13 Глава – Дорога в Ад.

Утро наступило незаметно. Просто в какой-то момент тьма за окном сменилась серым, мутным светом. Я открыл глаза и сел на кровати, чувствуя, как холодок пробежал по позвоночнику. Это был не холод комнаты. Это был холод осознания. — Пора, — прошептал я в тишину. Сегодня. Я встал, прошлепал в ванную. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть остатки сна и страха. Зеркало отразило решительное, но бледное лицо. На кухне никого не было, но пахло недавно сваренным кофе. На столе стояла тарелка с бутербродами, накрытая салфеткой. Мама с Олей уже позавтракали. — Доброе утро, — крикнула мама из гостиной. — Твой завтрак на столе! — Спасибо, мам! — отозвался я. Я жевал бутерброд, не чувствуя вкуса, и лихорадочно соображал. Мне нужно алиби. Железное алиби на сутки, а может, и больше. Если я просто исчезну, мама поднимет на уши весь поселок, включая Тихонова. А мне меньше всего нужно, чтобы меня искали с собаками у Гаража. «Ромка, — подумал я. — Ночевка у друга. Классика». Это звучало правдоподобно. Мы «теперь друзья». Да и отсидеться у него до вечера — отличный план. Мне нужно было дождаться заката. Я подошел к телефону в прихожей и набрал знакомый номер. Гудки тянулись бесконечно долго. — Алло? — раздался заспанный голос Пятифанова. — Ром, это я, Антон. — А, здорово… Ты чего в такую рань? Случилось чего? — Помощь нужна, — сказал я тихо. — Прикроешь? Мне нужно… ну, типа у тебя заночевать. Для родителей. Ромка помолчал секунду, видимо, просыпаясь окончательно. — Понял. Без вопросов. Команда Вольтрона своих не бросает. Когда ждать? — Скоро буду. — Давай. Жду. Я положил трубку. Полдела сделано. Поднявшись к себе, я начал собираться. Рюкзак лежал на полу, готовый принять свой смертоносный груз. Я отодвинул шкаф, поднял половицу. Пистолет тускло блеснул в полумраке. Холодный, тяжелый. Я проверил предохранитель и сунул его на дно рюкзака, завернув в старую футболку. Туда же полетели магазины и россыпь патронов. «Что еще?» — подумал я. Запасные очки. В том мире, где правят тени, потерять зрение — значит умереть. Я нашел старый футляр и кинул его в боковой карман. Бечевка — пригодится, чтобы связать жертву. Банка — для крысы. Я спустился на кухню. Мама возилась с цветами в гостиной. Я тихонько открыл шкафчик и достал резиновую грелку. Потом нашел термос. Пустой. Наполню у Ромки, чтобы не вызывать вопросов. Всё это исчезло в недрах рюкзака. — Мам, — позвал я, заглядывая в комнату. Она обернулась, держа в руках лейку. — Я сегодня к Ромке пойду. С ночевкой. Мы договорились. Уроки поделаем, в приставку поиграем… Мама внимательно посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло сомнение, но, видимо, мой уверенный вид её успокоил. — К Пятифанову? — переспросила она. — Ну ладно. Только позвони, как доберешься. Чтобы я не волновалась. — Обязательно, — кивнул я. — Пока, мам. — Пока, сынок. Будь умницей. Я вышел на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, но я даже не поёжился. Адреналин начинал разгонять кровь. Я обогнул дом и направился к сараю. Снег скрипел под ногами, как пенопласт. Внутри сарая было сумрачно. Я подошел к своей ловушке. В пластиковой бутылке кто-то скребся. Я присел на корточки и заглянул внутрь. Маленькая серая крыса сидела на дне, доедая крошки хлеба. Она подняла на меня свои бусинки-глаза, и в них не было страха, только любопытство. Мне стало жаль её. Безумно жаль. Она не сделала ничего плохого. Она просто хотела есть. А я собирался принести её в жертву, чтобы спасти свою шкуру. — Прости, — прошептал я. — Так надо. Такова цена. Я достал приготовленную банку, приложил её горлышко к обрезанному краю бутылки и перевернул конструкцию. Крыса, пискнув, шлепнулась на стеклянное дно. Я быстро закрутил крышку, в которой заранее проделал дырки для воздуха. Сунул банку в рюкзак, обложив её свитером, чтобы животное не замерзло раньше времени. Там же, в углу сарая, набрал горсть сухой щепы и мелких деревяшек. В Изнанке, как писал Харитон, деревья не горят. Свое топливо — это жизнь. Теперь я был полностью готов. Я закинул рюкзак за спину. Он был тяжелым, но эта тяжесть придавала уверенности. Я нес с собой не просто вещи. Я нес свою жизнь. Я вышел из сарая, закрыл щеколду и, не оглядываясь на дом, зашагал в сторону поселка, к дому Ромки. Путь лежал через мост, через лес, который уже начинал шептать мне вслед, чуя, что я иду не просто гулять.

***

Ромка жил в старом деревянном доме на окраине, который выглядел так, словно его строили без чертежей, добавляя комнаты по мере необходимости. Окна были темными, только из одного на первом этаже пробивался тусклый свет. Я поднялся на крыльцо, стараясь не поскользнуться на обледенелых ступеньках, и постучал. Три коротких, два длинных — наш условный сигнал. За дверью послышались торопливые шаги, лязгнул засов, и дверь распахнулась. На пороге стоял Ромка, растрёпанный, в мятой футболке и спортивных штанах. — Здорово, партизан! — он широко улыбнулся и протянул руку. — Заходи, чего мёрзнешь. — Привет, — я пожал его ладонь и шагнул в тепло. В доме пахло жареным луком и застарелым табаком. Я быстро разделся, повесил куртку на гвоздь, вбитый прямо в стену, и разулся. — Пошли ко мне, — махнул рукой Ромка. Мы прошли в его комнату. Она была небольшой, заставленной разномастной мебелью. На стенах висели плакаты с Шварценеггером и Сталлоне, на полу валялись гантели и стопки видеокассет. Обычная берлога пацана, который мечтает стать крутым. Я опустил рюкзак на пол, стараясь сделать это аккуратно, чтобы не звякнуло стекло банки с крысой. — А родители где? — спросил я, оглядываясь. В доме было подозрительно тихо. Ромка скривился. — Да кутят у знакомых, — махнул он рукой. — У бати очередной «праздник», день взятия Бастилии, наверное. До завтра не появятся. Так что хата наша. — Понятно, — кивнул я. Ромка плюхнулся на кровать, скрестив ноги, и посмотрел на меня с нескрываемым любопытством. В его глазах горел тот самый азарт, который я видел, когда мы шли спасать Катю. — Ну, давай, колись, — сказал он, кивнув на мой рюкзак. — Что ты задумал? Я же вижу, у тебя лицо такое... как будто ты банк грабить собрался. Или снова в лес. Я вздохнул и сел на стул напротив. Врать не хотелось. Ромка был единственным, кто видел то же, что и я. Кто был там, в Гараже. Кто знал правду. Утаивать от него что-то сейчас было бы предательством. — В лес, Ром, — ответил я тихо. — Только не в тот, который мы знаем. — В смысле? — он нахмурился. — Помнишь, Харитон говорил, что бы я поискал записи у себя дома? — Ну? — Так вот, я нашел бабушкин дневник, но он был написан на старорусском. Я сам ни черта не понял, поэтому и пошёл тогда в школу. К Лилии Павловне. Попросил перевести. Ромка присвистнул. — К училке? Рисковый ты. И что? — Она перевела, — я понизил голос, хотя нас никто не мог услышать. — Там всё написано, Рома. Про Хозяина Леса. Про зверей. Глаза Ромки расширились. Он подался вперёд, ловя каждое слово. — И там сказано... — я сделал паузу, собираясь с духом. — У того рогатого, который за всем стоит, есть слабость. Уязвимое место. Но оно не здесь. Оно не в нашем мире. — А где? — шёпотом спросил Ромка. — В Потусторонней Тайге. В Изнанке. Помнишь, Харитон нам рассказывал? Про мир теней, где время течет иначе? Ромка медленно кивнул. Его лицо побледнело. — Так вот, — продолжил я. — В книге описан обряд. Ритуал перехода. Как попасть туда. Живым. Я посмотрел ему прямо в глаза. — Я собираюсь это сделать, Ром. Сегодня. На закате. Я пойду туда. На разведку. В комнате повисла тишина. Ромка смотрел на меня, как на безумца. Но в этом взгляде не было осуждения — только шок и... уважение. — Ты... ты серьёзно? — выдохнул он. — Туда? К этим тварям? Один? — Один, — повторил я, глядя ему в глаза. Ромка напрягся, подавшись вперёд, и его лицо стало жёстким, как камень. — Я пойду с тобой, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе было больше стали, чем в любом крике. — Не спорь, Тоха. Мы через такое прошли... Я тебя одного в эту... дыру не отпущу. — Нет, Ром, — я покачал головой, стараясь говорить спокойно, чтобы не разжечь конфликт. — Ты не пойдёшь. Я сам толком не знаю, что там. Харитон много что говорил…это разведка. Я только гляну, найду вход, проверю, работает ли ритуал, и сразу назад. Рисковать двоими — глупо. Ромка открыл рот, чтобы возразить, но я поднял руку. — К тому же, мне от тебя нужна другая помощь. Здесь. — Какая ещё помощь? — буркнул он недовольно. — Алиби, — я кивнул на телефон в коридоре. — Мама будет звонить. Она с меня слово взяла. Пока я здесь, до заката, я сам буду отвечать. Но потом... когда я уйду... мне нужно, чтобы ты был на связи. Я посмотрел на него с мольбой. — Если она позвонит вечером или ночью — ты должен меня прикрыть. Скажи, что я уже сплю, или в туалете, или вышел... Придумай что-нибудь. Главное, чтобы она не поняла, что меня нет в доме. Если она запаникует и поднимет шум... всё пропало. Тихонов меня из-под земли достанет, и тогда мы точно никого не спасём…А потом…в следующий раз мы уже пойдём вместе. Ромка долго смотрел на меня. В его взгляде боролись обида, страх за друга и понимание. Он видел, что я не отступлю. Что это не прихоть, а необходимость. — Ну ты и отчаянный, Петров, — наконец выдохнул он, качая головой. — Псих натуральный. Лезть в пекло в одиночку... Он помолчал, а потом, криво усмехнувшись, протянул мне руку. — Ладно. Твоя взяла. Прикрою. Скажу твоей маман, что ты так умотался за учебниками, что дрыхнешь без задних ног. Но ловлю на слове, в следующий раз я с тобой. Я с облегчением пожал его ладонь. — Спасибо, Ром. Ты настоящий друг. Напряжение в комнате немного спало. Ромка откинулся на спину, закинув руки за голову, и уставился в потолок, на котором висел плакат с «Терминатором». — Слушай, — спросил я, вспомнив о том, из-за чего мы вообще ввязались во всё это. — А как там Бяша? Ты к нему ходил? Лицо Ромки немного просветлело, хотя тревожная складка между бровей никуда не делась. — Ходил, — кивнул он. — Буквально вчера вечером пустили. Врачи говорят, кризис миновал. Он вроде отходить начал. Разговаривать пытается. — Это же отлично! — обрадовался я. — Значит, он поправится. — Поправится-то поправится, — Ромка помрачнел. — Только... странный он стал. Зашуганный весь. И это... Он покрутил пальцем возле уха. — ...блеять снова начал. Сильнее, чем раньше. Чуть что не так — сразу «бе-е, ме-е». Я ему про школу пытался рассказать, про пацанов... а он глаза вытаращит и блеет. Как козёл, прости господи. Ромка вздохнул и потер переносицу. — В общем, я решил пока вообще ему ничего не напоминать. Ни про лес, ни про гараж, ни про нас с тобой. Пусть оклемается. А то врачи сказали, если он снова в панику впадёт, могут и в дурку перевести. — Правильно, — согласился я. — Пусть отдыхает. Ему сейчас тишина нужна. — Вот и я о чём. Ромка помолчал, а потом, криво усмехнувшись, снова посмотрел на меня. А как у тебя... ну, с Полиной? «Есть прогресс?» — спросил я, чтобы сменить тему и отвлечь его от мрачных мыслей. Лицо Ромки мгновенно преобразилось. Угрюмость слетела, как шелуха, уступив место гордой, почти мальчишеской улыбке. Он даже приподнялся на локтях, глаза заблестели. — О! — протянул он многозначительно. — Ещё какой! Ты не поверишь, Тоха. Я тут... это... занялся самообразованием. — Да ладно? — я искренне удивился. — В каком смысле? — В музыкальном, — он почесал нос, явно смущаясь, но при этом распираясь от гордости. — Пошел в библиотеку, набрал книжек про этих... композиторов. Шопен там, Римский-Корсаков, Бах... Читаю теперь по вечерам. Чтобы, значит, было о чём с ней поговорить. А то она мне про сонаты, а я ей про то, как глушитель на мопеде поменять. Несолидно. Я смотрел на него и не верил своим ушам. Ромка Пятифанов, гроза района, читает про Шопена? Это было... сильно. — Офигеть... — выдохнул я. — Ром, ты меня поражаешь. Честно. Я не ожидал. — А то! — он самодовольно хмыкнул. — Думал, я совсем быдло подзаборное? Гопарь без мозгов? — Ну-у-у — я протянул — Э-Э — Нет, конечно, — смеясь, сказал я. — Просто... это круто. Серьёзно. — Я ей вчера про «Лунную сонату» задвинул, — похвастался он. — Видел бы ты её глаза! Она аж смычок чуть не уронила. Сказала, что я... «человек глубокой души». Прикинь? Он рассмеялся, довольный собой. — Ради любви люди меняются, — сказал я тихо, глядя на этого нового, влюблённого Ромку. — Сильно меняются. Ромка посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом. Его лицо разгладилось, привычная маска дворового хулигана сползла, обнажив что-то спокойное и даже мудрое. — Ну да... — протянул он, кивая. — Есть такое. Он откинулся на спинку кровати, заложив руки за голову. — Знаешь, Тох, — продолжил он, глядя в потолок. — Полинка-то сейчас на меня по-другому смотреть стала. Больше внимания обращает. И я ведь не дурак, понимаю почему. После того, как у Харитона выяснилось, что вы с ней родственники... ну, типа брат с сестрой... у меня словно гора с плеч. Он хмыкнул, бросив на меня быстрый взгляд. — Я же видел, как она на тебя пялилась. Глаза горели, как у кошки на сметану. Ты ей сильно нравился, брат. Я уже думал — всё, хана мне. Придётся или тебя прессовать, или в монастырь уходить. А тут — бац! — и такой подарок судьбы. Родственнички! Он рассмеялся, но в смехе не было злобы, только облегчение. — Повезло, считай. А так... я бы хрен знает, чё сейчас делал. Может, с горя бы спился, как батя. А теперь вон — Шопена учу. Я улыбнулся и хмыкнул, чувствуя, как уходит последнее напряжение между нами. — Да уж, — сказал я. — Судьба иногда подкидывает сюрпризы. Но знаешь... в принципе особо ничего бы и не изменилось — В смысле? — Ромка вопросительно посмотрел на меня. — В смысле, на личном фронте, — пояснил я. — Я не один. На лице Ромки медленно расплылась хитрая, понимающая улыбка. Он прищурился, словно что-то высчитывая в уме. — Да ладно? — протянул он. — Нашёл себе кого-то? Серьёзно? — Ага, — кивнул я. Ромка по-доброму цокнул языком, покачал головой. Потом отвернулся к окну, где серый зимний день только начинал клониться к вечеру. Его взгляд стал размышляющим, словно он складывал в голове какой-то сложный пазл. Он улыбался своим мыслям, барабаня пальцами по колену. Вдруг он резко охнул, словно его осенило, и резко повернулся ко мне. Глаза у него стали круглыми от догадки. — Да ладно?! — выпалил он. — Катька?! Смирнова?! Я не выдержал и рассмеялся. — Да что ж вы все меня с Катькой сватаете?! — воскликнул я, разводя руками. — Сначала родители, потом училка, теперь ты... Нет, Ром. Не она. — А кто тогда? — Ромка нахмурился, сбитый с толку. — В классе вроде больше никого такого... Ну, кроме тихонь. — Василиса, — сказал я просто. У Ромки отвисла челюсть. Он смотрел на меня так, словно я только что сказал, что встречаюсь с инопланетянкой. — Василиса? — переспросил он. — Русая, что ли? Та, которая вечно на галёрке сидит и ни с кем не разговаривает? — Она самая. — Офигеть... — выдохнул он. — А когда ты успел-то? Вы ж в школе вроде даже не здоровались толком. Я думал, она вообще немая. — Скажем так, — я загадочно улыбнулся, вспоминая наши ночные прогулки и поцелуй в землянке, — Были моменты... после школы. Мы нашли общий язык. Ромка задорно хмыкнул, с уважением покачав головой. — Ну ты жук, Петров! — сказал он беззлобно. — Тихушник. Увёл самую загадочную девчонку из-под носа. Красава! — Стараюсь, — скромно ответил я. Остаток дня пролетел незаметно. Мы просто сидели в его комнате, как обычные подростки, забыв на время о монстрах, гаражах и смертельных ритуалах. Болтали о всякой ерунде — о фильмах со Шварценеггером, о том, кто круче — «Кино» или «Сектор Газа». Ромка достал из-под кровати свою «секретную коллекцию» — стопку зачитанных до дыр комиксов про Черепашек-ниндзя и Человека-паука, которые он берег как зеницу ока. Мы листали яркие страницы, спорили, кто сильнее — Шреддер или Крэнг, и смеялись над дурацкими шутками. Это было странное, но хорошее время. Время, когда мы были просто друзьями, просто парнями, у которых вся жизнь впереди. Я бросил взгляд на часы. Четыре часа дня. За окном небо уже начинало наливаться свинцом — предвестник скорых сумерек. — Ром, — сказал я, поднимаясь с кровати. — Мне пора. Пятифанов перестал листать комикс и поднял на меня глаза. В них снова мелькнула тревога. — Уже? Ещё же светло вроде. — Вот именно. Надо выйти пораньше, — пояснил я, потягиваясь. — Гараж... он ведь не стоит на месте, как магазин. Харитон говорил, что он может перемещаться. Мне нужно время, чтобы его найти, пока совсем не стемнело. Не хочу шарить в потёмках. Ромка понимающе кивнул и тоже встал. — Логично. — Слушай, — я достал из рюкзака пустой термос. — Сделай одолжение, налей чаю? Горячего, крепкого. И сахара побольше. Мне там... — я не стал договаривать «в аду», — ...там будет холодно. — Без проблем, — он взял термос. — Сейчас заварю, как батя учил. Чифирь будет, а не чай. Согреешься, даже если в сугробе уснёшь. Ромка ушёл на кухню, гремя посудой, а я направился в ванную. Мне нужно было подготовить ещё один источник тепла. Я открыл кран с горячей водой, дождался, пока пойдёт кипяток, и наполнил резиновую грелку, которую принёс из дома. Она приятно отяжелела и стала горячей, почти обжигающей. Я плотно закрутил пробку, проверил, не подтекает ли, и вышел в коридор. Начал одеваться. Свитер, поверх него — грелка, прижатая прямо к животу. Сверху натянул куртку, застегнул молнию. Тепло сразу разлилось по телу. Это был мой маленький козырь против стужи Изнанки. Надеюсь, его хватит хотя бы на первое время. В коридоре появился Ромка. В руках он держал термос, от которого шёл жар. — Держи, — он протянул его мне. — Полный. И лимон ещё кинул, для бодрости. — Спасибо, — я убрал термос в рюкзак, рядом с банкой, где притихла моя жертва-крыса. Мы остались стоять друг напротив друга в узкой прихожей. Ромка смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом. В этом взгляде не было ни шуток, ни бравады — только суровая мужская тревога. Он понимал, что я ухожу не просто гулять. — Ну... — начал он и запнулся. Он поднял правую руку, чуть согнув её в локте, ладонью ко мне. — Давай, герой, — сказал он хрипло. — Удачи. Я повторил жест. Наши ладони с хлопком встретились, пальцы сцепились в крепком замке, и мы ударились плечами, коротко обнявшись свободной рукой. Мужское братское прощание. Без лишних соплей, но с полной отдачей. Мы отпустили друг друга. Ромка отступил на шаг, его лицо было серьёзным, даже жёстким. — До утра, — отчеканил он. — Возвращайся до утра, Антон. Если к рассвету не появишься... я звоню твоим родителям. Говорю, что ты пропал. И иду к Тихонову. Мне плевать на твои секреты, я не буду ждать, пока тебя там сожрут. Я кивнул. Это было справедливо. — Договорились. До утра. Я развернулся и толкнул дверь. Морозный воздух ударил в лицо, но под курткой меня грела резиновая грелка, а в душе — уверенность, что меня ждут. Выйдя на улицу, дверь за мной закрылась. Впереди чернел лес, готовый принять свою новую жертву. Или своего нового хозяина.

***

(Включаем трек №1) Лес встретил меня враждебно. Солнце ещё висело над горизонтом, но здесь, под кронами вековых елей, уже сгустились сизые сумерки. Тени тянулись по снегу, как длинные когтистые пальцы, пытаясь схватить за ноги. Ветер стих, и эта внезапная тишина давила на уши сильнее, чем любой шум. Она была плотной, ватной, мёртвой. Я шёл по своим старым следам, туда, где в прошлый раз мы с Ромкой стояли перед чёрной пастью Гаража. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. «Алиса говорила, что Хозяин почти всё время спит. Дремлет в своей ледяной коме, переваривая "угощение". Может, он и не заметит? Может, я успею провести обряд, проскользнуть внутрь и исчезнуть прежде, чем он откроет свои горящие глаза?» А Стая? Где они? Волчик рыщет по лесу в поисках новой жертвы — это я знал. А Медведь? А Сова? Не могут же они вечно торчать в этом железном коробе, как консервы на полке. У них должны быть свои дела. Свои норы. Своя охота. «Надеюсь, они сейчас далеко, — подумал я, сжимая в кармане рукоять ножа. — Грызут кости где-нибудь на болотах». Впереди, среди серых стволов, проступило что-то чернильно-чёрное. Геометрически правильное, чужеродное, словно вырезанное из другой реальности и вклеенное в наш лес. Гараж. Он стоял на том же месте. Не переместился. Ждал. Я ускорил шаг, но, подойдя ближе, остановился. Гараж выглядел зловеще. Чёрный металл поглощал свет, не давая бликов. Он казался не постройкой, а дырой в пространстве. Присмотрелся, напрягая зрение до рези в глазах. Никого. Ни рыжих пятен, ни серых шкур, ни горящих глаз в кустах. Я прислушался. Тишина... Абсолютная, звенящая тишина. Ни шороха, ни скрипа, ни дыхания. Даже птицы здесь не пели. Словно вся жизнь в радиусе километра вымерла или затаилась в ужасе. Медленно, стараясь не скрипеть снегом, я двинулся вперёд. Каждый шаг давался с трудом, словно воздух загустел и не пускал меня. Вот я уже у самой стены. От металла веяло могильным холодом. Я прижался ухом к двери, затаив дыхание. Пытался уловить хоть звук — храп Хозяина, возню зверей, гул той самой мясорубки... Тихо. Пусто. Я глубоко вздохнул, собирая остатки решимости в кулак. Пути назад нет. Моя рука легла на ледяную ручку. Я потянул на себя. Дверь поддалась на удивление легко. Петли издали тихий, жалобный скрип, похожий на стон больного ребенка. Чёрная щель расширилась, превращаясь в проход. Внутри царил полумрак. Свет с улицы падал внутрь, выхватывая из темноты знакомые, пугающие очертания. Та самая злосчастная мясорубка стояла посередине, возвышаясь, как идол бога чревоугодия. Её металл тускло блестел. Рядом — верстак, заваленный ржавыми инструментами: молотками, клещами, пилами. На стенах висели крюки. Но что странно — не было ни крови, ни того тошнотворного запаха гнили и железа, который сшибал с ног в прошлый раз. Гараж выглядел... стерильным. Словно кто-то тщательно вымыл его, убрав все следы бойни. Или словно он был голоден и пуст, готовый принять новую порцию. Переступив порог. Пол глухо отозвался под ботинком. Я был внутри. Один. Осмотрелся, крутя головой. Вроде никого. Тени в углах были густыми, но неподвижными. — Ну, здравствуй, — прошептал я в пустоту. Теперь нужно было действовать. Закат уже близко, время не ждёт. Я снял рюкзак и опустился на колени прямо на холодный металлический пол. Руки слегка дрожали, но я заставил себя сосредоточиться. Первым делом я достал коробок спичек и горсть сухих, смолистых щепок, которые прихватил из сарая. Сложил их маленьким шалашиком прямо у порога, там, где металл пола переходил в лесную землю. Затем настал черед самого неприятного. Я вытащил банку с крысой и моток бечёвки. Крыса внутри металась, царапая когтями стекло, чувствуя неладное. — Прости, пожалуйста, — прошептал я, откручивая крышку. — Прости, маленькая. Так надо. Надев толстые перчатки, я сунул руку в банку и ловко перехватил зверька за шкирку. Крыса заверещала, пытаясь извернуться и тяпнуть меня за палец, но я держал крепко. Другой рукой я быстро, стараясь не думать о том, что делаю, обмотал её лапки бечёвкой, спеленав, как крошечную мумию. Она затихла, только бока часто вздымались. Я положил её рядом с кучкой щепок. Всё. Пути назад нет. Чиркнула спичка. Огонёк жадно лизнул сухую древесину, весело затрещал, пожирая кислород. Я снял перчатку с правой руки. Достал нож. Лезвие холодно блеснуло. Вдох. Выдох. Я провёл острием по ладони правой руки. Неглубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Тёмные капли упали на порог, впитываясь в ржавчину и грязь. Я перевёл руку вперед проводя ей по дуге окропив порог затем перевёл её над костром. Пссс... Кровь упала в огонь. Капли тут же вскипели, свернулись чёрными шариками и испарились со злым, шипящим звуком. Дым от костра изменился — стал густым, жирным и пах не деревом, а жжёным железом. Это был знак. Дверь услышала стук. Я лёг на спину, прямо на ледяной пол, ногами к выходу, головой — вглубь гаража. Достал пару копеек, и положил их к себе на глаза. Сложил руки на груди, как покойник. И произнёс слова, которые выучил наизусть: — Я не есть, я был. Имя моё стёрто, след мой остыл. Сначала ничего не происходило. Только холод пробирался сквозь куртку, и сердце стучало в ушах. А потом мир дрогнул. Это началось с вибрации. Низкой, утробной дрожи, идущей из-под пола, словно под гаражом проснулся гигантский червь. Стены заскрипели, застонали металлом, который растягивают сверх предела. Я смахнул монеты, открыл глаза и тут же пожалел об этом. Гараж менялся. Прямые углы поплыли, изгибаясь невозможными дугами. Потолок рванул вверх, уходя в бесконечную черноту, где не было видно стропил, только клубящийся мрак. Стены вытягивались вдаль, удлиняясь, как резина, превращаясь в бесконечный коридор. Звуки исчезли. Тишина леса сменилась гулом — далёким, но мощным, похожим на шум ветра в трубе или на дыхание спящего великана. Воздух стал другим. Тяжёлым, вязким, ледяным. Ветер подул не с улицы, а изнутри. Он пронесся надо мной, шевеля волосы, и пах он не хвоей, а озоном, пылью и вечностью. Метаморфозы прекратились так же внезапно, как и начались. Гул стих, оставив после себя звон в ушах. Я лежал, боясь пошевелиться. «Всё? — подумал я. — Я умер? Или перешёл?» Медленно, опираясь на локти, я приподнялся. Посмотрел перед собой. Дверь гаража была всё так же открыта. За ней виднелся знакомый лес, сугробы, синеющее небо. Всё как обычно. Костерок догорел, оставив лишь горстку серого пепла. Крови на пороге не было — металл был чист, словно его вылизали. А крыса... Она лежала на боку, всё так же связанная. Но она не дышала. Её маленькое тельце было неподвижным, глаза остекленели. Жизнь ушла из неё, впиталась в этот пол, в этот воздух, став платой за мой проход. Я сглотнул ком в горле и медленно обернулся. Позади меня не было стены с верстаком. Не было мясорубки. Там, где должна была быть задняя стенка гаража, зиял бесконечный чёрный туннель. Его стены были не металлическими, а словно сотканными из уплотнённой тьмы, которая едва заметно пульсировала. Из глубины этого коридора тянуло слабым, могильным сквозняком. А далеко-далеко, в самом конце этой кишки, мерцало слабое, бледное, белое свечение. Не солнечный свет, не электрический. Это был свет, который не греет. Свет другой стороны. Я встал на ватные ноги. Ладонь правой руки неприятно саднила. Порез был неглубоким, но кровь всё ещё сочилась. Я быстро достал из рюкзака пластырь и перекись, обработал ранку и залепил её крест-накрест. Боли я почти не чувствовал — адреналин глушил все сигналы тела. Закинув рюкзак на плечо, я посмотрел на пол. Там лежала маленькая серая тушка — моя плата за проход. Оставлять её здесь, на пороге между мирами, казалось неправильным. Да и следы... Вдруг кто-то заглянет в гараж? Тот же Волчик? Мертвая крыса, связанная бечёвкой, вызовет вопросы. «Лучше убрать, — решил я. — В лесу и похороню». Я поднял крысу. Она уже успела остыть, став жесткой и неестественно легкой, словно из неё вытянули не только жизнь, но и вес. Я сжал её в руке, чувствуя сквозь перчатку холодный мех. — Ну... с богом, — прошептал я в пустоту. И шагнул в туннель. (Включаем трек №2) Первые шаги дались легко, но с каждым метром воздух становился всё плотнее и холоднее. Ветер, дующий мне в лицо, усиливался. Он не свистел, как обычный ветер, а гудел, низко и монотонно, словно воздух прогоняли через гигантскую трубу органа. Свет впереди приближался, но не становился теплее. Он был мертвенно-бледным, похожим на свечение гнилушек в лесу или на свет экрана старого телевизора, который забыли выключить. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, отдаваясь гулкими ударами в висках. Меня била мелкая дрожь — не столько от холода, сколько от осознания того, что я делаю. Я шёл туда, откуда нет карты. Туда, где я буду никем. Я продолжал идти, сжимая в одной руке лямку рюкзака, а в другой — мёртвую крысу, мой талисман и моё проклятие. Постепенно стены туннеля начали расплываться, терять свою плотность, превращаясь в серый туман. Под ногами захрустело. Не металл, а что-то другое. Сухое, рассыпчатое. И вот я вышел. Передо мной раскинулась картина, от которой перехватило дыхание. Это было одновременно завораживающе красиво и невыносимо жутко. Я стоял на краю леса, но это был не тот лес, что остался за спиной. Деревья здесь были высокими, чёрными и абсолютно голыми. Ни одной иголки, ни одного листа. Их стволы были перекручены, изогнуты под невозможными углами, словно застыли в агонии. Ветви тянулись к небу скрюченными пальцами, умоляя о пощаде, которой не будет. Они напоминали обугленные скелеты великанов, застывшие в последнем танце смерти. Земля была укрыта снегом, но этот снег был неправильным. Он не искрился, не блестел. Он был матовым, пепельно-серым, словно кто-то высыпал на мир тонны цемента или праха сожжённых городов. А над всем этим, в иссиня-чёрном небе, висела Луна. Она была огромной, в полнеба, и сияла ослепительным, холодным белым светом. Но что-то в ней было не так. Я присмотрелся и понял: она не была круглой. Её диск был слегка вытянут, сплюснут, словно глаз змеи или зрачок козы. И на её поверхности не было привычных пятен морей и кратеров. Она была гладкой, как фарфоровая тарелка. Мёртвое, безучастное око, следящее за этим мёртвым миром. И тут меня накрыло. Холод. Это был не тот мороз, что щиплет щёки и заставляет краснеть нос. Это был абсолютный, космический холод. Он не пробирался под одежду — он проходил сквозь неё, сквозь кожу, сквозь мясо, прямо к костям. Казалось, кровь в жилах мгновенно загустела, превратившись в ледяную кашу. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно я вдыхал битое стекло. Меня затрясло так, что зубы клацнули. Я судорожно запахнул куртку, натянул шарф на самый нос, оставив только щёлочку для глаз. Грелка под свитером, которая ещё пять минут назад казалась горячей, теперь ощущалась как едва тёплый камень. «Господи, — подумал я, делая первый шаг по серому насту. — Куда я попал?» Не успел я сделать и двух шагов, как сзади раздался звук. Резкий металлический звон, перешедший в низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы. Он длился секунду, а затем так же внезапно оборвался, оставив после себя оглушительную тишину. Я резко обернулся, выхватив из кармана нож. На том месте, где я только что вышел из тумана, стоял Гараж. Чёрный, приземистый, с наглухо закрытыми воротами. Он выглядел здесь ещё более неуместным, чем в нашем лесу, но его присутствие странным образом успокаивало. — Ну, хоть путь назад не исчез, как в дешёвых ужастиках, — пробормотал я вслух, и мой голос прозвучал глухо, словно придавленный тяжёлым воздухом этого места. Я прошёл ещё несколько метров, оглядываясь. Пейзаж не менялся: чёрные деревья, серый снег, мёртвая луна. Нужно было избавиться от ноши. Опустившись на одно колено у корней скрюченной осины, я положил тушку крысы на снег и принялся рыть ямку руками. Даже сквозь плотную ткань штанов я почувствовал, как холод впивается в коленную чашечку, словно сотня невидимых игл. Руке в перчатке тоже стало зябко. «Интересно, — подумал я. — Харитон говорил, что снег здесь — это пепел. И что он жжётся». Любопытство — моя вечная беда — пересилило страх. Я стянул перчатку с правой руки и, помедлив, зачерпнул горсть серой субстанции. — А-а-а! — я зашипел сквозь стиснутые зубы. Это было не просто холодно. Это было больно. Снег не таял в руке, он впивался в кожу ледяным огнём. Казалось, я сунул ладонь в жидкий азот или схватился за оголенный провод под напряжением. Боль прострелила руку до самого плеча, выкручивая суставы. Раз, два, три... Я не выдержал и отшвырнул серую крошку, судорожно тряся рукой. Кожа на ладони мгновенно покраснела, а кончики пальцев побелели. Я тут же сунул руку в тёплый карман куртки, прижимая её к телу. — Ебать... — выдохнул я с чувством. — Не врал старик. Я стоял, покачиваясь, и ждал, пока вернётся чувствительность. Когда пальцы снова начали слушаться, я быстро натянул перчатку. Больше никаких экспериментов. Торопливо дорыл ямку — уже не снимая защиты, — положил туда маленькое, окоченевшее тельце и засыпал его серым пеплом. — Извини, — прошептал я могилке. — И спасибо за всё. Я выпрямился и огляделся. Гараж чернел в нескольких метрах позади, надёжный ориентир в этом хаосе. Но лес впереди был одинаковым — бесконечный лабиринт изломанных стволов. Заблудиться здесь было проще простого. «Надо метить путь», — решил я. Я достал костяной нож. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете. Я подошёл к ближайшей сосне, или тому, что здесь заменяло сосну, и с силой резанул по коре. Нож вошёл в дерево с трудом, словно в камень, но оставил глубокую, белую отметину. Она светилась в полумраке, как фосфор. Хорошо. — И куда теперь? — спросил я сам себя. Ради чистого, почти научного интереса я полез в карман куртки и вытащил дедушкин компас. Просто чтобы убедиться. Стрелка под стеклом вела себя как обезумевшая. Она вращалась волчком, не останавливаясь ни на секунду, как бы показывая направление на все стороны света, или, скорее, констатируя полное отсутствие полюсов. Изнанка не подчинялась нашим законам физики. — Зашибись, — произнес я, убирая бесполезный прибор. Настало время магии. Я расстегнул рюкзак и достал пакет со смесью, которую ждал дома. Пшено, соль, чёрный перец. Выглядело как специи для супа, но бабушкин дневник гласил, что это — компас для мира мёртвых. Жизнь, защита и боль. Зачерпнул горсть сыпучей массы. Рука в перчатке дрожала — то ли от мороза, который уже начал собирать под куртку, то ли от понимания, что пути назад больше нет. Размахнулся и подбросил смесь высоко вверх. Пшено и соль взлетели в тусклый, белёсый свет мёртвой луны. И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Вместо того, чтобы просто упасть обратно в серый снег, смесь зависла в воздухе. Мелкие крупинки закружились, как бы подхваченные невидимым микроторнадо. А затем ветер — тот самый густой, тяжёлый ветер Изнанки, пахнущий озоном и морозом — подхватил это облачко. Пшено и соль не рассыпались. Они вытянулись в тонкую, мерцающую в полумраке струйку и быстро понеслись в глубь леса, указывая чёткое направление. — Работает... — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не имеющие отношения к холоду. Предки не врали. Магия этого места была необходимой, осязаемой. — Ну Тоха, сбегаем в темпе вальса. — выпалил я, пытаясь храбриться. Я спрятал пакет обратно, поправил лямки рюкзака и, сжав в кармане рукоять костяного ножа, шагнул вслед за пыльным следом. Идти было тяжело. Снег-пепел засасывал ноги, воздух был настолько плотным, что каждый ждал ожидаемой перемены. Мороз не кусал, он методично, слой за слоем, вытягивал из меня тепло. Грелка на животе ещё грела, но я сомневался, что её хватит надолго. Лес вокруг жил своей странной, скрытой жизнью. Иногда мне казалось, что стволы деревьев неуловимо меняют положение, когда я отворачиваюсь. Ветви скрипели, издавая звуки, похожие на камни, а в тени то и дело происходило едва заметные движение. Я старался не думать о том, что это могло быть Спустя, наверное, пары минут, хотя время здесь ощущалось тягучим, как кисель, я снова зачерпнул смесь и подбросил ее. Струйка уверенно потянула меня правее, туда, где лес казался ещё более густым и тёмным. Я шёл и прокручивал в голове наш утренний разговор с Алисой. Её слова о Хозяине, о поводке, о гниющей плоти. «Она ему благодарна», — думал я, отгоняя ветку от лица. Вспомнил, как блеснули её глаза, когда она говорила о том, что Хозяин дал ей силу и «возможность». Какую возможность? За что именно она так отчаянно цепляется? Она явно утаила самую важную часть своей истории. «Она не хотела говорить, — размышлял я. — Значит, это что-то слишком больное. Что-то, что было до того, как Хозяин её "собрал". Но как бы она ни была благодарна Хозяину, я видел её слёзы. Я видел, как она страдает от своей природы. И я хочу дать ей выбор, даже если ради этого придётся разрушить её нынешнюю картину мира. Если я найду сердце Хозяина, если узнаю, как оборвать этот поводок... Это будет моим подарком ей. Доказательством того, что я не просто «щенок», а партнёр. Я шёл вперёд, методично оставляя белые шрамы на чёрных стволах. Лес не менялся — всё те же скрюченные деревья, всё тот же серый пепел под ногами. Но впереди, сквозь переплетение ветвей, маячило что-то странное. Сначала я принял это за облако. Какая-то серая, бесформенная масса, застилающая горизонт. Но она не двигалась, не меняла форму, не таяла. Она просто висела там, как занавес, отделяющий один кошмар от другого. Я заметил это пятно почти сразу, как вышел из Гаража, но мой мозг отказывался его анализировать, списывая на игру теней. Тропинка пошла вверх. Впереди показался холм, лысый, обдуваемый всеми ветрами Изнанки. «Отлично, — подумал я, ускоряя шаг. — С высоты будет виднее. Может, замечу что-то... кроме деревьев». Я перешёл на лёгкий бег, пытаясь взбежать по склону, но тут же пожалел об этом. С каждым шагом ноги наливались свинцом. Дыхание сбилось мгновенно. Лёгкие обожгло, словно я глотнул не воздуха, а жидкого свинца. Я остановился, уперевшись руками в колени, хватая ртом ледяную пустоту. Воздух здесь был другим. Тяжёлым, плотным, как вода на глубине. Он давил на грудь, забивал бронхи, не давая надышаться. Каждый вдох был борьбой. К тому же мороз, который, казалось, становился только злее с каждой минутой, сковывал грудную клетку, превращая рёбра в ледяную клетку. Отдышавшись и проклиная свою поспешность, я медленно пополз дальше. На вершине холма ветер был таким, что меня чуть не сдуло. Я пригнулся, щурясь от колючей пыли, и посмотрел вдаль. У меня перехватило дух. Лес был бесконечным. Чёрное море мёртвых деревьев простиралось во все стороны, насколько хватало глаз. Ни огней, ни просветов, ни намёка на край. Казалось, эта тайга не имеет границ, она заполняет собой всё мироздание. А потом я поднял голову и посмотрел на то серое пятно, что маячило впереди. И замер. Это было не облако. И не туман. Это была гора. Но не просто гора. Это была СТЕНА. Титанический каменный массив, вырастающий из леса и уходящий вертикально вверх. Она была настолько огромной, что мой мозг отказывался воспринимать её масштаб. Мне пришлось запрокинуть голову назад, до хруста в шее, чтобы попытаться найти вершину. Но вершины не было. Серый камень уходил ввысь, пронзал низкие тучи, пронзал черноту неба и исчезал где-то там, в бесконечности. Казалось, эта гора подпирает собой не небо, а само пространство, уходя прямо в космос, в другую галактику. Законы физики, перспектива, здравый смысл — всё это рассыпалось в прах перед лицом этого исполина. Я чувствовал себя муравьём, который впервые увидел небоскрёб. — Охренеть... — выдохнул я, и слово это показалось жалким писком перед лицом вечности. Я стоял и смотрел, не в силах оторваться. Эта гора была не просто частью ландшафта. Она была центром этого мира. Его осью. «Вот тебе и ориентир, — подумал я, когда первый шок немного отступил. — Мимо такой дуры не пройдёшь». Я опустил взгляд обратно на лес. В низине чернели кроны деревьев, сливаясь в сплошное непроглядное море. Куда идти дальше? Снова достал из кармана пакет с заветной смесью. Пальцы в перчатках слушались плохо, но я сумел зачерпнуть горсть пшена, соли и перца. Размахнувшись, я подбросил её в воздух. Как и в первый раз, смесь не упала. Она зависла в сером свете мёртвой луны, закружилась, а затем невидимый порыв местного, спёртого ветра ударил в неё. Зёрна и кристаллики соли вытянулись в мерцающую нить и устремились вниз, в долину, указывая направление, которое лежало чуть в стороне от прямой линии к гигантской горе. Я поправил рюкзак, чувствуя, как решимость снова наполняет меня, смешиваясь со страхом и восторгом первооткрывателя. — Ладно, — сказал я горе. — Я иду к тебе. И, стараясь не поскользнуться на пепельном насте, я начал спускаться с холма в чёрное море леса, следуя за мерцающей пылью. Спуск оказался сложнее подъёма. Тропинка петляла, норовя сбросить меня влево, где земля внезапно обрывалась, уходя вниз крутым, почти отвесным склоном. Дна не было видно — там, внизу, клубился серый туман. Я шёл осторожно, стараясь держаться подальше от края, то и дело поглядывая на чёрную пропасть. «Лишь бы не оступиться, — подумал я, цепляясь рукой за очередной чёрный ствол. — Упадешь туда — костей не соберёшь. Если здесь вообще есть дно». Вскоре спуск стал более пологим, тропа выровнялась, но обрыв никуда не делся, просто стал ниже, тянулся параллельным курсом, как верный, но опасный спутник. Я продолжал идти, оставляя белые зарубки на коре и всматриваясь в однообразный пейзаж, выискивая хоть что-то, что могло бы послужить зацепкой. И вскоре я это увидел. Впереди, возвышаясь над чащей, стояло дерево. Не просто дерево — гигант, настоящий исполин Изнанки. Огромный дуб, высотой с пятиэтажный дом. Его кора была черна, как обугленная кость, и покрыта глубокими, рваными трещинами. Из этих трещин медленно сочилось что-то густое, тёмно-красное, похожее на запёкшуюся кровь. Эта субстанция стекала по стволу тяжёлыми каплями, собираясь у подножия в мерзкие, не замерзающие на местном морозе лужицы. Мощные корни выпирали из серого пепла, переплетаясь и извиваясь, напоминая щупальца застывшего подземного чудовища, которое пыталось вырваться наружу. От дерева исходил удушливый запах ржавчины и гниения. Когда я подошёл вплотную, я понял свою ошибку. Это были не листья. Ветви гиганта были усеяны птицами. Вороны. Но не те обычные вороны, что каркают на помойках. Эти были огромными. Каждый размером с доброго индюка или крупную рысь. Их перья отливали не синевой, а матовой, поглощающей свет чернотой. Клювы — мощные, изогнутые, способные пробить череп с одного удара. Они сидели плотно, плечом к плечу, и молчали. Сотни пар глаз — умных, холодных, нечеловеческих — уставились на меня. В этом взгляде не было звериного любопытства. В нём было понимание. Злое, древнее понимание. Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. «Те самые, — пронеслось в голове. — Вестники. Те, кто знает путь». Я откашлялся, пытаясь прочистить пересохшее горло, и, собрав всю свою храбрость, произнёс: — Здравствуйте. Мой голос прозвучал жалко в этой тишине. Вороны резко, как по команде, переглянулись. Движение сотен голов создало волну шелеста, похожего на вздох леса. Это было жутко. — Я пришёл к вам с просьбой, — продолжил я, стараясь говорить твёрже. — Я хочу договориться. Один из воронов, сидящий на нижней ветке, склонил голову набок. — Мне нужно в центр этой тайги. К Сердцу. И тут они заговорили. Это не было похоже на человеческую речь. Звуки рождались в их горлах с хриплым карканьем, скрежетом и шипением, но складывались в слова. Они говорили не хором, а подхватывая фразы друг друга, создавая единый, непрерывный поток жуткого, многоголосного сознания.

— Пр-р-ришёл... — прокаркал один.

— ...договор-р-риться? — подхватил второй, сидящий выше.

—  Человек...— прошипел третий.

— ...тёплый...

—  ...живой...

—  Ты здесь...

— ...чужой! — выкрикнул крупный ворон с самой верхушки.

—  С мясом...

— ...мы не говор-р-рим! Их голоса вибрировали в воздухе, проникая прямо в мозг. Я вспомнил инструкцию из дневника. «С ними нужно говорить как зверь со зверем. На языке крови и инстинктов». Начал снимать рюкзак. Руки дрожали, но я заставил себя действовать чётко. Достал картонную маску зайца — ту самую, которую мне надел Хозяин. Маску, которая стала моим пропуском в их мир. И надел её. Щёлкнула резинка на затылке. Мир сквозь прорези в картоне сразу изменился. Он стал резче, контрастнее. Я почувствовал, как колотится моё сердце, но страх отступил на второй план, уступая место холодной, звериной концентрации. Я — Зайчик. Я — часть этого леса. — Я не просто человек! — выкрикнул я сквозь картон, стараясь вложить в голос всю свою звериную суть. — Я — Зайчик! Хозяин сам выбрал меня! Я часть Стаи! Вороны замерли на секунду, а потом дуб содрогнулся от их смеха. Это был не смех, а лавина карканья, скрежета и улюлюканья. — Зайчик?!

— Ха-ха-ха!

— Не смеши...

— ...мёртвых!

— Ты ещё...

— ...не Зайчик!

— Ты просто...

— ...ужин! — Заготовка!

— Фар-р-рш!

Часть из них начали спускаться с веток, планируя вниз тяжёлыми, черными тенями. Я увидел их глаза вблизи — в них не было ничего, кроме голодной злобы. — Твои зубы...

—...чисты!

— Ты кровью их...

— ...не окропил! В моей голове, гудящей от страха, мелькнула судорожная мысль. Они говорят об убийстве. О том, что я ещё никого не сожрал, не принёс жертву Хозяину, как это сделали Алиса, Волк и Медведь. Я для них — самозванец, напяливший маску.

— Пошёл...

— ...пр-р-рочь!

— Иначе...

— ...глаза...

— ...выклюем!

— А через дыры...

— ...мозг достанем! Один из них щёлкнул клювом прямо у моего лица. Это не угроза. Это обещание. Я начал медленно, шаг за шагом, отступать назад, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать стаю. Мои глаза лихорадочно метались от одного клюва к другому. Но воронам надоело ждать. Они сорвались с веток одновременно. Чёрная, бурлящая масса разделилась на два потока, обтекая дуб с обеих сторон, а затем слилась в один ревущий, каркающий клин, который ринулся прямо на меня. Это была лавина из перьев и бритвенно-острых клювов. Я развернулся и рванул. Не оглядываясь, не разбирая дороги, я побежал обратно, к спасительному холму. Бежал, чувствуя, как хлопанье огромных крыльев за спиной становится всё громче, превращаясь в единый, оглушающий гул. Взлетая на холм, чувствовал, как горят легкие. Ноги вязли в сером пепле, но страх подливал масла в огонь, заставляя двигаться на пределе. Сзади, из-за пелены тумана, доносились хлопанье крыльев и издевательский смех, но они становились всё тише. Наконец, они стихли совсем. Остановившись на вершине, упёр руки в колени, пытаясь восстановить дыхание. Обернулся. Пусто. Чёрный лес стоял неподвижно, вороны отстали. «Оторвался», — пронеслось в голове. Я выпрямился, вытирая пот со лба. Мозг лихорадочно переваривал случившееся. «Твои зубы чисты. Ты не окропил их кровью». Эти слова жгли не хуже мороза. Получается, я всё это время обманывал себя. Я думал, что стал частью Стаи, что маски достаточно. Но это был лишь аванс. Предварительная ласка, как кость, брошенная собаке перед тем, как посадить её на цепь. Я был лишь кандидатом. Заготовкой. А чтобы стать настоящим... чтобы вороны признали меня и показали путь к Сердцу... — Я должен убить, — прошептал я. — Убить и съесть. Холод пробрал меня до костей, и это был не местный мороз. Рогатый всё продумал. Его ловушка была идеальной. Чтобы победить его, я должен стать им. Я должен совершить то самое преступление, за которое ненавижу Стаю. И самое страшное... самое страшное было не в самом факте убийства. А в том, что будет потом. Алиса говорила, что поедание человечины меняет разум. Что, если я сделаю это ради высокой цели, а потом... передумаю? Что, если вкус крови мне понравится, и я останусь с ними навсегда, забыв про Олю, про родителей, про свою человечность? Этот выбор был невыносим. Он ломал меня пополам. Сатана... Я потёр замерзшие руки, чувствуя, как под кожей пульсирует отчаяние. План с разведкой провалился. Я зашёл в тупик. Вороны не примут меня без жертвы. А жертва, которую они требуют, — это не просто убийство. Это превращение в монстра. Я стоял на ледяном ветру и понимал, что не могу этого сделать. Пока не могу. «Нужно домой, — решил я, с трудом отрывая взгляд от зловещего дуба. — В тепло. Мне нужно рассказать всё Алисе». Теперь это казалось единственно правильным решением. Признаться. Сказать: «Я нарушил твоё слово. Я пришёл сюда». Да, она будет в ярости. Она может проклясть меня, может уйти, хлопнув дверью, может даже ударить. Я должен объяснить ей, почему я это сделал. Не из любопытства, и не из глупости. И развернувшись пошёл обратно, вниз с холма, туда, где чернел спасительный куб Гаража. Спускаться было легче, и вскоре я уже видел знакомые очертания. Но что-то было не так. Возле той самой скрюченной осины, где я полчаса назад закопал крысу, зияла яма. Огромная, разрытая, словно взрывом. Размером с хорошую собачью будку. Земля и серый снег были разбросаны вокруг веером. «Могилка... — понял я, и холодный пот пробил меня даже сквозь свитер. — Это та самая крысиная могилка. Но кто её разрыл? И зачем она... такая большая?» И тут я увидел. Из-за деревьев, тяжело переваливаясь, вышло Нечто. Сначала я подумал, что это искажённая тень. Но тень обрела плоть. Это была та самая крыса. Моя крыса. Но она выросла. Она стала огромной, размером с алабая или телёнка. Её тело раздулось, посерело, покрылось язвами. Её лапки — те самые, которые я связал бечёвкой — так и остались прижатыми к телу, маленькими и бесполезными, перетянутыми верёвкой, которая теперь врезалась в разбухшую плоть. Но она шла не на них. Тварь двигалась пузом кверху, выгнувшись дугой, как одержимая. Из её вспученного, разорванного живота свисали петли толстых, сизых кишок. Они извивались, сокращались и... перебирали по земле. Кишки стали её лапами, влажно чавкая по мёрзлому пеплу. Её морда вытянулась, деформировалась, став похожей на пасть аллигатора, усеянную кривыми, растущими в несколько рядов зубами. Но на самом конце этой кошмарной челюсти торчали длинные, желтые крысиные резцы. Там, где должны были быть глаза, зияли огромные, бездонные впадины. И они не были пустыми. Внутри них копошилась, моргая вразнобой, масса плотно прилегающих друг к другу глазных яблок — человеческих, звериных, птичьих. Сотни зрачков впились в меня. Тварь выползла на тропинку, преграждая мне путь к Гаражу. Я замер, парализованный ужасом. Мозг отказывался обрабатывать эту картину. Это было нарушение всех законов мироздания, оживший бред воспалённого разума. Монстр открыл свою вывернутую пасть. И взвизгнул. Это не был писк грызуна. Это был звук, который не могло издать ни одно живое существо. Синтетический, пронзительный вой, похожий на скрежет металла по стеклу, усиленный в сотни раз. Он ударил по перепонкам, заставив меня схватиться за уши. Этот звук сорвал с меня оцепенение. Инстинкт выживания, спавший до этого момента, взревел сиреной. Оружие. Я судорожно рванул молнию куртки, полез за пазуху, где, под свитером, прятал пистолет. Пальцы дрожали, путаясь в ткани. Тварь, перебирая своими омерзительными внутренностями, ринулась ко мне. Она двигалась неестественно быстро, оставляя за собой мокрый, зловонный след. Я выхватил тяжелый ПМ. Большой палец нащупал предохранитель, сдвинул его вниз. Левая рука, забыв про боль, легла на затворную раму и с лязгом дослала патрон в патронник. Руки тряслись, мушка ходила ходуном. Я вскинул пистолет и нажал на спуск. БАХ! Вспышка осветила серый лес. Выстрел оглушил меня. Пуля ударила тварь в плечо. Оттуда брызнула чёрная, густая жижа. Но монстр даже не сбавил ход. БАХ! Второе попадание, куда-то в район груди. Ещё один фонтан черноты. БАХ! Третья пуля вошла прямо в ту массу глаз, что заменяла ей лицо. Несколько глазных яблок лопнули, разлетевшись слизью. Тварь пошатнулась. Её движение замедлилось, она мотнула своей чудовищной головой, словно пытаясь стряхнуть назойливую муху, и остановилась, издав низкий, булькающий рык. Я стоял, оглушенный собственными выстрелами, сжимая в руках пистолет, и понимал страшную вещь. Ей плевать. Обычное оружие её не убьёт. Я мог бы всадить в неё всю обойму, и она бы просто стала чуть более дырявой. Харитон был прав. Свинец не берёт существ Изнанки. А мой костяной нож против этой горы плоти — всё равно что зубочистка. Выход был только один. Я развернулся и побежал. Не к Гаражу, путь к которому был отрезан, а обратно, вверх по склону. Туда, к холму. К бесконечному лесу. Я бежал, слыша за спиной, как тварь, оправившись от шока, снова зашлёпала своими кишками по снегу, набирая скорость. И в этот раз она не собиралась останавливаться. И бежал, задыхаясь, вдыхая ледяной пепел, который резал лёгкие, как битое стекло. Склон холма казался бесконечным, а мышцы горели от напряжения. Чавк. Чавк. Чавк. Звук её внутренностей, бьющихся о мёрзлую землю, становился всё громче. Она нагоняла. Моя жертва, ставшая моим палачом. Не выбирая дорогу. Просто рвался вверх, цепляясь руками за голые корни и скользкие камни, пока, наконец, не вывалился на вершину холма. Всё. Сил больше не было. Ноги подкосились, и я упал на колени, судорожно хватая ртом мёртвый воздух Изнанки. Я оглянулся. Тварь выползала на вершину. Из её развороченной пулями морды сочилась чернота, сотни глаз бешено вращались, фиксируя цель. Вариантов не оставалось. Бежать некуда. Засунул бесполезный пистолет за пояс и выхватил костяной нож. Его рукоять, обмотанная старой кожей, приятно легла в ладонь, отдавая слабым, пульсирующим теплом. Харитон говорил, что это оружие пропитано ритуалами. Что оно жжёт местную нечисть. Пришло время проверить. И встал в стойку, выставив лезвие перед собой. Монстр остановился в паре метров от меня. Его вывернутая челюсть клацнула, издав тот самый мерзкий, синтетический визг. А затем тварь сжалась, как гигантская пружина, и прыгнула. Гора смердящей плоти летела прямо на меня. Я не стал уворачиваться — не успел бы. Я сгруппировался, прижал локоть к боку и направил костяной клинок прямо в центр её раздутой, бледной груди, туда, где по моей логике должно было биться сердце. Удар был страшной силы. Тварь рухнула прямо на меня. Лезвие ножа вошло в её плоть с тошнотворным хрустом, пробив рёбра. Я почувствовал, как моя рука по самое запястье погружается в ледяную, чёрную слизь. Монстр издал истошный, захлёбывающийся вопль. Нож действительно жёг её — я видел, как вокруг раны плоть начинает дымиться и чернеть, словно от кислоты. Но инерция её прыжка была слишком велика. Она сбила меня с ног. Мы сцепились в смертельном клубке и полетели вниз, по другую сторону холма. Мир завертелся. Небо, серый снег, чёрные стволы, оскаленная пасть монстра — всё смешалось в калейдоскоп боли и ужаса. Мы катились по крутому склону, ударяясь о камни и корни. Я пытался закрыть голову руками, оттолкнуть от себя извивающиеся кишки твари, но она навалилась всем весом, вдавливая меня в наст. И вдруг земля под нами исчезла. Я понял, что мы падаем. Это был тот самый обрыв, вдоль которого я шёл раньше. Пропасть. Я инстинктивно раскинул руки в стороны, пытаясь зацепиться хоть за что-то, остановить падение. Пальцы в перчатках отчаянно скребли по отвесной стене, но скользили по промороженному снегу и голому камню. «Конец», — мелькнула отстранённая мысль. Мы летели во тьму. Но падение не было свободным. Отвесная стена обрыва оказалась не гладкой. Мы бились о выступающие снежные карнизы, цеплялись за торчащие из камня сухие корни. Эти удары выбивали дух, ломали синяки, но они же и замедляли наше падение, превращая смертельный полёт в жёсткий спуск. Последний, самый сильный удар швырнул меня в сторону, оторвав от монстра. Я рухнул на что-то твёрдое и потерял сознание.

***

Очнулся я от того, что мне в лицо сыпалась ледяная крошка. Всё тело ныло так, словно меня пропустили через ту самую мясорубку из Гаража. В ушах звенело, во рту стоял вкус крови. Я лежал на спине, глядя в чёрное, беззвёздное небо, перечёркнутое краем обрыва, с которого мы сорвались. «Живой?» — спросил я себя. Я медленно, боясь самого худшего, начал шевелить пальцами рук. Работают. Попробовал пошевелить ногами. Тоже. Опираясь на локти, я со стоном сел. Ощупал ребра, покрутил шеей. Больно до искр из глаз, но, кажется, ничего не сломано. Синяки, ссадины, возможно, пара трещин, но кости целы. Сугробы и корни внизу смягчили удар. — Слава тебе господи... — выдохнул я, и облачко пара вырвалось изо рта. И тут же я услышал звук. Слабый, влажный скулёж. Я резко повернул голову. В нескольких метрах от меня, полузасыпанная снегом, лежала тварь. Она была жива. Точнее, полужива. Она уже не могла ползти. Её чудовищная морда бессильно лежала на насте, а из груди, пульсируя тёмным светом, торчала рукоять моего костяного ножа. Нож работал. Место вокруг раны светилось изнутри каким-то больным, зеленоватым светом, словно там тлел радиоактивный уголь. Плоть монстра шипела и плавилась, источая струйки едкого дыма. Ей было больно. Это было не физическое ранение, это было разрушение её сути. Её многочисленные глаза медленно моргали, уставившись на меня. В них больше не было агрессии. Только агония. Я сидел и смотрел на неё, чувствуя, как меня колотит крупная дрожь. Она была моей жертвой. Я сам принёс её на порог. Я сам связал её. А теперь она мучилась из-за меня. Я вспомнил Игоря, который вырезал из дерева лисичек. Вспомнил Олю. Вспомнил Алису. «Я должен это закончить, — понял я. — Нельзя оставлять это так». Я заставил себя подняться. Ноги дрожали, но держали. Я подошёл к изломанному телу монстра. Оно попыталось зарычать, но из глотки вырвался лишь жалкий сип. — Прости, — сказал я тихо. Я схватился обеими руками за рукоять костяного ножа, торчащего из её груди, и, собрав всю свою волю, навалился на него всем весом, вгоняя лезвие по самую рукоять, прямо в то место, где должно было быть сердце. Крыса дёрнулась под моими руками. Из её пасти вырвался сдавленный писк, похожий на свист сдувающегося шарика. Её скрюченные лапки и извивающиеся кишки-щупальца судорожно сжались, царапнув снег в последний раз. Свет в её многочисленных глазах моргнул и погас, превратив их в мутные, серые стекляшки. Она затихла. Шипение плоти прекратилось. Монстр, рождённый Изнанкой из моей маленькой жертвы, был мёртв. Я сидел над ней на коленях, тяжело дыша. Минута тянулась за минутой, пока адреналин медленно уступал место ледяной реальности. Я убил. Своими руками. Пусть и монстра, но я почувствовал, как нож входит в плоть, как обрывается жизнь под моими руками. Это было грязное, тяжелое чувство, которое не смыть никаким снегом. Я уперся ботинком в бок твари и с силой выдернул костяной нож. Лезвие было чистым — ни капли чёрной крови, словно кость впитала её всю. Убрав нож за пояс, я огляделся, оценивая свое положение. Я стоял на узкой полке у подножия отвесной скалы. Вверх уходила гладкая, заснеженная стена, покрытая ледяной коркой и редкими, сухими корнями. Подняться по ней обратно, туда, где остался Гараж, было физически невозможно. Слишком высоко, слишком круто. — Отлично, — прошептал я, и мой голос потерялся в сером пространстве. — Просто супер. Назад дороги нет. Придётся идти вдоль скалы, искать более пологий подъем или обходной путь. Я встал, отряхнул колени от серого пепла и, выбрав направление наугад, двинулся вперёд, стараясь держаться поближе к каменной стене.

***

Холод. Он навалился на меня с новой силой, словно до этого просто ждал, пока я перестану бегать и драться. Мороз пробирался под куртку, игнорируя толстый свитер. Грелка на животе давно остыла, превратившись в бесполезный кусок резины. Мои зубы начали выбивать частую дробь. Ноги с каждым шагом становились всё тяжелее, словно я шёл по дну океана. Я остановился, стянул рюкзак заледеневшими пальцами и достал термос. Открутил крышку. Оттуда вырвалось облачко пара — чай Ромки всё ещё был горячим. Сделал глоток. Сладкий, крепкий кипяток обжёг горло, скатился в желудок огненным шаром. Стало немного легче. И пошёл дальше, прихлебывая чай прямо на ходу. «Только бы выжить, — билась в голове единственная мысль, ритмичная, как шаги. — Только бы выбраться отсюда». Всё остальное — угрозы Стаи, страх перед Хозяином, гнев Алисы за то, что я ослушался её прямого запрета — всё это сейчас казалось таким далёким и мелким. Пусть Алиса кричит, пусть кусается, пусть даже наденет свою самую страшную маску. Сейчас я бы всё отдал, чтобы увидеть её рыжую шубку и услышать звонкий, насмешливый голос. Я больше не боялся её гнева. Я боялся только этой серой, мёртвой бесконечности. Я шёл уже около получаса. Скала справа тянулась непрерывной, монолитной стеной, не давая ни единого шанса на подъём. Термос опустел. Я вытряхнул последние капли на язык и сунул его обратно в рюкзак. И тут я услышал это. Слева, со стороны густых зарослей чёрных, скрюченных деревьев, донёсся звук. Я остановился, затаив дыхание. Ветер стих, и звук стал чётче. — Анто-о-он... Это был голос. И он казался до боли знакомым. — Анто-о-он... Голос приближался. Мягкий, девичий, с лёгкой хрипотцой. Алиса. Сердце радостно ёкнуло. Она здесь! Она нашла меня! Как-то умудрилась почувствовать, что я в беде, и пришла на помощь. Я открыл рот, чтобы крикнуть: «Я здесь!», чтобы побежать на голос, продираясь сквозь кусты... И замер. Что-то было не так. Холодная, липкая мысль, как змея, проскользнула в мозг. А с чего бы ей здесь быть? Она не знала о моём плане. Она просила, умоляла меня не соваться сюда. Если бы она пошла следом, она бы догнала меня ещё в лесу, до Гаража. Как она могла найти меня здесь, в Изнанке, внизу обрыва, о котором даже я сам не знал? — Анто-о-он... Иди сюда... Я вслушался в интонацию. И понял, что меня смутило. Голос был её, но... он был пустым. В нём не было ни тревоги, ни радости, ни того привычного, ехидного лукавства. Он звучал ровно, монотонно, как заезженная пластинка на старом магнитофоне. — Анто-о-он... Помоги мне... Меня прошиб холодный пот, который был страшнее местного мороза. Я вспомнил. Вспомнил тот вечер в лесу, когда я впервые увидел Чёрный Гараж. Тогда я тоже слышал голос. Голос своего отца, который звал меня из темноты. Я откликнулся, как послушный щенок, и едва не угодил в лапы Хозяина. Это была ловушка. Приманка. Имитация. Изнанка прощупывала мой разум, вытаскивая оттуда самый желанный звук, чтобы заставить меня сойти с тропы. «Нет, — подумал я, сжимая в кармане рукоять ножа. — Второй раз я на эти грабли не наступлю». — Анто-о-он... Я здесь... Голос становился всё ближе, прямо за кустами. Я уже слышал хруст наста под чьими-то тяжёлыми шагами. И эти шаги точно не принадлежали лёгкой, грациозной лисице. Паника, острая и первобытная, ударила в голову. Я сорвался с места. Я пошёл быстрым шагом, стараясь не бежать, чтобы не выдать свой страх, но с каждой секундой ускорялся. — Анто-о-он... Куда ты? Голос за спиной не отставал. Он становился настойчивее, громче. И в нём начали пробиваться другие нотки — булькающие, дребезжащие. Пленка заедала. Я перешёл на бег. Плевать на усталость, плевать на обмороженные лёгкие. Я бежал вдоль скалы, спотыкаясь о корни, не оглядываясь. Я знал, что если обернусь и увижу то, что зовёт меня её голосом — я просто сойду с ума. — АНТОН! Это был уже не голос Алисы. Это был рёв, в котором слились сотни чужих голосов, скрежет металла и вой ветра. Я бежал так, как никогда в жизни. Бежал, пока рёв не начал стихать, пока он не превратился в далёкое эхо, а потом и вовсе не растворился в серой тишине Изнанки. Оторвался. Остановившись, я привалился спиной к скале, сполз по ней на снег и закрыл лицо руками, пытаясь унять бешеный стук сердца. Это место не просто убивает. Оно сводит с ума. И я был здесь совсем один. Холод снова пробил меня, заставляя встать. Он уже не просто обжигал кожу — он вгрызался в мышцы, сковывал суставы. Я шёл и шёл, стуча зубами так громко, что этот звук, казалось, отдавался эхом от скалы. Дрожь била всё сильнее, превращаясь в неуправляемые конвульсии. Ноги я уже почти не чувствовал. Они превратились в деревянные ходули, которые я механически переставлял, просто чтобы не упасть. «Нужно согреться, — билась паническая мысль. — Иначе конец». Остановившись, сбросил рюкзак и окоченевшими пальцами достал спички, берестяные щепки и те несколько сухих берёзовых деревяшек, что прихватил из сарая. Этого хватит, чтобы развести огонь и поддержать его пару минут, но чтобы согреться по-настоящему, нужно больше топлива. Убрал всё обратно в карманы и огляделся. Чуть поодаль, в глубине чащи, чернело поваленное, скрюченное дерево. Оно выглядело старым и мёртвым. Должно быть сухим. Я направился к нему, спотыкаясь о скрытые под пеплом корни. Подошёл, потрогал кору. Она была жёсткой, как камень, но вроде бы сухой. Достав из рюкзака топорик, я замахнулся. Руки предательски дрожали, топор ходил ходуном, но я изо всех сил пытался бить ровно. Лезвие со звоном впилось в чёрную древесину. Она поддавалась с трудом, словно я рубил морёный дуб или пластик, но отчаяние придавало сил. Кое-как нарубив горсть щепок и небольших поленьев, я сложил их в кучу у скалы, подальше от ветра. Снова достал бересту и берёзовые деревяшки из дома. Чиркнул спичкой. Огонёк, маленький и робкий, лизнул бересту. Она весело затрещала, щепки занялись, перекидывая пламя на домашние дрова. Огонь разгорелся. Я протянул к нему почерневшие руки, чувствуя, как благословенное тепло начинает покалывать кожу. Это было спасение. Теперь нужно подкинуть местную древесину, чтобы костёр не погас. Я взял несколько расколотых чёрных поленьев — чёрт знает, что это за дерево вообще такое — и осторожно положил их поверх весело горящей берёзы. И стал ждать. Но чёрная древесина не разгоралась. Пламя лизало её, обволакивало, но она лишь едва заметно тлела по краям, испуская густой, вонючий дым, пахнущий серой и гнилью. Она не давала жара, она словно высасывала его из моего маленького костерка. Я начал злиться. Страх замёрзнуть насмерть перерастал в отчаянную ярость. — Ну давай, твою мать! — зашипел я сквозь зубы, нависая над огнём. — Загорайся! Я дул на тлеющие угли, махал руками, пытаясь раздуть пламя, рискуя обжечь лицо. Но всё было тщетно. Чёрные дрова оставались мёртвыми, а моя домашняя берёза, отдав всё своё тепло, начала стремительно догорать, превращаясь в серый пепел. Костёр умирал на моих глазах. А вместе с ним умирала и надежда. Я понял, что проиграл. Изнанка не отдаст мне своё тепло. В голову влетела холодная и ясная мысль: «Я здесь умру» От бессилия и первобытного ужаса я схватил топор и со всего маху всадил его в проклятое чёрное полено. — БЛЯДЬ!!! — заорал я во всю глотку. Мой крик, полный боли и отчаяния, разорвал местную, ватную тишину. Он отразился от отвесной скалы, усиленный многократно, и полетел в чащу, как сигнал бедствия. Или как призыв к ужину. Я замер, тяжело дыша, осознав, какую глупость только что совершил. Тишина вернулась, но она уже не была пустой. Где-то вдалеке, из глубины чёрного леса, мне ответили. Это был не вой и не рёв. Это был топот. Быстрый, тяжёлый, ритмичный стук, похожий на барабанную дробь огромного сердца. Я замер, напрягая зрение. Через пару секунд топот стал отчётливее. Он нарастал с пугающей скоростью. Земля под ногами начала мелко вибрировать. Что-то огромное неслось ко мне сквозь чащу, ломая сухие ветки, не скрываясь, напролом. Паника, липкая и всепоглощающая, парализовала меня. Я не знал, что делать. Пистолет? Бесполезен. Нож? Смешно. Бежать? Куда? В лес, где меня легко загонят в тупик? Или вдоль скалы, где негде спрятаться? Шаги были уже совсем рядом. За ближайшим рядом деревьев. Я видел, как качаются стволы от ударов массивного тела. Я сжал кулаки, готовясь сорваться с места и бежать в чащу, надеясь лишь на то, что смогу петлять быстрее этой твари. И вдруг топот прекратился. Резко. Как обрезало. Я замер, вслушиваясь в звенящую тишину. Ни хруста, ни дыхания. Ничего. Словно многотонный монстр просто испарился в воздухе в десяти метрах от меня. «Ушёл? — мелькнула робкая, глупая надежда. — Потерял след?» БА-БАХ! Грохот раздался не из леса. Он обрушился на меня сверху и сзади, со стороны отвесной скалы. Удар был такой силы, что звуковая волна ударила по ушам, словно молотом. Барабанные перепонки взорвались болью, мир перед глазами кувыркнулся, и я, потеряв равновесие, рухнул навзничь в серый пепел. В голове звенело. Перед глазами плыли цветные круги. Я лежал на животе, чувствуя, как мелко дрожит земля. Тварь не ушла. Она была у меня за спиной. Преодолевая тошноту и первобытный ужас, я заставил себя перевернуться на спину и медленно, очень медленно поднять голову. И я увидел Её. Существо возвышалось надо мной, заслоняя луну. Ростом не меньше шести метров, оно казалось высеченным из самого ночного мрака. Её тело было вытянутым, неестественно гибким, словно собранным из тысяч чёрных, глянцевых пластин хитина и шерсти, которые наслаивались друг на друга, образуя непробиваемую броню. Верхнюю половину туловища покрывали огромные, изломанные отростки, похожие на лапы колоссального паука или сколопендры — они шевелились, ощупывая морозный воздух. Но больше всего пугала голова. Это был череп, покрытый едва заметной кожей и мехом, но не человеческий и не звериный. Сплюснутый, с острыми, хищными скулами и огромными ушами-локаторами, стоящими торчком. В глубоких провалах глазниц горели два ослепительно-белых, бездонных прожектора, лишенных зрачков. Пасть была приоткрыта, обнажая ряды загнутых внутрь, прозрачных, как стекло, клыков. Она не рычала. Она просто смотрела на меня. От неё не пахло гнилью. Не разило запекшейся кровью, сырой могилой или железом, как от тех тварей в гараже. От неё исходил запах... озона. Запах грозы и мороза. Чистый, режущий обоняние холод. Она медленно, с грацией богомола, опустила свою кошмарную морду ко мне. Белые прожектора ослепили, заставляя зажмуриться. Я понял, что это конец. Сопротивляться такому — всё равно что пытаться остановить товарный поезд голыми руками. Всё, что мне оставалось, это принять неизбежное. Я тяжело выдохнул, глядя прямо в эти белые огни, и сказал: — Ёб твою мать... И вдруг из пасти существа, из-за этих стеклянных клыков, вырвался звук. Глубокий, вибрирующий, скрежещущий, похожий на стон рвущегося металла, но в нём была абсолютно человеческая интонация. Злость. И паника. — Анн-т-т-то-о-он... Я оторопел. Сердце, готовое остановиться, забилось с удвоенной силой. Присмотрелся сквозь слёзы от яркого света. Присмотрелся к изгибу этой жуткой челюсти, к форме ушей, к тому, как нервно подрагивал длинный, суставчатый хвост за её спиной. Это были лисьи очертания. Искажённые, доведённые до гротеска, хтонические, но лисьи. — Алиса? — выдохнул я, не веря собственным глазам. — Это... ты? Существо отшатнулось, словно мои слова ударили её. Её паучьи лапы судорожно сжались, царапая скалу. Белые глаза вспыхнули ещё ярче. Из её глотки вырвался низкий, вибрирующий рык, который резонировал у меня в груди. — КАКОГО... ЧЁРТА... ТЫ... ТУТ... ДЕЛАЕШЬ?! — проревела она, и этот рёв обрушил с ближайших деревьев остатки пепла. Её рёв прокатился по оврагу, отразившись от каменной стены. Я вжался в снег, чувствуя, как от звуковых волн дрожат внутренности. Не дожидаясь ответа, Алиса перевела взгляд своих горящих глаз на мой жалкий, тлеющий костерок. Огромная, покрытая чёрным хитином лапа взметнулась и с небрежной силой ударила по углям. Сноп искр взлетел в воздух, и огонь мгновенно погас, раздавленный в серый пепел. — Эй! — я дёрнулся, чувствуя, как мороз тут же впивается в кожу с удвоенной силой. — Зачем?! Я же замерзаю! Это был... — ЗАТКНИСЬ! — рыкнула она так, что у меня заложило уши. Она резко выпрямилась, её паучьи конечности на спине нервно задергались. Огромные уши-локаторы встали торчком, поворачиваясь из стороны в сторону, сканируя мёртвую тишину. Мандибулы у пасти тревожно защелкали. — Твой огонь здесь... не греет, — проскрежетала она, не опуская головы, её голос вибрировал от сдерживаемой паники. — Он только... слепит тебя. И работает как маяк. Для Них. Я сглотнул. Вспомнилась та тварь, с которой я кувыркался со скалы. Алиса замерла. Её ноздри — две тёмные щели на морде — судорожно втянули воздух. — Идут... — выдохнула она, и в её голосе я услышал то, чего меньше всего ожидал — страх. — Учуяли. Кровь и дым. Она резко, с хрустом суставов, повернула свою чудовищную голову ко мне. Её пасть, полная прозрачных, как битое стекло, клыков, начала угрожающе раскрываться. Я инстинктивно вжался, закрывая лицо руками, уверенный, что сейчас она в ярости откусит мне голову за то, что я нарушил все её запреты. Но вместо удара я почувствовал, как что-то твёрдое, горячее и влажное сомкнулось на воротнике моей куртки вместе с толстым свитером. Она не укусила. Она схватила меня за шкирку. Рывок был такой силы, что у меня хрустнула шея. Мои ноги оторвались от земли, и я повис в воздухе, как нашкодивший, беспомощный щенок в зубах матери-волчицы. — Дер-р-ржись, — прорычала она сквозь стиснутые зубы. И она рванула с места. Это был не бег. Это был полёт над бездной. Меня мотало из стороны в сторону. Куртка трещала, врезаясь в горло, но хватка Алисы была безупречной — клыки плотно сжимали ткань, не касаясь моей кожи. Я висел в метре над землей, болтаясь, как тряпичная кукла. Подо мной смазанной серой полосой проносился пепельный снег, камни и поваленные стволы. Чувствовал себя идиотом. Дураком, который полез в трансформаторную будку и теперь его тащит за шиворот злой монтёр. Хотел доказать ей, что я партнёр, что я сильный, а в итоге... В итоге… снова стал обузой. Щенком, которого нужно спасать от его же глупости. Но сквозь этот стыд пробивалось жгучее, пульсирующее облегчение. Спасён… Она здесь. Я поднял глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Это было захватывающее зрелище. Алиса не бежала на двух ногах — её тело вытянулось, она двигалась на четырёх основных конечностях, отталкиваясь от земли с мощью отбойного молотка. Паучьи лапы на её спине помогали маневрировать, цепляясь за стволы деревьев на крутых поворотах, позволяя ей менять направление под невозможными углами, не сбавляя скорости. Её мышцы под хитиновой бронёй ходили ходуном. Каждый её прыжок покрывал десяток метров. Она летела сквозь мёртвый лес, как тёмная торпеда. Мне в лицо било её дыхание. Странно, но в этой хтонической, жуткой форме от неё больше не пахло гнилью и смертью. Запах разложения исчез, словно она очистилась. Вместо этого меня обдавало жаром доменной печи, пахнущим озоном, грозой и тем самым, едва уловимым терпким ароматом хвои и цитрусов, который я помнил. Её дыхание согревало меня. Горячий пар вырывался из её пасти ритмичными клубами, оседая инеем на моих очках, но не давая морозу Изнанки окончательно сковать моё тело. Она постоянно крутила головой, не сбавляя бешеного темпа. Её белые, без зрачковые глаза-прожектора прорезали тьму, выхватывая из сумерек искривлённые стволы. Огромные уши нервно подёргивались, ловя каждый шорох позади нас. Она принюхивалась на бегу, раздувая ноздри, анализируя мёртвый воздух. Её голова, похожая на наконечник копья, постоянно находилась в движении. Левое ухо ловило звуки позади, правое сканировало пространство впереди. Белые глаза вспыхивали ярче, когда она замечала препятствие, и чуть тускнели, когда впереди расстилалась ровная пустошь. Она бежала дальше. Лес вокруг нас сливался в сплошной серый тоннель. Я слышал, как меняется её дыхание. Сначала ровное и мощное, теперь оно сбивалось на хрип. Из её горла то и дело вырывалось низкое, натужное рычание — не от злости, а от чудовищного физического напряжения. Слюна, густая и горячая, срывалась с её клыков и падала на мой рукав, тут же застывая ледяной коркой. Она была сильна, но Изнанка вытягивала силы даже из таких, как она. Я чувствовал, как её челюсти, сжимающие мою куртку, периодически подрагивают. Паучьи лапы на спине работали как поршни, помогая отталкиваться от деревьев, но их движения стали менее плавными. А мне становилось всё хуже. Её горячее дыхание было лишь каплей тепла в океане абсолютного, космического холода. Встречный ветер, создаваемый её бешеным бегом, прошивал мою куртку, свитер и грелку насквозь. Мороз Изнанки не просто остужал — он парализовывал. Я перестал чувствовать ноги ниже колен. Пальцы на руках скрючились и застыли. Губы онемели. Меня трясло так крупно, что я слышал, как лязгают мои зубы, перекрывая даже хруст наста под её лапами. — А-Алис-с-са... — прохрипел я, с трудом выдавливая слова из непослушных губ. — Мне... мне хол-л-лодно. Я за-замерз-заю... Её ухо резко дернулось. Белый глаз скосил вниз, на меня. Она не могла ответить связно — её пасть была занята моей шкиркой. Из её горла вырвался странный, скрежещущий звук. Сначала я не понял, что это, но потом различил слова, выдавленные сквозь стиснутые клыки: — З-з-знаю... тер-р-рпи... Вместо того чтобы остановиться, она сделала нечто невообразимое. Она ускорилась. Её хрип превратился в сплошной, натужный сип. Мышцы под хитиновыми пластинами вздулись буграми. Она начала прыгать. Это были уже не просто скачки — это были полеты. Она отталкивалась от земли с такой силой, что оставляла за собой кратеры в пепле. Мы взлетали на пять, десять метров в воздух, проносясь над чёрными кронами деревьев, и с глухим ударом приземлялись, чтобы тут же оттолкнуться снова. Каждое приземление отдавалось болью в моём позвоночнике, но мне было всё равно. Сознание начало мутнеть. Холод забирался в самую сердцевину, гася последние искры жизни. Прыжок. Полет. Удар. Снова прыжок. Её дыхание стало прерывистым, обжигающим. Пар валил от её тела, как от перегретого парового котла. И вдруг, после очередного затяжного прыжка, она начала замедляться. Она не тормозила резко. Она плавно гасила скорость, переходя с галопа на тяжелый, хромающий шаг. Алиса остановилась. Её уши встали торчком. Она прислушалась к чему-то в темноте, а затем медленно, бережно разжала челюсти. Я рухнул в снег, как куль с картошкой. Ноги не держали, я просто свалился на бок, чувствуя, как пепел обжигает щёку. — Вст-т-тавай... — проскрежетала она надо мной, тяжело дыша. Её голос дрожал от напряжения. — Не... с-с-спи. Я заставил себя приоткрыть глаза и, опираясь на непослушные, негнущиеся руки, кое-как привстал. Мир вокруг качался и плыл серыми пятнами. Прямо передо мной, у подножия огромного, вывернутого с корнем чёрного дерева, Алиса начала копать. Это было зрелище, от которого перехватывало остатки дыхания. Она не просто рыла землю — она её уничтожала. Её гигантские передние лапы с лезвиями когтей вонзались в мёрзлый грунт, как ковши экскаватора, пробивая слой окаменевшей породы и пепла. ХРЯСЬ! ХРЯСЬ! Звук разрываемой земли был впечатляющим, почти оглушительным. Комья мёрзлой грязи, куски льда и камни летели во все стороны, с глухим стуком ударяясь о стволы соседних деревьев. Алиса хрипела. С каждым взмахом её могучих лап из пасти вырывались тяжёлые, натужные вздохи, переходящие в рычание. Эта нагрузка была колоссальной даже для неё. Её паучьи отростки на спине не оставались без дела — они, как дополнительные руки, отгребали выкопанную землю назад, расчищая путь и ускоряя процесс. Прошло всего несколько секунд, а уже половина её огромного, шестиметрового туловища скрылась под землей. Её звуки — скрежет когтей, хрип, рычание — слегка притихли, но приобрели жуткий, туннельный эффект. Они отражались от стен свежевырытой норы, резонируя и усиливаясь, словно из-под земли поднимался рокот самого дьявола. Это вызывало первобытную жуть и одновременно — невероятное восхищение. Я стоял на коленях, шатаясь от слабости, и смотрел на летящие из норы комья земли. Мой замерзающий мозг пытался осознать то, что видел. Какая мощь была заключена в этом существе! Рвать промёрзшую, каменную землю Изнанки с такой скоростью... Человеку с ломом и киркой понадобился бы день, чтобы выдолбить хотя бы метр. Она сделала это за секунды. Алиса полностью скрылась под землёй. Из чёрного зева норы, как из жерла вулкана, продолжали вылетать фонтаны грязи и пепла. «Она... совершенна, — подумал я, и эта мысль пробилась даже сквозь ледяной туман в голове. — Идеальная, крайне эффективная биологическая машина, заточенная для выживания в этом аду. А человек... человек по сравнению с ней — просто слабый, немощный цыплёнок». Это осознание не унижало. Оно вызывало ужас перед силой Леса, создавшего её, и крайнее, почти религиозное восхищение. Вдруг комья земли перестали вылетать. Я услышал шуршание, глухой звук осыпающегося грунта, и из чёрного зева норы показалась голова Алисы, а затем и всё её гигантское тело. Она выбралась наружу, стряхивая с хитиновой брони и шерсти комья мёрзлой земли. В бледном, мёртвом свете огромной луны она выглядела ещё величественнее и ужасающе, чем раньше. Чёрная, лоснящаяся, покрытая шипами и костяными пластинами, она казалась древним божеством, восставшим из могилы. От её вида спирало и без того тяжёлое, морозное дыхание. Она опустила свою впечатляющую морду, и два белых, ослепительных прожектора её глаз упёрлись в меня. — Ж-ж-живо... внутрь... — прохрипела она, и из её пасти вырвался клуб пара, пахнущего грозой и горячим железом. Оторопев от её вида и от холода, я кое-как заставил себя встать на ноги. Тело не слушалось. Я медленно, собирая все оставшиеся силы, стал перебирать ногами, как сломанная заводная игрушка, двигаясь ко входу в нору. Алиса раздражённо прорычала. Она видела, что я не успеваю. Огромная, когтистая лапа метнулась ко мне. Но она не ударила. Она мягко, но непреклонно обхватила меня поперёк туловища, поддерживая, и почти втолкнула в тёмный зев под корнями. Мы спускались вниз. Туннель был на удивление глубоким и широким — Алиса пробила его с запасом. Секунд десять мы скользили во тьму по пологому склону, пока не оказались в самом низу. Там, после туннеля, открылось пространство побольше. Оно было вырыто в форме правильного круга — идеальная берлога. Алиса, двигаясь в тесноте с пугающей грацией, протолкнула меня в самый центр этого помещения и усадила на рыхлую землю. Затем она начала закручиваться вокруг меня. Её длинное, суставчатое тело, покрытое шипам и мехом, изгибалось кольцом. Она сворачивалась калачиком, заполняя собой всё пространство норы, отсекая нас от внешнего холода. Я почувствовал, как её тёплый, живой бок мягко подпихнул меня, заставляя лечь. Она уложила меня прямо на себя, на стык своих мощных лап, и сомкнула кольцо. Её тело стиснуло меня — крепко, надёжно, но удивительно нежно. Ни один колючий шип, ни один острый коготь не впился в мою кожу. Я оказался внутри кокона, сплетённого из мышц, хитина и первобытной заботы. И мне сразу стало тепло. От неё исходил не просто жар разгорячённого бегом тела. Это было ровное, глубокое, сухое тепло. Оно не обжигало, не вызывало дискомфорта. Оно было похоже на тепло старой, белёной русской печи, на которой я спал в глубоком детстве. Этот жар проникал сквозь промёрзшую куртку, сквозь свитер, впитываясь прямо в кожу. Я чувствовал, как оттаивают мои деревянные ноги, как перестают стучать зубы. Ледяной холод Изнанки, который минуту назад грозил остановить моё сердце, отступал, выдавленный её могучим теплом. Мои кости, промерзшие до самого мозга, начали блаженно прогреваться. Она положила свой хвост поверх меня. Это была тяжелая, грозная конструкция — мощные позвонки, перемежающиеся островками жесткой, густой шерсти. Хвост лёг поперёк моих ног, дополнительно утепляя, но в то же время работая как тяжелый шлагбаум. Я был прижат, зафиксирован. Она удерживала меня, чтобы я больше никуда не делся, чтобы не натворил новых глупостей. Алиса посмотрела на меня. Долго и выразительно. В полумраке норы её белые глаза светились, как два холодных солнца. Её морда, обтянутая кожей, через которую проступали кости и мышцы, слегка подергивалась. Мандибулы у пасти нервно шевелились. Она сканировала меня. И, несмотря на её чудовищный облик, я читал её эмоции так же ясно, как если бы она была без маски. Я видел, как в ней борются злость, паника, облегчение и дикая, первобытная усталость. Она размышляла о том, что я наделал. О том, скольким она рискнула, придя за мной сюда. Затем она шумно фыркнула, выпустив струю горячего пара. Словно решила, что сейчас не время для разборок. Она отвернулась, уставившись белыми прожекторами на вход в нору. Её уши-локаторы встали торчком, улавливая каждый шорох наверху, каждый скрип мёртвого снега. Она дежурила. Искала хоть намёк на возможную опасность. Лежа в кольце её тела, в тепле её жесткой шерсти, я почувствовал, как меня с головой накрывает жгучий стыд. Что я наделал? Я возомнил себя героем, решил, что смогу обмануть Лес. А в итоге снова стал обузой. Я нарушил обещание, которое дал ей. Снова. Она ведь просила, умоляла меня не соваться сюда. И вот теперь она сидит в грязной яме, пряча меня от монстров, которых я сам же и приманил своим идиотским костром. Ком встал в горле. Мне нужно было что-то сказать. Нужно было попросить прощения. — Алиса... — начал я, голос дрожал, прерываясь на каждом слове. — Я... прост... Она даже не повернула головы. — З-з-замолчи... — ответила она. В её скрежещущем, утробном голосе не было открытой злобы, но было ледяное, смертельное раздражение. Приказ, не терпящий возражений. Я притих, мгновенно проглотив остаток фразы. Опустил голову. Слова здесь были лишними. Я был виноват, и никакие извинения сейчас не исправили бы того факта, что мы сидим в осаде на территории Хозяина. Я молча смотрел на её хвост, лежащий поверх моих ног. Рассматривал грубую шерсть, пробивающуюся между острыми костяными пластинами. Смотрел на её гигантские, когтистые лапы, которые совсем недавно разорвали землю, чтобы спасти меня. Лежал, согреваемый её телом, и понимал, что, если мы выберемся отсюда живыми, мне придётся очень долго доказывать ей, что я стою того, чтобы меня спасали. Я лежал тихо, слушая, как гулко и мерно стучит её сердце. Тишина норы, разбавляемая лишь этим ритмом и её сиплым дыханием, немного успокаивала. Стыд всё ещё жёг изнутри, но желание как-то сгладить свою вину, как-то прикоснуться к ней, было сильнее. Очень медленно, боясь спровоцировать вспышку гнева, протянул руку и кончиками пальцев коснулся её хвоста, лежащего поверх моих ног. Шерсть была жёсткой, пропитанной запахом озона и леса. Осторожно погладил её, избегая острых костяных выступов. Скосил глаза на Алису. Она не отреагировала. Её белые глаза по-прежнему немигающе смотрели на выход из норы, а уши ловили звуки снаружи. Осмелев, я перевёл взгляд на её переднюю лапу, которая лежала совсем близко. Она была огромной, покрытой хитином и редкой шерстью, с когтями, напоминающими кривые кинжалы. Медленно протянул свою руку и осторожно положил ладонь поверх её лапы. Моя рука на фоне её конечности выглядела до смешного крошечной. Бледная, слабая человеческая пятерня на бронированной лапе хтонического чудовища. Но контакта не вышло. Алиса резко, хотя и без агрессии, сдвинула лапу в сторону, убирая её из-под моей руки. Движение было красноречивее слов: «Не трогай. Я не в настроении». Я слегка смутился, чувствуя себя отвергнутым, и убрал руку. «Справедливо, — подумал я. — Сам виноват». Решив больше её не донимать, откинул голову назад, устраиваясь поудобнее. Её тело было удивительно податливым под моим весом, словно огромная живая подушка. Пар, вырывающийся из её пасти, продолжал нагревать воздух в норе. Несмотря на то, что мы находились в сырой яме посреди ледяного ада, внутри становилось всё теплее. Это создавало странную, почти сюрреалистичную атмосферу уюта. Потраченные силы, бешеный выброс адреналина, страх, холод и пережитый ужас — всё это начало наваливаться на меня тяжёлой плитой. Тепло Алисы расслабляло мышцы. Глаза начали слипаться. Я пытался бороться со сном, убеждая себя, что должен нести вахту вместе с ней, но тело отказывалось слушать. Веки становились всё тяжелее. Контуры её чёрной, шипастой спины начали расплываться. Вскоре тьма окончательно поглотила меня. Последнее, что я ощущал перед тем, как провалиться в глубокий сон — это мерное, успокаивающее тепло её тела и ровный звук её дыхания, отгоняющий кошмары Изнанки. И уснул.

***

Сон был глубоким, как обморок. Ни кошмаров, ни видений — просто провал в пустоту, словно кто-то щёлкнул выключателем, а потом включил его обратно. Проснулся я от тянущего, вполне земного дискомфорта внизу живота. Природа брала своё даже здесь, в эпицентре мистического ужаса. Мне нужно было в туалет. И срочно. Разлепив тяжёлые веки, я заметил, что скудный свет, пробивавшийся сквозь лаз норы, стал ещё тусклее, приобретя глубокий, фиолетовый оттенок. Изнанка погружалась в свои, искажённые сумерки. Я скосил глаза на Алису. На удивление, она спала. Видимо, колоссальный выброс энергии — трансформация, бег с человеком в зубах, рытьё норы в мёрзлой породе — истощил даже её нечеловеческие резервы. Она лежала, вытянувшись, её огромная, страшная морда покоилась на земле совсем близко от моего лица. Глаза-прожекторы были плотно закрыты, сливаясь с тёмной, бугристой плотью. Она мерно, тяжело посапывала. Я видел, как её нос — скорее подобие звериного носа, растянутое на широкой, почти волчьей переносице — втягивает и выпускает воздух. Множество жутких щупалец-мандибул, обрамляющих её пасть, сейчас безвольно свисали, лишь иногда слабо, рефлекторно подёргиваясь во сне, словно она что-то пережёвывала. Странно, но в этот момент, уязвимая и спящая, она не казалась монстром. В её чертах, несмотря на всю их хтоническую искаженность, угадывалась какая-то древняя, усталая красота. Это выглядело на удивление... мило. Как огромная, свирепая собака, набегавшаяся за день и теперь беззащитно уткнувшаяся носом в лапы. Я бы хотел полежать так ещё, просто любуясь ею, изучая каждую складку её тёмной кожи и пучки жёсткой шерсти, пробивающиеся сквозь хитин, но физиология не терпела отлагательств. «Ну не здесь же мне это делать, — подумал я, представив её реакцию, если она проснётся в луже. — Она меня точно сожрёт. И будет права». Я начал медленно, по миллиметру, выбираться из кольца её тела. Осторожно отодвинул тяжёлый, костяной хвост. Алиса лишь шумно вздохнула, её щупальца у рта шевельнулись, и она чуть переменила позу, не открывая глаз. Она спала очень крепко. Выбравшись из её «объятий», я на четвереньках пополз к выходу. Склон туннеля был скользким, земля осыпалась под пальцами, но я упорно карабкался вверх, стараясь не шуметь. Едва я высунул голову наружу, как меня прошиб холод. Он был злее, острее, чем в прошлый раз. Мороз словно ждал меня у выхода, чтобы вонзить свои ледяные клыки прямо в лёгкие. Меня тут же зазнобило. Я попытался вдохнуть, но вместо нормального вдоха из груди вырвался сухой, лающий кашель. Горло саднило. «Только не это, — мелькнула тревожная мысль. — Неужели я уже заболел?» Простуда здесь — это приговор. Заглушив кашель рукавом, я выбрался из норы и выпрямился, озираясь по сторонам. Лес стоял всё таким же мёртвым и чёрным. Ни движения, ни звука. Ни воронов, ни многоглазых тварей. Кажется, вокруг было безопасно. Я отошёл на пару десятков шагов от норы, за группу скрюченных, похожих на артритные пальцы кустов, и торопливо расстегнул ширинку. Справлять нужду на таком морозе было тем ещё испытанием — казалось, жидкость замерзает прямо в воздухе. Закончив, я поёжился, застёгивая куртку по самое горло, и уже собирался повернуть обратно к спасительному теплу Алисы, как вдруг моё внимание привлекло нечто странное. Звук. Тяжёлый, вязкий, монотонный. Ш-ш-ш-ш... Я повернул голову. В нескольких метрах от меня, там, где лес немного расступался, чернела полоса. Широкая, идеально ровная, она разрезала серый пепел пополам. Я сделал несколько шагов сквозь мертвый кустарник, ведомый этим странным звуком. Это была река. Но она не была похожа ни на один водоём, который я когда-либо видел. Вода в ней не текла, она перекатывалась, густая и тяжёлая, как мазут или жидкий свинец. Она была абсолютно чёрной, поглощающей даже тот скудный, болезненный свет, что лился с неба Изнанки. Ни бликов, ни отражений. Только бесконечное, ровное движение тьмы. От неё не исходило ни пара, ни холода. Наоборот, казалось, что эта река — абсолютный ноль, высасывающий остатки тепла из окружающего мира. Воздух над её поверхностью дрожал, искажая очертания противоположного берега, который терялся в сизом тумане. «Смородина, — всплыло в памяти слово из бабушкиного дневника. — Граница». Остановившись на самом краю обрыва, завороженно смотрел на чёрный поток. Шуршание реки заполняло голову, вытесняя все мысли. Она текла густо, как жидкий свинец, не отражая ни тусклого света Изнанки, ни скрюченных ветвей на берегу. «Кто ступит в неё живым — того плоть отделится от кости... Но для знающего она — дорога». Глядя на эту смертоносную гладь, пытался понять. Эта река — граница между мирами. Сила, способная стирать саму жизнь. Если она так опасна, если она уничтожает всё живое... может быть, её можно как-то использовать? Во благо? «Если понять, как она работает, — размышлял, кутаясь в куртку от усиливающегося мороза. — Если найти способ... направить эту силу против Хозяина? Или против Стаи, если они нападут? Вода, которая сжигает плоть... Это идеальное оружие, если знать, как им управлять». Но как? Набрать её в термос? Смешно. Она, наверное, растворит стекло и пластик в секунды. Медленно опустился на одно колено, чтобы рассмотреть её поближе. Воздух над поверхностью реки дрожал, искажая пространство. От неё не веяло холодом — она словно всасывала остатки тепла из мёртвой земли. Трогать её не собирался. Не был идиотом и прекрасно помнил предупреждение из дневника. Просто всматривался в эту непроглядную черноту, пытаясь разглядеть хоть что-то: дно, течение, водовороты. Но там была лишь звенящая пустота. Внезапно мир вокруг взорвался. Я даже не успел понять, что произошло. Мощный, сокрушительный удар обрушился на мою грудь и плечи. Меня оторвало от земли, подбросило в воздух и с силой швырнуло назад. Пролетев несколько метров, перекувырнулся через голову, сбивая мертвые ветки, и рухнул в серый пепел. Удар выбил весь воздух из легких. Перед глазами поплыли темные пятна. Я лежал на спине, судорожно глотая ртом ледяной воздух и пытаясь понять, кто на меня напал. Волк? Очередная тварь Изнанки? С трудом сфокусировав зрение, я увидел Её. Алиса возвышалась надо мной, заслоняя свет тусклой луны. Она всё ещё была в своей гигантской, демонической форме, но теперь её поза выражала не усталость, а чистую, неконтролируемую ярость. Её морда, обтянутая тёмной кожей, исказилась в хищном оскале. Щупальца-мандибулы бешено хлестали воздух, из пасти вырывались клубы горячего пара. Два белых, слепящих глаза-прожектора впились в меня с такой злобой, что я инстинктивно вжался в промёрзшую землю, ожидая, что сейчас она разорвёт меня на части. Она нависла надо мной, её когтистые лапы с хрустом вонзились в снег по обе стороны от моей головы. Я чувствовал исходящий от неё жар и запах озона. — ТЫ... — прохрипела она. Её голос, искажённый звериной гортанью, был похож на скрежет металла. — СОВСЕМ... БЕЗМОЗГЛЫЙ?! Слюна сорвалась с её клыков и упала мне на щёку, обжигая. Я зажмурился. — ДАЖЕ ЗДЕСЬ?! — ревела она, и её рёв физически давил на барабанные перепонки. — ДАЖЕ СЕЙЧАС?! ТЫ ОПЯТЬ ПОЛЕЗ КУДА НЕ СЛЕДУЕТ! — Я... я просто хотел посмотреть... — пролепетал я, пытаясь отодвинуться, но она прижала меня лапой за грудки, не давая пошевелиться. Вес её конечности был колоссальным. — ПОСМОТРЕТЬ?! — Алиса клацнула челюстями в сантиметре от моего лица. — ЭТО СМОРОДИНА! МЁРТВАЯ ВОДА! ОДНО КАСАНИЕ — И ТВОЯ РУКА ОТГНИЛА БЫ ДО ПЛЕЧА! ТЫ БЫ ДАЖЕ НЕ ПОЧУВСТВОВАЛ! Она рывком вздёрнула меня за куртку, отрывая от земли, и встряхнула так, что у меня клацнули зубы. — Ты думаешь, это шутки?! — её белые глаза сузились, превратившись в две раскалённые щели. — Думаешь, я притащила тебя сюда, чтобы ты утопился в первой же канаве?! Ты — ходячая катастрофа, Петров! Если бы я не проснулась... если бы я не почуяла, что ты уполз... Её голос дрогнул, и сквозь ярость я внезапно услышал панику. Ту самую панику матери, чей ребёнок только что чуть не выбежал на оживлённую трассу. — Я не собирался её трогать... — попытался оправдаться я, но мой голос звучал жалко. — Враньё! — отрезала она, бросая меня обратно в снег. Она отвернулась от меня и тяжело зашагала взад-вперёд по поляне, её костяной хвост нервно бил по снегу. — Сначала костёр... потом река... — бормотала она, её паучьи конечности на спине судорожно дёргались. — Ты вообще не понимаешь, где находишься. Она резко развернулась и снова нависла надо мной. — Зачем ты здесь, Антон?! — рявкнула она, и в её голосе прорвалась человеческая, женская обида. — Зачем ты сюда припёрся?! Чего тебе не сиделось дома?! Ты же обещал! Я лежал на снегу, глядя на неё, и молчал. В голове было удивительно ясно. Адреналин от удара схлынул, оставив после себя странное, холодное спокойствие. Я слушал её обвинения, видел её страх и гнев, и понимал, что слова сейчас не имеют значения. Тишина затягивалась. Алиса тяжело дышала, ожидая ответа, оправданий, крика — чего угодно. — Ну?! — прорычала она, подавшись вперёд. — Чего ты молчишь?! Язык проглотил?! Я медленно встал, превозмогая боль в ушибленных ребрах. Отряхнул снег с рукава. Поднял на неё спокойный, почти усталый взгляд. — А что говорить-то? — произнёс ровно, без вызова. Алиса замерла. Её мандибулы застыли в полуоткрытом положении. Такого ответа она не ожидала. Спокойствие сбивало её с толку сильнее, чем истерика. Она подалась вперёд, нависая надо мной чёрной, пульсирующей от гнева горой. Её белые глаза сузились. — Я сейчас тебе башку откушу! — прорычала она, и из пасти вырвался сноп зловонного пара. Я не отвёл взгляда. Не дёрнулся. — Давай, — сказал я тихо. Алиса опешила. Её челюсть лязгнула, но она не сдвинулась с места. — Ты... — она задохнулась, её белые глаза вспыхнули ярче, но теперь в них читалась не только ярость, но и растерянность. — Ты издеваешься?! — Нет, — я покачал головой, и мой голос, к моему собственному удивлению, не дрожал. — Это будет всяко лучше, чем сейчас. Так ты хотя бы будешь сыта. И избавишь меня от тяжелого выбора. Алиса нахмурилась, её мандибулы перестали щёлкать. — О чём ты говоришь? Какого... выбора? Я горько усмехнулся. — А ты как думаешь, Алиса? Время идет. Его всё меньше. Скоро Хозяин поставит мне ультиматум: присоединиться к вам. И ты прекрасно знаешь, какова цена. Я сделал шаг к ней, не обращая внимания на её когти, готовые разорвать меня в клочья. — Я не буду убивать детей, — отрезал я. — И что тогда? Ты сама сказала: Хозяин сожрет меня. Олю. Моих родителей. — У меня только два пути. Либо бежать из посёлка, либо бороться. — Бежать... — прошептала Алиса, и её голос на мгновение потерял свою скрежещущую силу. В нём прозвучал страх. — Да. Собрать вещи и уехать, пока не поздно, — кивнул я. — Но если я уеду... я попрощаюсь с тобой навсегда. Я больше никогда тебя не увижу. А я этого не хочу. И даже если я смогу с этим жить, меня сожрет совесть. Я буду знать, что оставил посёлок на съедение. Что бросил Катю, Игоря, всех остальных на верную смерть. Я посмотрел ей прямо в глаза. — Убегать от проблем — не вариант. Поэтому я начал копать. Я нашёл дневник своей бабушки. Там много информации про Хозяина, про вас... И про то, что у него есть слабость. Здесь, в Изнанке. Алиса отшатнулась, словно от удара. — Ты... ты знаешь... — Знаю, — подтвердил я. — И я решил рискнуть. Попытаться побороться. Чтобы спасти себя, спасти Олю, спасти детей в посёлке. Но главное... Я сделал ещё один шаг к ней, почти касаясь её костяной груди. — ...чтобы спасти тебя. Алиса замерла. Её огромная фигура казалась окаменевшей. — Спасти... меня? — прохрипела она. — Да, — твердо сказал я. — Спасти тебя от этого поводка. От вечного голода. От необходимости убивать. А ты... Я с упрёком посмотрел на неё. — А ты топчешься на месте. Ты не пускала меня сюда не потому, что боялась за мою жизнь. Ты не пускала меня, потому что не хочешь ничего менять! Тебя всё устраивает, Алиса! — Устраивает?! — взревела она, и этот крик был полон такой ярости, что я невольно вздрогнул. — Ты ничего не знаешь, Антон! Ни-че-го! Она нависла надо мной, её когти царапали воздух. — Ты думаешь, я служу Ему из-под палки? Думаешь, я просто безвольная шавка на цепи? Ошибаешься! В её белых глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Он спас меня! Когда я была... когда мне было некуда идти, Он единственный, кто протянул мне руку! Он дал мне силу отомстить тем, кто этого заслуживал! Он дал мне цель! И ты... ты смеешь говорить, что меня всё "устраивает"?! — Отомстить? Кому? — я не отступал, хотя её ярость обжигала. — Людям? Всем подряд? — Да! — рявкнула она. — Людям! Вы приходите в наш дом с ружьями и капканами. Вы убиваете ради забавы, ради шкур! Хозяин... Он справедлив. Он наказывает вас за ваши грехи. — Убивая детей? — я ткнул пальцем в сторону, где был наш мир. — Катю? Бяшу? Вову? Что они тебе сделали? Они даже ружья в руках не держали! Я шагнул вплотную к её жвалам. — А Игорь? — крикнул я. — Он потратил свои последний деньги на тебя! Он тоже заслужил быть съеденным?! Он тоже враг?! Алиса вздрогнула. Упоминание Игоря попало в цель. Она вспомнила его тёплую ладошку, его испуганный, но добрый взгляд. Её уверенность дала трещину. — Это... другое, — пробормотала она неуверенно, отводя взгляд. — Он... исключение. Ты — исключение. — Нет никаких исключений, Алиса! — я говорил всё громче, вкладывая в слова всю свою правоту. — Для Хозяина мы все — куклы. Он использует твою злость! Он прикрывается справедливостью, чтобы кормить свою власть! Он натравливает вас на невинных, и ты это знаешь! Она отвернулась от меня, её огромная фигура ссутулилась. — Ты многого не знаешь... — прошептала она, и в её голосе зазвучала глухая, затаённая боль. — Слишком многого. — Так расскажи мне! — потребовал я, подходя к ней со спины. — Ты сама всё скрываешь! Ты говоришь загадками, злишься, но не объясняешь, почему ты так слепо веришь этому чудовищу! Алиса не ответила. Она стояла спиной ко мне, её костяной хвост нервно подёргивался. Я видел, как напряглись мышцы под её шкурой, словно она боролась с желанием сказать больше, но страх или какая-то клятва удерживали её. Она покачала своей массивной головой. — Нет, — отрезала она, и тон её был ледяным, закрытым. — Не сейчас. И не тебе судить. Она замолчала. Ветер шевелил её костяной гребень. Она думала. Думала о том, что я сказал. Об Игоре. О Тихонове, который не выстрелил. О том, что мир людей, который она ненавидела, оказался не таким уж однозначным. Наконец, она встряхнулась, словно сбрасывая наваждение. Меня колотило. Зубы выбивали дробь, а кашель, который я пытался сдержать, вырвался наружу — сухой, лающий, раздирающий горло. Ноги подгибались, но я упрямо выпрямился, стараясь стоять твёрдо, и смотрел на Алису, не отводя взгляда. Она смотрела в ответ. Её белые прожектора скользнули по моему бледному лицу, по трясущимся рукам. В них мелькнуло беспокойство. — Ты заболел, — констатировала она, и её голос прозвучал с неожиданной, почти материнской тревогой. — Это видно. Жар. Лихорадка. — Ну и ладно, — прохрипел я, пытаясь улыбнуться, но губы не слушались. — Не ладно! — рявкнула она, ударив хвостом по снегу. — Человеческие болезни здесь убивают быстрее, чем холод. Ты сгоришь за пару часов. Она тяжело вздохнула, выпустив клуб пара, и покачала головой. — Гордый мальчишка... Алиса отвернулась, вглядываясь вдаль, туда, где за грядой чёрных скал клубился особенно густой туман. Её уши настороженно повернулись в ту сторону. — Нужно идти, — сказала она решительно. — Здесь оставаться нельзя. Моя нора не спасёт от жара. — Куда? — спросил я, стуча зубами. — Обратно? — Нет. К... старой знакомой, — она скривилась, словно проглотила лимон. — К той, что шьёт судьбы и варит отвары из плесени. К "тётушке". Она знает толк в хворях. Она поможет. Я не стал спрашивать, кто это. Звучало жутко, но выбора не было. Алиса подошла ко мне и опустилась на брюхо, прижимаясь к земле, как огромная кошка, готовящаяся к прыжку. Её костяной хребет оказался на уровне моей груди. — Запрыгивай, — скомандовала она. Я замер, глядя на её спину. Она была широкой, покрытой жёсткой шерстью и острыми шипами. Залезть на неё? А я вообще удержусь? Там ведь ни седла, ни поводьев. Но я посмотрел на её ждущий взгляд и понял: спорить бесполезно. И показывать страх — тоже. Я не имею права дать слабину. Не сейчас. — Хорошо, — выдохнул я. Я подошёл, ухватился за густую шерсть на её холке и, подтянувшись, неуклюже вскарабкался ей на спину. Устроился между лопаток, там, где шипов было поменьше. Шерсть была жёсткой, как проволока, но под ней чувствовался жар живого тела. Лёг плашмя, прижавшись грудью к её спине, и намертво вцепился пальцами в жёсткую шерсть, словно это был мой единственный спасательный круг. Под щекой я чувствовал, как перекатываются мощные канаты её мышц, как вибрирует всё её огромное тело, готовое к старту. Алиса повернула голову. Её белый глаз скосил на меня с предупреждением. — Свалишься — возьму в зубы, — прорычала она, и это прозвучало не как угроза, а как констатация факта. — Буду держаться до смерти, — ответил я, стиснув зубы и зарывшись лицом в мех. И она рванула. — А-а-а! — вырвалось у меня против воли. Это было похоже на старт ракеты. Рывок был такой силы, что меня вжало в её спину, словно гравитация увеличилась вдвое. Ветер ударил в лицо ледяной стеной, пытаясь оторвать меня от моего живого транспорта, но я держался. Я врос в неё, став частью этого безумного бега. Мы неслись сквозь Изнанку. Деревья слились в сплошную черную полосу. Алиса прыгала, и каждый прыжок был полетом над бездной. Я чувствовал мощь каждого её движения, жар её тела, который пробивался сквозь мою одежду, и понимал: я лечу верхом на самом страшном существе этого мира. И это было... невероятно. Страх ушёл, уступив место дикому, пьянящему восторгу. Мы были одним целым — всадник и зверь, прорывающие ткань реальности. Я уже потерял счет времени, сколько мы бежали. Но скоро впереди, сквозь серую мглу, начал проступать силуэт странного строения. Дом. Но не из брёвен, а словно сплетённый из гигантских корней и костей. Из трубы валил зеленоватый дым. — Приехали, — прорычала Алиса, сбавляя ход. — Молись, чтобы она была в духе. Алиса замедлилась и плавно опустилась на брюхо перед крыльцом странного дома. Я разжал онемевшие пальцы, скатился с её спины, но ноги подогнулись, словно были сделаны из ваты. Я рухнул на колени прямо в серый пепел, не в силах подняться. Грудь разрывало от боли. Кашель, который я сдерживал всю дорогу, вырвался наружу — глубокий, влажный, клокочущий. Я согнулся пополам, сплевывая на снег густую мокроту. «Так быстро? — билась паническая мысль. — Легкие уже горят. Ещё пара часов, и я захлебнусь». Алиса, не обращая внимания на моё состояние, поднялась и с силой ударила когтистой лапой в дверь, сплетённую из костей и корней. — Ведьма! — рявкнула она так, что дом вздрогнул. — Открывай! За дверью послышались лёгкие, быстрые шаги. Не шарканье старика, а уверенная поступь хозяйки. Замок щёлкнул, и дверь бесшумно распахнулась, впуская наружу запах сухих трав, воска и чего-то сладковатого, похожего на формалин. Я всё так же стоял на коленях, упёршись руками в снег и глядя в землю, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, кашель не отпускал. — Ты ломишься в мой дом, просишь помощи, но даже не удосужилась назвать меня по имени, Лисица, — раздался сверху низкий, бархатистый голос, от которого по спине пробежала дрожь. — Невежливо. Алиса глухо зарычала, выпустив струю пара, и я услышал, как скрипнул снег под её когтями. — Ну здравствуй... — она сделала паузу, словно проглатывая что-то горькое. — ...Мора. Я с трудом поднял голову, пытаясь рассмотреть хозяйку дома сквозь пелену слёз и лихорадки. В дверном проёме, прямо и величественно, стояла она. Это была высокая, статная антропоморфная лисица, но в ней не было ни капли того гротеска или монструозности, что я видел у Алисы в её чудовищной форме. Она выглядела пугающе живой и гармоничной. Густая, медно-рыжая шерсть покрывала всё её тело, на голове стояли острые, чуткие уши с чёрными кисточками. На ней был длинный, тёмно-зелёный сарафан, расшитый алыми нитями, которые, казалось, слегка пульсировали в такт её дыханию. На шее висело ожерелье из мелких костей и сушёных ягод. Но самым странным было её лицо. У неё было четыре глаза. Верхняя пара — большие, миндалевидные, светящиеся потусторонним фиолетовым светом, смотрели куда-то сквозь пространство. А нижняя пара... Левый глаз был холодным, льдисто-голубым, а правый — горячим, янтарным, как у Алисы. В левой руке она держала пучок тонких золотых нитей, которые излучали мягкое, тёплое свечение. В правой, сжав рукоятку в кулаке и прижав лезвия к предплечью, блестели огромные старинные ножницы. Мора медленно перевела взгляд на меня. Все четыре её глаза одновременно сузились, превратившись в хитрые щёлочки. Её тонкие, чёрные губы дрогнули в лёгкой, лукавой полуулыбке, обнажив край белого клыка. Она склонила голову набок, разглядывая меня, как диковинный экземпляр в коллекции, и тихо, с мягкой усмешкой произнесла: — Редкий узор...