину, обрёл разум. Он сходит с ума от новых мыслей, от чужой памяти. Ему нужно ещё, чтобы не превратиться в овощ. И как он добудет себе еду? Она усмехнулась, обнажив десны. — Как, по-твоему, обычная лиса или сова может загрызть взрослого человека? Да никак. Пнут сапогом — и всё. А Волк или Медведь? Да, они сильные. Но как только они начинают нападать на людей, что происходит? Правильно: облава. Собаки, ружья, капканы. Они долго не живут. Либо их отстреливают егеря, либо, если их загоняют в угол и они не могут добыть "умную" еду, их собственные мозги стухают. Они дичают, превращаются в бешеных упырей и дохнут от истощения. — Раньше... — Алиса задумчиво повертела в руках пустую кружку, — у таких, как «мы», было куда больше шансов. Леса были гуще, люди — медленнее. Ружья били не так далеко, а собак можно было обмануть старыми лисьими хитростями. Мы веками жили в тенях, и теней хватало на всех. Она подняла на меня свои янтарные глаза, и в них промелькнула холодная, сухая мудрость существа, видевшего смену эпох. — А теперь? Всё изменилось, Антоша. Мир стал тесным и слишком ярким. У вас теперь машины, которые прорезают тайгу светом фар. Пули, которые летят быстрее, чем я успеваю моргнуть. У вас тепловизоры, вертолёты, связь... Вы теперь везде. Дикому зверю, даже если он трижды умён и ест человеческие мозги, против этой техники не выстоять. Мы стали исчезающим видом в собственном доме. Нас просто задавили числом и сталью. Она сделала паузу, и один из её дополнительных ртов на шее коротко, беззвучно приоткрылся, словно ей не хватало воздуха. — Вот тогда Хозяин и взял нас под крыло. Он понял, что старыми методами не выжить. С его помощью нам пришлось... адаптироваться. Он научил нас не просто прятаться, а мимикрировать. Это была не прихоть, Антон. Это была эволюция под дулом пистолета. Мы стали такими, чтобы не стать ковриками у ваших каминов. Она посмотрела мне прямо в глаза. — Он был единственным спасением. Поначалу, когда он собирал нас в Стаю, мы были жалкими. Он сам кормил нас. Приносил «мясо», чтобы мы не сдохли от голода и безумия. Он растил нас, питал своей магией, пока мы не начали меняться, пока не приобрели эти формы, — она пошевелила пальцами в перчатках, — пока не встали на ноги. — То есть, вот эту форму — двуногую, с шерстью — дал тебе он? — уточнил я. — Да. Сделал нас сильными. Сделал нас хищниками нового уровня, способными дать отпор. Научил многому, но не всему. Я вспомнил, как ловко она меняла маски, как играла роль школьницы Василисы. — А принимать человеческий облик? Этому тоже он тебя научил? Алиса на мгновение задумалась. Один из дополнительных ртов на её щеке едва заметно приоткрылся, выпустив тонкую струйку пара. — Нет, — прошептала она, и в её голосе скользнула странная, почти уважительная нотка. — Этому меня научил... друг. Очень старый и очень непростой друг. Это было уже потом, когда я научилась твёрдо стоять на задних лапах. Этот друг показал мне, как прятаться на виду у всех. Как надевать ваши шмотки и говорить на вашем языке так, чтобы вы ничего не заподозрили. Остальные так не умеют. — Тот самый друг? — я подался вперёд, вспомнив снежных лисят. — Про которого ты говорила на прогулке с Олей? — Тот самый, — она криво улыбнулась, обнажив клыки. — Но, как видишь, за всё приходится платить. Даже самая хитрая магия не может полностью скрыть то, что я — ошибка природы. — Но Хозяин привязал вас к себе. — Да, — кивнула она. — Его магия — это поводок. Чтобы мы не сбежали, когда станем сильными. — А можно его разорвать? — я подался вперёд. — Разбить колдовство? Алиса замялась. Её взгляд скользнул в сторону, на одном из появившихся на щеке ртов дрогнули губы. — Можно, — сказала она неохотно. — Есть способы очиститься. Разорвать связь с ним. И тогда лицо, возможно, исправится. Но это... тяжело. И... я не уверена, что хочу этого. — Почему? — я искренне не понимал. Она резко вскинула голову. — Потому что я благодарна ему, Антон! — её голос сорвался, в нём прозвучала боль, которую она тщательно прятала. — Да, цена высока! Да, он держит нас на цепи! Но когда мне было хуже всего... когда я выла от горя и хотела сдохнуть... он единственный, кто пришёл. Он дал мне силу. Он дал мне возможность... Она осеклась, словно чуть не проболталась о чём-то. — Какую…возможность? — тихо спросил я. — Я пока не хочу об этом говорить, — отрезала она, и её тон не терпел возражений. Формы на её лице напряглись, скрыв лишние глаза и рты, оставив только суровую, искажённую маску. Я откинулся на спинку стула. Обида кольнула сердце. Она всё ещё не доверяла мне до конца. У неё были тайны, которые она охраняла сильнее, чем свою жизнь. — Ладно, — сказал я, стараясь скрыть разочарование. Мы помолчали. Я ковырял вилкой остывший блин, думая о том, что узнал у Харитона. — Знаешь, — начал я медленно, не поднимая глаз, — я ведь и недоговорил, что еще узнал от Харитона… он мне кое-что до рассказал о вас. Алиса встрепенулась. На её лице появилось лукавое выражение, один из дополнительных глаз с интересом моргнул на скуле. — Да? И что же этот старый пень тебе поведал? — она улыбнулась своей жутковатой, но притягательной улыбкой. — Раскрыл все страшные тайны леса? — В принципе, то же самое, что и ты, — пожал я плечами. — Про то, как вы появляетесь, про голод. Только он назвал вас «лешаками» или «навьими оборотнями». Алиса фыркнула. — Лешаки... Забавное название. Деревенское. Как будто мы просто грибы воруем, а не души. — Но я понял ещё кое-что, — я поднял на неё серьёзный взгляд. — Я знаю о чем ты сказала. О том, как можно разорвать поводок Хозяина. Тот самый ритуал... «Связь Двоедушия». Улыбка Алисы мгновенно погасла. Её основные глаза расширились. — Ты... знаешь об этом? — прошептала она. — Да. Человек добровольно отдаёт свою жизненную силу, чтобы кормить зверя. Становится его якорем. Симбиоз. Алиса подалась вперёд, и её голос задрожал от напряжения: — Харитон должен был сказать тебе, чем это заканчивается, Антон. Ты понимаешь, что если мы это сделаем... мы проживём недолго? Год, два, может, три. Зверь выпьет человека до дна. Мы оба сгорим. — Я знаю, — ответил я спокойно, глядя ей прямо в глаза. Она замерла. В её взгляде читался шок, неверие и какой-то суеверный ужас. Её голос сорвался на шёпот. — И тебя... тебя это устроит? Жить пару лет, зная, что каждый день приближает конец? Я смотрел на неё — на это неописуемое лицо, под которым скрывалась самая преданная душа, которую я знал. Я вспомнил, как она несла меня через лес. Как плакала в больнице. Как смеялась с Олей. — Ну да, — сказал я просто и абсолютно искренне. — Лучше пару лет с тобой, свободными, чем целая жизнь в страхе перед Хозяином. На её лице не осталось ни одной эмоции. Ни лукавства, ни злости, ни страха. Только абсолютная, звенящая пустота осознания. Она смотрела на меня так, словно я только что вырвал ей сердце и положил на стол вместо блинов. Я подался вперёд и тихо спросил: — А тебя... тебя это устроит, Алиса? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Алиса не ответила сразу. Она смотрела на меня, и формы из сухожилий и мышц на её лице замерли, словно пораженные параличом. Даже дополнительные глаза, которые то и дело вспучивались на щеках, исчезли, оставив только две основные янтарные радужки, расширенные до предела. В этих глазах я увидел страх. Не тот, звериный страх перед капканом или пулей, а глубокий, экзистенциальный ужас. Ужас существа, которое всю жизнь боролось за выживание, цеплялось за каждый лишний день, воруя чужие воспоминания, а теперь... теперь кто-то предлагал ей отдать всё это ради короткой вспышки свободы. И, что еще страшнее, — предлагал умереть вместе с ней. — Ты не понимаешь, о чём просишь... — прошептала она, и её голос сорвался, став тонким, хриплым. — Ты мальчишка, Антон. Ты не знаешь цены жизни, потому что она у тебя только началась. Алиса медленно, словно под тяжестью невидимого груза, поднялась на ноги. Месиво из сухожилий и мышц на её лице замерло, дополнительные глаза скрылись, оставив только две основные янтарные радужки. В них плескалась глухая, глубокая тоска. — Два года, Зайчик... — прошептала она. Её голос без маски звучал скрежещуще, но сейчас в нём не было угрозы, только горечь. — Максимум три. А потом ты начнёшь сохнуть. Перестанешь спать, есть... Твоя кровь будет течь в мои жилы, пока ты не превратишься в пустую оболочку. А я... я сгорю следом, потому что без тебя этот голод разорвёт меня на части. Ты понимаешь, о чём просишь? Я опустил глаза, чувствуя, как внутри сжимается ком вины. — Извини, — тихо сказал я. — Это... это и правда лицемерно с моей стороны. Просить тебя добровольно сократить свою жизнь ради меня. Я не должен был... — Замолчи, — резко пресекла она меня, подавшись вперёд. Я вскинул голову. Её янтарные глаза сверкали. — Ты думаешь, я боюсь смерти? — прошипела она, и её костяная челюсть щёлкнула. — Я жила в страхе сто лет, Антон. Смерть для меня — не самое страшное. Я боюсь не за себя. Я не хочу... чтобы умирал ты. Её голос дрогнул, сорвавшись на влажный, болезненный хрип. — Я не для того вытаскивала тебя из Гаража, не для того закрывала от пули, чтобы стать твоим убийцей. Я медленно поднялся со стула. Ноги казались ватными, но я заставил себя сделать шаг к ней. — Если мы сделаем это, — сказал я, глядя прямо в её горящие глаза, — мы будем свободны. Свободны от Него. От постоянного страха. Я сделал ещё один шаг. — Пусть это будут два года. Или один. Но мы будем вместе, Алиса. Без масок, без пряток по лесам. Мы будем счастливы, понимаешь? По-настоящему счастливы, а не просто будем выживать. Она покачала головой, отступая на полшага. — Ты безумец, Антоша... — выдохнула она. — Счастливы... Ты не знаешь, на что подписываешься. Я подошёл вплотную. Она не отстранилась больше. Поднял правую руку и медленно, осторожно положил ладонь на её щёку. Кожа под моими пальцами пульсировала, мышцы подрагивали, но она была тёплой. Живой. Алиса застыла. Её глаза расширились, зрачки сузились в тонкие иглы. Она ждала, что я отдёрну руку с отвращением. Но я не отдёрнул. «Я люблю её, — пронеслось в голове с пугающей ясностью. — И мне плевать, как она выглядит». Я чуть наклонился и, не давая себе времени на сомнения, поцеловал её. Это не был поцелуй в привычном понимании. Мои губы коснулись её жёстких и мягких губ, Я почувствовал солоноватый привкус её слюны и шершавость обнажённых десен. Алиса издала сдавленный, щенячий звук — смесь шока и неконтролируемого удовольствия. Её тело дёрнулось, словно от удара током. На долю секунды она подалась навстречу, её острые зубы лязгнули, едва не прикусив мою губу. А затем её руки — покрытые тёмным бархатистым мехом с аккуратными коготками — робко, почти невесомо легли мне на плечи. Я почувствовал, как что-то тёплое и пушистое скользнуло по моей спине: её роскошный рыжий хвост, до этого скрытый под шубкой, вырвался на свободу и мягко обернулся вокруг моей талии, притягивая меня ближе. Это было странно. Её губы были шершавыми, с привкусом железа и леса, но я не чувствовал отвращения. Только пронзительную нежность. Я закрыл глаза, углубляя поцелуй, и почувствовал, как она неумело, по-звериному, но с отчаянной искренностью отвечает мне. Её горячее дыхание обжигало мне щёку, а покрытые шерстью руки, сжимающие мои плечи, мелко дрожали. Мы простояли так, казалось, целую вечность, затерянные в этом нелепом, пугающем, но самом честном моменте моей жизни. Я целовал монстра, и в этот миг она была для меня прекраснее любой девушки на свете. Наконец, нам пришлось оторваться друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Хвост, обвивавший меня, разжался и плавно опустился. Она медленно опустила голову, уткнувшись своим пульсирующим лбом, наполовину скрытым пушистым капюшоном шубки, мне в плечо. Её дыхание, всё ещё сбивчивое, согревало мою ключицу. Я обнял её в ответ, положив голову ей на плечо, зарывшись лицом в мех капюшона. Он пах морозом и мандаринами. Краем глаза я заметил движение. Её хвост не просто лежал. Он мерно, размашисто и плавно ходил из стороны в сторону. Туда-сюда. Туда-сюда. Как у собаки, которая дождалась хозяина, только медленнее, с лисьей грацией. Она была счастлива. Это маленькое, бессознательное движение выдало её с головой. Чудовище, державшее в страхе лес, растаяло от одного поцелуя. — Ты дурачок, Антоша... — пробормотала она куда-то мне в воротник. Её голос без маски звучал глухо, но в нём слышалось тёплое, искреннее веселье. — Самый настоящий дурачок. — Какой есть, — я улыбнулся, поглаживая её по спине сквозь шубку. — Давай доедим завтрак? А то блины совсем остынут. Алиса вздохнула, неохотно отстраняясь. Мы вернулись к столу. Надевать маску она не стала — блины сами себя не съедят, а демонстрировать чудеса эквилибристики с открыванием «нижнего люка» ей, видимо не хотелось. Она села, чуть ссутулившись, и принялась методично наматывать блин на вилку. — Я... подумаю над этим, — сказала она вдруг, не поднимая глаз от тарелки. Её голос звучал глухо, с легким щелканьем, но в нём не было агрессии. — Над тем, что ты сказал. Про нас. — Хорошо, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается теплое спокойствие. — Я подожду. Столько, сколько нужно. Она отправила блин в пасть, прожевала, блеснув белыми клыками, и вдруг, лукаво сверкнув янтарными глазами, произнесла: — А у тебя, Тоша, весьма специфичные вкусы на девушек. Я бы даже сказала — пугающе специфичные. Нормальные парни в твоем возрасте смотрят на ноги и грудь, а ты целуешься с анатомическим препаратом. Я слегка рассмеялся, отпивая чай. Напряжение окончательно спало. — Ну, скажем так, — я откинулся на спинку стула, — я с детства прошёл... «обработку». Психологическую подготовку к встрече с тобой. На щеке Алисы моргнул и тут же исчез голубой глаз — верный признак её удивления. — О чём ты? Какую ещё обработку? — Ну, я в детстве любил ужастики смотреть, — пояснил я. — Фильмы всякие. Про монстров, про пришельцев. «Чужой», «Нечто»... Человеческая фантазия уже давно вылила на экраны представления о таких существах. Так что я был морально готов. И, если честно... — я посмотрел на неё с искренним интересом, — ты отчасти даже похожа на одного из них. Алиса перестала жевать. Её лицевые мышцы напряглись, формируя выражение крайнего подозрения. — Похожа? На кого? На какое-то киношное страшилище? Это комплимент такой? — Это факт, — улыбнулся я. — В фильме «Нечто» был инопланетянин. Он... тоже поедал людей и животных, чтобы мимикрировать под них. Перенимал их облик, память. Скрывался среди своих жертв. Алиса замерла. В её глазах промелькнула тень узнавания. — Поедал... чтобы мимикрировать? — медленно повторила она. — И как люди реагировали на этого... пришельца? — В фильме? Были в ужасе, конечно. Сжигали его огнемётами. — Естественно, — фыркнула она, и облачко пара вырвалось из её пасти. — Люди предсказуемы. — Но меня в детстве это не пугало, — продолжил я, подавшись вперёд. — Наоборот, вызывало интерес. Мне было любопытно, как это существо мыслит, как оно осознаёт себя, собирая свою личность из кусочков других. Это же... удивительно. Страшно, но удивительно. Я посмотрел на её лицо — на эти переплетённые сухожилия, на то и дело появляющиеся чужие глаза. — Так что, когда я узнал правду о тебе... мне было легче это принять. Потому что я уже видел нечто подобное. Только ты... ты лучше. Потому что ты не просто копируешь. Ты — это ты. Алиса долго смотрела на меня, не мигая. Её грудь часто вздымалась. Затем она тихонько рассмеялась, и этот звук был похож на шелест сухих листьев. — Ну и дела... — пробормотала она. — Значит, я должна сказать спасибо какому-то режиссёру за то, что ты не убежал с криками? — Можешь сказать спасибо мне, — я подмигнул ей. — За то, что у меня крепкие нервы. И специфичные вкусы. Она покачала своей жутковатой головой, но я видел, что ей приятно. — А где это... происходило? — спросила она, собирая крошки блина вилкой. — В этом твоём фильме? — В Антарктиде, — ответил я. — На полярной станции. Вокруг только снег, лёд и холод, от которого не сбежать. Я усмехнулся, осознав параллель. — Забавно, правда? Иронично. И там снег, и тут снег. И там существо прячется среди людей, и тут... Алиса фыркнула, но её глаза остались серьёзными. — Снег — хороший изолятор, — пробормотала она. — Он прячет следы и глушит крики. Идеальное место для тех, кому есть что скрывать. И чем всё закончилось? В твоём фильме. — Все погибли, — сказал я, допивая чай. — Ну, почти все. База сгорела дотла. Люди так и не поняли, кто перед ними, доверяли друг другу и убивали друг друга из-за паранойи. А пришелец... он, вроде как, тоже сгорел. Хотя финал там открытый. Я помолчал, вспоминая старые ощущения от просмотра. — Хотя, — добавил я задумчиво, — если честно, отчасти всех их было жаль. Даже инопланетянина. Алиса подняла на меня удивлённый взгляд. В её основном рту замерла не дожёванная корочка. — Жаль? — переспросила она, и её голос скрипнул. — Того, кто их всех сожрал? Хвостик, твой гуманизм когда-нибудь тебя погубит. — Не гуманизм, — возразил я. — Просто я читал потом интервью... То ли режиссёр, то ли сценарист рассказывал, что у этого существа не было изначально злобной цели. Оно просто потерпело крушение. Оно хотело починить свой корабль и улететь домой. Если присмотреться к фильму, это можно проследить: оно строило летательный аппарат из вертолёта под землёй. Оно просто пыталось выжить во враждебной среде, единственным доступным ему способом — мимикрией. Алиса перестала жевать. Она смотрела на меня очень пристально. — И что? — спросила она тихо. — Я думаю... это было просто общее недопонимание, — я пожал плечами. — Они могли бы попробовать поговорить. Существо же копировало людей, значит, оно понимало язык, понимало, как мыслит человек. Оно могло бы выйти на контакт. Сказать: «Помогите мне, и я уйду». Я замялся, чувствуя, что сам себе противоречу. — Хотя... — я покрутил в руках пустую чашку, — может, поэтому оно и не решилось на диалог. Оно ведь с самого начала атаковало собаку, потом людей. Оно скопировало их разум и, видимо, поняло: люди не станут разговаривать с тем, кто выглядит как монстр и жрёт их друзей. Они не простят. Я посмотрел на Алису. На её лицо, состоящее из чужих фрагментов. — Зная, как мыслят люди... их просто сковал страх. Страх перед неизвестным. Когда ты не знаешь, чего ожидать от противника, ты мыслишь только о превентивном ударе. Как говорят: сначала стреляют, потом думают. Взаимная паранойя. Алиса молчала. Она сидела, подперев щеку кулаком, и смотрела куда-то сквозь меня. Её лишние глаза на щеках исчезли, остались только два основных, и в них плескалась глубокая, почти философская задумчивость. — Есть о чём подумать, — пробормотала она, и её голос был на удивление мягким. — Страх... Он и правда убивает быстрее, чем клыки. Люди боятся нас, потому что мы другие. А мы боимся вас, потому что вы непредсказуемы в своей жестокости. Замкнутый круг. Снежная карусель. Она вдруг подалась вперёд, и на её лице промелькнуло лукавство. — А ты, Антон? — спросила она, глядя мне в душу. — Вот если бы ты оказался на той базе. Ты бы стал договариваться? Вопрос повис в воздухе. Я посмотрел на неё и легко, по-доброму улыбнулся оставив чашку. — Так я и сейчас это делаю, — ответил я просто. Алиса моргнула. Смысл моих слов дошёл до неё не сразу, а когда дошёл, её челюсть едва заметно дрогнула. — Туше, — выдохнула она, и в этом звуке было больше эмоций, чем в тысяче слов. — Один-ноль в твою пользу, Антон Петров. Она покачала головой, но я видел, что ей приятно. Приятно знать, что для кого-то ты не мишень, а собеседник. — Всё, — сказала она, — Хватит философии на сегодня, а то у меня голова разболится. А там и так тесновато от мыслей. Мы доели завтрак в уютном молчании, которое было теплее любых слов. Когда с едой было покончено, Алиса сыто потянулась. — Хорошо, — выдохнула она. — Пора и честь знать. Твои родители скоро вернутся, а мне нужно в нору, отлеживаться. Рана хоть и затягивается, но покой не помешает. Мы вышли в прихожую. Алиса села на пуфик и начала натягивать свои изящные сапожки на мохнатые лапы. Я наблюдал за этим процессом с каким-то странным умилением — сюрреалистичная смесь сказки и быта. Затем она надела перчатки, скрыв когти, и потянулась к столу, где лежала маска. Её пальцы коснулись картона, но она не стала её надевать. Она просто взяла маску в руку и выпрямилась, глядя на меня своим открытым, пугающим и прекрасным лицом. Мы стояли в полумраке коридора, совсем близко друг к другу. — До скорого, Антоша, — сказала она, и её голос без фильтра маски звучал глуше, но искреннее. — До скорого, — ответил я. Алиса вдруг шагнула ко мне. Она положила руки в перчатках мне на плечи и приподнялась на цыпочки. — Знаешь, — прошептала она, и её янтарный взгляд стал глубоким и тягучим, как мёд. — Я никогда не думала, что человек может быть... таким. Что кто-то сможет смотреть на меня так и не убегать. Она провела большим пальцем по моей щеке. — Ты приручил лису, Антон. И теперь... теперь лиса не знает, как жить без своего дрессировщика. Она подалась вперёд. Я думал, она снова коснётся меня лбом или щекой, как раньше. Но она сделала то, чего я совсем не ожидал. Она прижалась своими губами к моему рту. Это был странный, теплый поцелуй. Я чувствовал вкус железа и леса, шершавость её обнажённых десен и жар её дыхания. Это было прощание и обещание одновременно. Я ответил на поцелуй, положив руки ей на талию, чувствуя под шубой упругую силу зверя. Она отстранилась первой. Её глаза блестели. — Береги себя, — выдохнула она мне в лицо. — Ты теперь не только свой. Ты — мой. А я своё не отдаю. Она резко отстранилась, надела маску, и снова стала той самой загадочной девочкой-лисичкой, которую я встретил в первый раз. Но теперь я знал, что скрывается за картоном. И это знание не пугало, а давало силы. — Жди меня, — сказала она. — Но не сегодня. Мне нужно... побыть хорошей внучкой. Бабушка совсем извелась. Если я снова пропаду на ночь, она поднимет на уши весь посёлок. Да и лапа... — она машинально потерла забинтованное место, — ...ей нужен покой. В норе. — Я понимаю, — кивнул я. — Иди. Я справлюсь. Она подмигнула мне янтарным глазом, вильнула хвостом, скрытым под шубкой, и выскользнула за дверь. Я услышал, как скрипнул снег на крыльце, и всё стихло. Я закрыл замок на два оборота и прислонился спиной к двери. В доме снова стало тихо, но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена эхом её слов. «Хозяин... это поводок», «Я ошибка природы», «Мы гниём заживо». Медленно сполз по двери на пол, обхватив колени руками. — Два года, — прошептал я в темноту прихожей. Она испугалась этого срока. Испугалась не смерти, а того, что станет моим убийцей. Она, хищник, который рвал глотки, боится причинить мне боль. Это было... невыносимо. В голове крутилась мысль, холодная и острая, как скальпель. Алиса сама никогда не решится. Она слишком глубоко увязла перед Хозяином, в благодарности ему за своё спасение, в привычке подчиняться. У неё была тяжелая тайна, но даже сейчас она не хочет ей делиться. Она будет тянуть, искать обходные пути, кормить меня завтраками и защищать от всего мира, пока однажды Хозяин просто не дёрнет за поводок и не заставит её сделать выбор, который сломает нас обоих. Я вспомнил её слова про Изнанку. «Ты не вытянешь. Ты сломаешься». «А если вытяну? — подумал я зло. — А если вернусь?» Если я смогу пройти туда, найти это чёртово «сердце» или хотя бы путь к нему, и вернуться обратно... Это изменит всё. Она увидит, что Хозяин не всесилен. Что его мир можно пройти и остаться собой. Я должен стать не просто её «Зайчиком», которого она прячет в норе. Я должен стать тем, кто способен перегрызть этот поводок. Равным. Партнёром. Тем, ради кого не страшно сгореть за два года, потому что эти два года будут настоящей жизнью, а не существованием на цепи. — Разведка, — твёрдо сказал я сам себе, поднимаясь с пола. — Завтра. Я пойду туда один. Это было безумие. Самоубийство, как сказал Харитон. Но другого выхода у меня не было. Стая голодна. Срок истекает. И если я не найду способа убить или ослабить Хозяина сейчас, то очень скоро мне возможно придётся выбирать, кого из близких скормить монстру. Я не мог этого допустить. Вернувшись на кухню. Взгляд упал на пустую тарелку, где ещё недавно лежали блины. «Прости, Алиса, — подумал я. — Я обещал не ходить. Но некоторые обещания приходится нарушать, чтобы спасти тех, кто тебе дорог». Завтра я устрою свои похороны. И я обязан воскреснуть. Я принялся убирать со стола. Вымыл тарелки, спрятал банку с вареньем. Следы нашего пира исчезли, словно ничего и не было. Только в раковине остался легкий запах травяного чая. Не успел я вытереть руки, как во дворе раздался шум мотора. Свет фар полоснул по окнам. Родители. Я вышел в прихожую как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, впуская морозный воздух и шумное семейство. Первой в дом влетела Оля. Она была румяной, закутанной в шарф по самые глаза, и сжимала в руках огромный пакет с логотипом какого-то магазина игрушек. — Тоша! — завопила она, стягивая шарф. — Мы приехали! Ты не представляешь, что мы видели! Там была такая елка! До неба! И огни! Она бросилась ко мне, но замерла, заметив мой усталый вид. — Ты чего такой... помятый? — спросила она. — Скучал? — Ага, — улыбнулся я. — Без тебя тут тоска смертная. Следом вошли родители. Папа выглядел уставшим, но довольным. Он тащил сумки с продуктами. Мама была бледной, но спокойной. — Ну, как ты тут, партизан? — спросил отец, ставя сумки на пол. — Дом цел? Враги не прорвались? — Всё тихо, — отрапортовал я. — Пост сдал, пост принял. — Молодец, — кивнул он. — А мы вот... накатались. Город гудит, пробки, суета... Но зато дела сделали. Он многозначительно переглянулся с мамой. Видимо, дела были действительно важными. — Антон, помоги разобрать пакеты, — попросила мама, снимая пальто. — И чайник поставь. Мы замерзли как цуцики. Мы сели пить чай. Оля без умолку трещала про город, про витрины, про то, как она чуть не потерялась в «Детском мире», но папа её спас. Она достала из пакета новую куклу и тут же начала знакомить её со мной. — Это Лиза. Она принцесса. И она умеет танцевать! — Очень приятно, Лиза, — я пожал кукле пластиковую ручку. — Добро пожаловать в нашу... сказку. После чая Оля потянула меня к себе. — Тоша, ну пойдем! Порисуем! Я так соскучилась! Ты обещал! Я посмотрел на часы. Время было. До встречи с Лилией Павловной еще оставалось пара часов. — Пойдем, — согласился я. — Только недолго. Мне потом... по делам надо. — Опять дела? — надулась она. — Ну ладно. Зато мы успеем нарисовать замок для Лизы! Мы ушли в её комнату и погрузились в мир фломастеров и фантазий. Я рисовал башни и драконов, Оля раскрашивала их в самые невероятные цвета, напевая себе под нос что-то весёлое. Потом мы смотрели мультики — старые, добрые, про Простоквашино. Я смеялся вместе с ней, глядя, как Матроскин учит дядю Федора есть бутерброды, но мыслями был уже далеко. В школе. И в том, что мне предстояло узнать. За окном начало смеркаться, но было ещё светло. Серые зимние сумерки только-только начинали окутывать посёлок. Я посмотрел на часы. Пора. — Ну всё, принцесса, — сказал я, вставая. — Мне нужно бежать. Оля оторвалась от экрана, где Шарик как раз фотографировал зайца. — Опять? — надулась она. — Ты же только пришёл! — Дела не ждут, — я подмигнул ей. — Вернусь — досмотрим. Я спустился вниз. Мама сидела в кресле с книгой, но, увидев меня в куртке, отложила чтиво. — Ты куда это собрался? — спросила она, и в её голосе прозвучали знакомые тревожные нотки. — Вечер уже скоро. — В школу, мам, — ответил я спокойно, застёгивая молнию. — К Лилии Павловне. Надо забрать... материалы. И вопросы по домашке есть. Мама нахмурилась. — А как же твоя подруга? — спросила она. — Василиса, кажется? Она же вроде носит тебе тетради. Я мысленно чертыхнулся. У мамы была феноменальная память на детали. — Заболела она, — соврал я, не моргнув глазом. — Простыла. Позвонила, сказала, что не придёт сегодня. Вот мне и пришлось самому. Мама покачала головой. — Ох уж эта молодёжь... Гуляете допоздна, вот и болеете. Ладно, иди. Но чтобы пулей туда и обратно! Темнеет рано, а в лесу... сам знаешь. — Знаю, мам. Я быстро. Я вышел на улицу. Морозный воздух приятно холодил лицо. Я шёл быстрым шагом, чувствуя, как внутри нарастает волнение. Сегодня я получу карту. Карту в ад.

***

Школа встретила меня гулом голосов. Уроки у второй смены ещё шли, в коридорах было людно. Я пробирался сквозь толпу младшеклассников, стараясь не задеть никого больным плечом. Вдруг меня кто-то окликнул. — Петров? Я обернулся. У окна, скрестив руки на груди, стояла Катя. Она выглядела лучше, чем в больнице. Синяки на лице почти сошли, остались только желтоватые тени, которые она пыталась скрыть тональным кремом. Но взгляд... Взгляд изменился. В нём не было прежней надменности, той самой «королевской» спеси, с которой она раньше смотрела на всех свысока. Сейчас в её глазах читалась какая-то загнанная, нервная настороженность. И... надежда? — Привет, Катя, — сказал я, останавливаясь. — Выписали? — Ага, — она дёрнула плечом. — Вчера. Мама настояла, чтобы я дома не кисла. Говорит, учёба отвлекает. Она хмыкнула, но улыбка вышла кривой. — Ну и как? Отвлекает? — Не особо, — призналась она честно. — Всё время кажется, что... что кто-то смотрит. В спину. Она огляделась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и шагнула ко мне ближе. — Слушай, Антон... — начала она, понизив голос, и в нём зазвучали непривычно мягкие нотки. — Я хотела... ну, про тот разговор в больнице. Я напрягся. Вспоминать ту сцену с истерикой и признаниями не хотелось совершенно. — Не надо, Кать, — сказал я, пытаясь перевести всё в шутку. — У тебя был шок, у меня сотрясение. Мало ли что мы там наговорили. Бред сумасшедшего. — Нет, не бред, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде я увидел странную смесь упрямства и затаённой мольбы. — Я помню, что ты сказал. Что... «чувства не взаимны». Но я подумала... Она запнулась, теребя край своего пиджака. — Может, ты просто меня плохо знаешь? — выпалила она. — Ну, то есть, я же вела себя как дура. Сплетничала, дружила со всякими придурками... Но я не такая, Антон. Правда. Я могу быть другой. Нормальной. Она сделала паузу, словно давая мне время осознать её слова. — Ты ведь спас меня, — продолжила она тише. — Вытащил из той мясорубки. Рисковал жизнью. Разве человек будет так рисковать ради того, кто ему совсем безразличен? Она смотрела на меня с такой надеждой, что мне стало не по себе. Она цеплялась за этот факт, как утопающий за соломинку, выстраивая в голове воздушные замки на фундаменте моего «геройства». — Катя, — вздохнул я. — Я спас тебя, потому что ты человек. Я бы и Бяшу спас, и... да кого угодно. Это не значит, что я... — А она? — перебила она резко. Её лицо затвердело. — Та, другая? Алиса? В её голосе снова прорезался ледяной холод. — Ты сказал, что она на нашей стороне. Что она спасла нас. Но я видела её глаза, Петров. Я видела, как она на нас смотрела. Как на еду, которую просто отложили на потом. Она схватила меня за рукав. — Ты ей веришь? Правда веришь? Она же монстр! Она притворялась тобой, чтобы заманить меня в лес! Она играет с нами! — Она изменилась, — твердо сказал я, высвобождая руку. — И она не тронет нас. Я тебе обещаю. Катя горько усмехнулась. — Обещаешь... Ты слишком добрый, Антон. И слишком наивный. Она тебя околдовала. Но ничего... — она вдруг снова улыбнулась, но эта улыбка была ломкой, вымученной. — Я подожду. Когда ты поймёшь, кто она такая на самом деле... я буду рядом. Ты увидишь, что я лучше. Что я... настоящая. Она поправила волосы, словно приводя себя в боевую готовность. — Ладно. Иди. Только будь осторожен, ладно? Не дай себя съесть. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Она подмигнула мне — неуклюже, но старательно — и пошла прочь по коридору. Её спина была прямой, как струна. Она не сдавалась. Она всё ещё верила, что может победить в этой странной, несуществующей войне за моё внимание. Я смотрел ей вслед и чувствовал тяжесть. Ещё одна нить, которая тянула меня, путала, мешала. «Прости, Катя, — подумал я. — Но ты опоздала. Мой выбор уже сделан. И он не в пользу людей». Я отвернулся и постучал в дверь кабинета литературы. — Войдите! — раздался за дверью знакомый, строгий голос. Я толкнул створку и шагнул в кабинет. В классе пахло мелом и старыми книгами — запах знаний, который всегда вызывал у меня легкий трепет. Лилия Павловна сидела за своим столом, окруженная стопками тетрадей, словно крепостными стенами. Увидев меня, она отложила красную ручку и сняла очки, устало потирая переносицу. — Добрый вечер, Лилия Павловна. — Здравствуй, Петров, — кивнула она. — Как самочувствие? Выглядишь... чуть живее, чем в прошлый раз. — Спасибо, уже лучше, — соврал я привычно. — Рука почти не беспокоит. Думаю, на следующей неделе уже выйду на учебу. Надоело дома сидеть. — Это похвально, — одобрила она. — Пропуски — зло. Догонять потом тяжело будет. Но, я так понимаю, ты не за расписанием пришёл? Она выразительно посмотрела на мой рюкзак. — Да. Я за книгой. Лилия Павловна наклонилась и достала из ящика стола тяжелый кожаный том, завернутый в мой шарф. Поверх него легла толстая общая тетрадь в клетку. — Вот, держи, — сказала она, пододвигая стопку ко мне. — Я закончила. Перевела всё, что смогла разобрать. Там, в тетради, — она постучала пальцем по обложке, — полный текст с моими комментариями и пояснениями. Некоторые термины... весьма специфические, пришлось покопаться в словарях. — Спасибо огромное! — выдохнул я, поспешно убирая сокровища в рюкзак. — Вы меня просто спасли. Я... я в долгу не останусь. — Брось, — махнула она рукой. — Это было... познавательно. Даже захватывающе. Знаешь, Антон, — она откинулась на спинку стула и сцепила пальцы в замок, — этот материал... он уникален. Настоящий этнографический клад. Её глаза за стеклами очков блеснули профессиональным азартом. — Если бы ты захотел, мы могли бы отправить это в Москву. В институт этнографии или фольклористики. Это тянет на серьезное открытие. Местные верования, обряды, диалектизмы... Такой пласт культуры, и всё в одной семье! Я замер, застегивая молнию. Отправить в Москву? Инструкцию по вызову демонов и открытию врат в ад? — Я... подумаю, — уклончиво ответил я. — Но пока это, наверное, лучше оставить семейной реликвией. Бабушка не любила лишнего внимания. — Понимаю, — кивнула она, но в её голосе проскользнула нотка разочарования. — Право твоё. Хотя жаль прятать такое в сундуке. Она вдруг замолчала, и выражение её лица изменилось. Азарт уступил место чему-то другому — задумчивости, смешанной с легкой, едва уловимой тревогой. — Кстати, — начала она медленно, подбирая слова. — Там есть... некоторые моменты. В тексте. Она посмотрела на меня поверх очков. — Весьма... натуралистичные. Описания ритуалов, жертвоприношений... Твои предки, судя по всему, были людьми с богатым воображением. Или очень... суеверными. Она нервно поправила манжет блузки. — Знаешь, пока я переводила... было странное чувство. Текст очень... живой. Убедительный. Словно автор не просто записывал сказки, а верил в них. Верил в то, что лес — это живое существо. Она криво усмехнулась, пытаясь свести всё к шутке, но улыбка вышла натянутой. — Я, конечно, человек науки, в мистику не верю. Но, признаюсь честно, пару раз мне становилось не по себе. Даже форточку открывала — казалось, в комнате душно стало, воздуху не хватает. И цветы на подоконнике... — она кивнула на горшок с геранью, у которой пожелтели листья, — ...повяли почему-то. Совпадение, конечно. Она посмотрела мне в глаза, и я увидел в её взгляде тень сомнения. Того самого рационального скептицизма, который столкнулся с чем-то, что не укладывается в рамки учебников. — Интересные у тебя были предки, Антон, — подытожила она. — Очень... непростые люди. Ты бы поаккуратнее с этим чтивом. Не принимай всё за чистую монету. Фольклор, штука тёмная. — Я буду осторожен, — пообещал я, чувствуя, как рюкзак давит на спину тяжестью чужих тайн. — Спасибо ещё раз, Лилия Павловна. До свидания. — До свидания, Петров. Иди. И не гуляй поздно. Темно уже. Я вышел из кабинета, чувствуя спиной её задумчивый взгляд. Она не верила. Но она почувствовала. Дневник даже через перевод пропитал её рациональный мир своим ядом. Теперь у меня было всё. Инструкция. Оружие. Воля. Я вышел на школьное крыльцо. Ветер стих, небо было чистым и звездным. Лес чернел вдали, ожидая меня. «Завтра, — подумал я. — Завтра всё решится». Я шагал по утоптанной дорожке, чувствуя, как морозный воздух прочищает голову. Впереди, подмигивая единственным уцелевшим фонарём, виднелся поворот на мою улицу. Вдруг впереди замелькала знакомая фигурка. Паренёк в объемной куртке, сгорбившись под тяжестью школьного ранца, бодро топал по снегу, пиная ледяные комки. Игорь. Я невольно улыбнулся. Рюкзак за его плечами говорил о многом. Значит, он всё-таки решился. Собрался с силами, перешагнул через свой страх и пошёл в школу, как все нормальные дети. Не стал прятаться по подъездам или околачиваться у ларька. — Игорёк! — окликнул я его, ускоряя шаг. Мальчишка вздрогнул, резко обернулся, но, увидев меня, расплылся в широкой, щербатой улыбке. — Тоха! — крикнул он и, смешно подпрыгивая, побежал мне навстречу. Мы пожали руки — по-взрослому, крепко. Его ладонь была холодной, но рукопожатие уверенным. — Привет, бродяга, — сказал я. — Гляжу, ты при параде? Рюкзак, все дела... В школу, что ли, ходил? — Ага! — гордо кивнул он, поправляя лямку. — Решил, хватит филонить. Батя с утра спал, мать на работу ушла, ну я и подумал: чего дома киснуть? Пошёл. — И как? — спросил я. — Нормально всё? Никто не... обижал? — Да нормально, — махнул он рукой. — Пацаны, конечно, косились, но я внимания не обращал. Зато прикинь! Его глаза загорелись восторгом. — Я сегодня четвёрку получил! По биологии! Меня к доске вызвали, про зверей спрашивали, кто где зимует. А я ж знаю! Я в лесу всё видел. Училка аж очки протёрла. Говорит: «Молодец, Смирнов, садись, четыре». Прикинь?! — Молодец! — я искренне обрадовался за него, хлопнув по плечу. — Вот видишь! Можешь же, когда захочешь. Биология, это круто. Тебе с твоими скворечниками самое то. Игорь засмущался, шмыгнул носом. — Ну да... Слушай, Тох, а... — он понизил голос, оглядываясь по сторонам. — А лиса как? — Хорошо, — улыбнулся я. — Поправляется. Лапа заживает, бегает уже вовсю. Лицо Игоря озарилось таким неподдельным облегчением, что у меня потеплело на душе. — Круто! — выдохнул он. — Я переживал. Вдруг там... заражение какое. Или кость не срастётся. Он вдруг полез в карман куртки, долго там копошился, шурша чем-то. — Вот, — сказал он, протягивая мне руку. — Это тебе. Ну, и ей. На его ладони, в свете фонаря, лежала маленькая деревянная фигурка. Это была лиса. Вырезанная из светлого дерева, грубоватая, с угловатыми гранями, но в ней чувствовалась жизнь. Хвост трубой, острые ушки, хитрая мордочка — он уловил самую суть. — Сам вырезал? — спросил я, бережно принимая подарок. — Ага. Вчера вечером, пока батя не пришёл. Это... спасибо тебе. За вчерашнее. За приставку, за пирог... За всё. Я сжал фигурку в кулаке. Дерево было тёплым. — Спасибо, Игорёк, — сказал я, чувствуя комок в горле. — Это... очень круто. — Ну ладно, — он переступил с ноги на ногу. — Я побегу. Уроков на задавали — жуть. Математика эта... Надо делать. — Давай, — кивнул я. — Учись. Не пропадай. — Пока, Тоха! Он развернулся и побежал в сторону своего барака, смешной и трогательный в своей новой, школьной жизни. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в темноте, и сжимал деревянную лисичку. «Всё будет хорошо, — подумал я. — У него всё будет хорошо. И у нас тоже». Я развернулся и пошёл домой. В кармане грела руку фигурка, а за спиной лежал рюкзак с ключом от Изнанки. Завтра. Завтра я сделаю всё, чтобы этот мир остался таким же — миром, где мальчишки получают четвёрки и вырезают игрушки, а не пропадают в пасти чудовищ.

***

Домой я вернулся в сумерках. В окнах горел тёплый, желтоватый свет, обещая уют и покой, но я знал, что это лишь иллюзия. За этими стенами я собирался открыть дверь в ад. Я тихонько открыл замок. В прихожей пахло жареной картошкой. Мама сидела в кресле в гостиной, под торшером, с книгой в руках. Она даже не подняла головы, когда я вошёл, только перевернула страницу. — Я пришёл, мам, — сказал я, стягивая ботинки. — Хорошо, — отозвалась она рассеянно, не отрывая взгляда от строчек. — Ужин на плите, если голодный. Оля у себя, рисует. — Я не голоден. Пойду к себе, — бросил я и, подхватив рюкзак, взбежал по лестнице. В своей комнате я запер дверь на задвижку. Шторы были плотно задёрнуты, отсекая меня от внешнего мира и от леса, который уже начал свою ночную жизнь. Я включил настольную лампу, и её свет выхватил из полумрака мой стол — операционный стол, на котором мне предстояло вскрыть реальность. Я достал из рюкзака тяжёлый том в кожаном переплёте и тетрадь Лилии Павловны. Положил их рядом. Руки слегка дрожали. «Ну что ж, бабушка, — подумал я. — Давай посмотрим, что ты нам оставила». Я открыл тетрадь с переводом. Почерк учительницы был четким, академическим, но даже сквозь сухие строчки проступал липкий страх, который она испытывала, переписывая это. И начал читать. Первые страницы были посвящены бытовым обрядам, приметам. Но чем дальше я углублялся, тем мрачнее становился текст. Слова словно наливались тяжестью, давили на виски. «О перепекании младенцев», — гласил заголовок. «Если дитя хилое, плачет по ночам и сохнет, значит, душа его не прижилась. Значит, не допекли его в утробе. Такого младенца кладут на хлебную лопату, обмазывают тестом и суют в теплую печь. Трижды. Чтобы жар выжег хворь, чтобы переплавил плоть. Ибо печь есть чрево дома, и выход в мир иной. Через огонь приходят, через огонь уходят. И слышно бывает, как из печи голоса зовут, нечеловеческие, тонкие...» Меня передёрнуло. Я представил живого ребёнка, которого суют в чёрную пасть печи, в жар и сажу. «Выход в мир иной». Я перелистнул страницу. «О пролезании». «Коли мор пришёл, коли смерть на пороге стоит, ищи дерево, молнией расщеплённое, или корни, что аркой из земли вышли. Ибо это есть Врата Малые. Пролезть сквозь них надобно нагим, оставив одежду на ветвях. Сквозь отверстие проходя, ты старую шкуру сбрасываешь, хворь и имя своё оставляешь. А с той стороны выходишь новым. Но помни: тот, кто пролез, уже не совсем человек. Он — перерожденец. И тень его отныне будет падать в другую сторону». Я вспомнил Алисину землянку. Вход под корнями. Узкий лаз, в который она протискивалась, ломая кости. Она каждый раз совершала этот ритуал? Каждый раз «рождалась заново», входя в своё логово? А дальше шли они. Те, кого я боялся больше всего. «О Лешаках». Текст здесь был написан дрожащей рукой, словно Лилия Павловна боялась даже переносить эти слова на бумагу. «Не звери они и не люди. Твари, нарушившие Закон. Те, кто в голодный год, в лютую зиму, посмели вкусить плоть человеческую. Не просто мясо, а мозг — вместилище Аз. И кара их страшна. Разум человеческий вспыхивает в зверином теле, как огонь в соломе. Он жжёт их, плавит кости, вытягивает жилы. Шерсть лезет клочьями, морды их становятся подобием людских лиц, но искажённых мукой». Я читал, и перед глазами вставало лицо Алисы без маски. Череп, обтянутый кожей. Мышцы наружу. «Они обречены на вечный голод. Ибо чужой разум требует пищи. Если не кормить его свежей памятью, свежей кровью, он начинает гнить. Тварь сходит с ума. Она забывает себя, забывает лес, забывает всё, кроме боли. Она превращается в упыря — бешеную кучу мяса, которая рвёт всё живое, пока сама не сдохнет в корчах». Холод пробрал меня до костей. Это было не проклятие. Это была биология кошмара. Алиса, Волк, Медведь, Сова — они все были наркоманами, сидящими на игле человечины. И Хозяин был их дилером. Я перелистнул страницу, чувствуя, как бумага хрустит под пальцами. Следующая глава была посвящена географии того, что Харитон назвал Изнанкой. «О Реке Смородине и землях Тёмных». «Есть река, что течёт не по руслу, а сквозь миры. Имя ей — Смородина. Вода её черна, как дёготь, и тяжела, как ртуть. Она связывает Явь нашу с Навью, миром теней. В ней не отражаются звёзды, ибо она сама есть бездна. Кто ступит в неё живым — того плоть отделится от кости, а память — от души. Но для знающего она — дорога. Течет она везде и нигде, пронизывая реальности, как вена пронизывает тело». Я представил эту чёрную, маслянистую воду, текущую где-то совсем рядом, может быть, прямо под полом моего дома, в другом измерении. Дальше шло описание самой Изнанки. Тёмной Тайги. «Место сие чуждо человеку. Там нет солнца, лишь бледный диск мёртвой луны, что никогда не заходит. Воздух там густ и горек, как дым пожарища. Снег там не тает, ибо он не вода, а пепел сожжённых миров. Коснёшься его — и он обожжёт холодом, оставив на коже язвы. Стужа там такая, что дыхание замерзает в горле, а кровь густеет в жилах». Там обитали существа, от описания которых у меня зашевелились волосы на затылке. Не просто звери-оборотни, а истинные порождения хаоса. Твари, сшитые из кусков разных тел, с множеством конечностей, с глазами, растущими на спине, с пастями, полными игл. «Они — неудачные черновики Творца. Сгустки плоти и злобы, что рыщут во тьме, пожирая друг друга. Они меняют форму, как воск, и крик их не слышен ухом, но разрывает разум». Я вспомнил свой недавний кошмар, неужто нечто подобное бродит там? «А ещё сказывают, что мёртвые там не всегда обретают покой. Иные, чья душа не нашла выхода, преображаются. Становятся птицами с человечьими глазами, что кружат над пустошами и клюют пепел. Оттого и сыплют зерно на могилы здесь, чтобы задобрить тех пернатых вестников. А иные, кто ушёл с обидой, оборачиваются мотыльками, что вьются у огня, ища тепла, которого им вечно не хватает. Увидишь такого — подай милостыню, ибо это родич твой просит». Ниже, мелким почерком, было приписано про Ирий. «За Тёмной Тайгой, там, где Смородина впадает в небесный океан, лежит Ирий-сад. Место, где растут Мировые Древа, чьи корни пьют из реки, а кроны держат небосвод. Там нет боли и нет голода. Но путь туда закрыт для тех, кто несёт в сердце тяжесть. И ключи от тех врат хранят птицы вещие». Это звучало красиво, но недостижимо. Меня интересовал не рай, а вход в ад. И я нашел его. В конце главы была сноска, обведенная красными чернилами Лилии Павловны: «Ритуалы». Я дрожащими руками перелистнул в конец тетради. Ища нужный мне. «Тризна. Обряд обмана». Вот оно. То, ради чего я всё это затеял. «В Изнанку, в Тёмную Тайгу, живым хода нет. Проход, будь то нора, дупло или дверь рукотворная, есть пасть «Стража». Он чует жизнь. Он чует тепло. Если пойдёшь просто так — он возьмёт плату сам. И плата эта будет страшной. В лучшем случае он выпьет твой разум, оставив пустую оболочку. Заберёт память, здоровье, саму способность чувствовать. В худшем — он умертвит тебя на пороге, и ты войдёшь туда духом, вечно скитающимся и не имеющим пути назад». Я сглотнул. Риск был огромен. «Чтобы пройти и вернуться, нужно обмануть «Стража». Прикинуться мёртвым, не умирая. Устроить самому себе Тризну — похороны». Дальше шла инструкция. «На закате, когда день умирает, найди Порог. Ляг на землю. Закрой глаза монетами или землёй с погоста. Отрекись от имени. Скажи: "Я не есть, я был. Имя моё стёрто, след мой остыл". Но слова — это лишь ветер. Нужна жертва. Кровь живая должна коснуться мёртвого порога. Смешай свою кровь с огнём и пеплом, сожги её, чтобы запах гари перебил запах жизни. Ибо огонь — это вестник. И жизнь должна быть отдана. Не твоя, но за тебя. Возьми птицу малую или мышь, или иную скотину. Свяжи, но не убивай своей рукой. Положи на Порог. Пусть Проход заберёт её дыхание вместо твоего. Пусть он насытится малым, чтобы пропустить большое». Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как холодный пот течет по спине. Сжечь свою кровь. Отдать на заклание живое существо. Притвориться мертвецом. В голове звенела пугающая пустота. Любая ошибка — не то слово, не тот жест, не та мысль — и всё. Я погибну. И не просто умру, а стану частью этого проклятого места, вечным скитальцем без памяти и имени. Перед глазами всплыл ночной кошмар. То самое бесформенное, булькающее нечто, от которого я бежал в темноте, стреляя без толку. Неужели там, в Изнанке, бродят именно такие твари? Как от них вообще отбиваться? Мой костяной нож и пистолет против... этого? Смешно. «Вариант только один, — подумал я, сжимая кулаки. — Не попадаться. Быть тише воды, ниже травы. Стать тенью». А жертва... Мысль о том, что придется пожертвовать кем-то живым, царапала совесть. Я не убийца. Я даже пауков старался не давить, а выносить на улицу. Но выбора не было. Либо маленькая жизнь взамен моей, либо моя жизнь — и жизни Оли и Алисы следом. «Мышь, — решил я. — Или крыса. В сарае их полно, поймаю одну. Это не так страшно, как убить птицу». Я снова перечитал описание Изнанки. «Стужа там такая, что дыхание замерзает в горле». Если там действительно так холодно, как написано, мой пуховик не спасет. Нужно подготовиться основательно. Надеть всё самое теплое: свитер, подштанники, двое носков. Взять термос с горячим сладким чаем — хоть какое-то тепло изнутри. И грелку. Резиновую грелку с кипятком за пазуху. Это даст мне фору хотя бы на час. Но что делать потом? Куда идти? Я ведь понятия не имею, где искать это «сердце Хозяина». Я снова склонился над тетрадью, листая страницы в поисках хоть какой-то подсказки. Не может быть, чтобы предки не оставили ориентиров. Нашел. В разделе про духов местности был небольшой абзац, посвященный самому Хозяину. «Тайга не бывает без Хозяина. Это не личность, это должность. Стихия, обретшая форму. Он меняется из поколения в поколение, когда старый уходит или погибает, но суть его неизменна. Он — страж равновесия. Он — сама природа, жестокая и справедливая. Но у любой стихии есть источник. Место силы». Я впился глазами в текст. «Его уязвимость, его Сердце, сокрыто там, где Тьма гуще всего. Где пространство Изнанки искажается, сворачиваясь в узел. Где разум перестаёт понимать реальность и видит то, чего нет. Прямой дороги туда не существует. Компас там врёт, звёзды чужие». — И как же туда попасть? — прошептал я. Ответ был на следующей строчке. «Единственные, кто знает путь — это Вороны. Вестники смерти, что летают между мирами. Они могут привести к Истоку. Но гнездо их — не в небе, а на земле проклятой. Ищи Древо Скорби — Дуб многовековой, чья кора черна, как уголь, а из трещин сочится не сок, а густая, алая кровь. Там они сидят, там они шепчутся». Но они горды и хитры. С ними нельзя договориться как человек с человеком — обманут. Нельзя как человек со зверем — засмеют. С ними нужно говорить как зверь со зверем. На языке крови и инстинктов». Я жадно вчитывался в текст. «Но лес в Изнанке велик и путает следы. Чтобы найти Древо, нужен нюх не человечий, а птичий. Возьми соль, чтобы отпугнуть морок. Возьми перец жгучий, чтобы пробить застойный воздух. И возьми зерно — семя любой культуры, что есть жизнь и пища. Смешай это в равных долях. В Изнанке, ступив на серый пепел, подбрось горсть этой смеси вверх. Ветер Мёртвых подхватит её и понесёт туда, где сидят Вестники. Иди за зерном, и не сворачивай». — Соль, перец, зерно... — пробормотал я. — Звучит как рецепт супа. Но в этом была своя, жуткая логика. Смесь жизни - зерно, боли - перец и защиты - соль. Компас для мира мертвых. «С ними нужно говорить как зверь со зверем. На языке крови и инстинктов». Эти строки из тетради жгли глаза. Вороны. Гордые, хитрые твари, которые презирают людей. Они не станут говорить с Антоном Петровым, школьником в очках. Для них я — никто. Еда. Я отвёл взгляд от окна и посмотрел на свои руки. «Я уже не человек, — подумал я. — По крайней мере, не для них. Они сами назвали меня Зайчиком. Хозяин дал мне это имя. Алиса пометила меня, как свою собственность, как часть Стаи. Я пахну лесом, кровью и лисой». Ирония ситуации была убийственной. Враг сам вооружил меня. Хозяин, пытаясь сделать меня своей марионеткой, дал мне пропуск в свой мир. Алиса, пытаясь привязать меня к себе, дала мне защиту от чужих взглядов. «Выходит, у меня есть шанс, — билась мысль. — Если я приду к ним не как напуганный мальчишка, а как... Зайчик. Как равный. Как тот, кто имеет право требовать ответа». Я резко выдвинул ящик стола. В самой глубине, под стопкой чистой бумаги, лежала она. Маска. Простая, картонная, с нарисованной мордочкой зайца. Она выглядела безобидно, как поделка для утренника, но я помнил, как она менялась на лице. Как она врастала в кожу, становясь второй натурой. Раньше я боялся её. Ненавидел. Пытался забыть. Теперь я достал её сам. Я повертел маску в руках. Картон был тёплым. «Ты мне нужна, — подумал я, глядя в пустые глазницы. — Не для того, чтобы плясать под дудку Хозяина. А чтобы обмануть его слуг». Я не собирался геройствовать сверх меры. План был прост: найти воронов, заставить их говорить, узнать, где находится это чёртово Сердце, и... уйти. Вернуться назад. С картой. С информацией. Если я приду к Алисе и скажу: «Я знаю, где его смерть. Я видел путь. И я вернулся живым», — это будет аргумент, который она не сможет игнорировать. Она поймёт, что я не просто «щенок», которого нужно охранять. Что я способен действовать. И тогда, может быть, она согласится пойти со мной до конца. «Разведка боем, — усмехнулся я. — Только без боя. Надеюсь». Я аккуратно положил маску в рюкзак, поверх свитера. Теперь комплект был полным. «Ну что ж, — прошептал я, закрывая рюкзак. — Посмотрим, кто кого переиграет. Зайчик выходит на охоту». Я встал из-за стола, чувствуя, как от решимости дрожат колени. Книгу и тетрадь я убрал в ящик, накрыв сверху старыми рисунками. Теперь дело за малым. Нужна жертва. — Крыса, — сказал я вслух. — Мне нужна крыса. Спускаться в подвал или шарить по углам дома не хотелось — да и мама могла заметить. А вот сарай... Там их царство. Я вспомнил простую ловушку, которую видел в журнале «Юный натуралист». Пластиковая бутылка. Спускался на первый этаж, стараясь ступать тихо. Под лестницей, в кладовке, где хранился всякий хлам, я нашел пустую двухлитровую бутылку из-под лимонада. То, что нужно. Затем метнулся на кухню. Нашёл пачку пшена, солонку и баночку с черным молотым перцем. Высыпал всё в полиэтиленовый пакет, перемешал. Получилась серая, пыльная масса. Вернувшись в комнату, я взял ножницы. Аккуратно отрезал верхнюю часть бутылки — там, где она начинала сужаться к горлышку. Перевернул отрезанную воронку горлышком вниз и вставил внутрь основной части. Получился простой, но эффективный капкан: залезть внутрь легко, а вот выбраться обратно через узкое отверстие, скользя лапами по гладкому пластику — невозможно. Скрепил края скотчем, чтобы конструкция не развалилась. Теперь приманка. На кухне никого не было. Я отломил горбушку черного хлеба, капнул на неё немного нерафинированного масла для запаха — папа говорил, грызуны его обожают. Покрошил хлеб на дно бутылки. — Прости, брат, — шепнул я будущему пленнику. — Ничего личного. Я накинул куртку прямо на домашнюю одежду, сунул ноги в ботинки и выскользнул на задний двор. Мороз сразу ущипнул за голые лодыжки, но я не обращал внимания. Обогнув дом, я добежал до сарая. Внутри пахло прелым сеном. В углу, слышалась возня. Я поставил ловушку у стены, привалив её кирпичом, чтобы не перевернули, и сделал небольшую «лесенку» из щепок, ведущую к горлышку. — Добро пожаловать на ужин, — пробормотал я и поспешил обратно в тепло. Вернувшись в комнату, я почувствовал, как меня накрывает волна мандража. Завтра. Уже завтра. Я пойду туда, откуда не возвращаются. Туда, где воздух — яд, а снег — пепел. Аппетита не было. Даже думать о еде было тошно. Желудок сжался в тугой узел. «Надо спать, — приказал я себе. — Тебе нужны силы. Если ты свалишься от усталости посреди Изнанки, никто тебя не спасёт». Разделся, лег под одеяло и уставился в потолок. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Но усталость взяла свое. Картинки страшного леса, горящие глаза воронов и рыжая маска Алисы смешались в калейдоскоп, и я провалился в тяжелый, без сновидений сон.