15 Глава – Алиса

Мир обрушился на меня какофонией запахов и звуков. Я чувствовал, как мокрый снег обжигает подушечки лап, как ледяной ветер пробирает до костей сквозь рыжую, намокшую шерсть. Я бежал. Бежал на четырёх лапах, прижимаясь брюхом к земле, спасаясь от чего-то неведомого. Но главным был не холод. И не усталость. Главным был хаос в голове. «Что... что со мной происходит?!»

***

Эта мысль билась в черепе, как пойманная птица. До сегодняшнего дня мир был прост. Запах зайца — это голод и бросок. Запах волка — это страх и бегство. Запах человека — это смерть и осторожность. Я жила инстинктами, повинуясь древнему, безупречному ритму Леса. А сейчас... сейчас всё сломалось. В моей голове, словно из ниоткуда, возникали странные, пугающие картинки. Огни, которых я никогда не видела. Стены из гладкого камня. Голоса, говорящие на непонятном, но почему-то вдруг знакомом языке. Я помнила вкус. Вкус того замёрзшего куска мяса в овраге. Сладкий, жирный, отдающий медью. И после него — эта искра. «Я... я мыслю!» — осознание ударило меня так сильно, что я споткнулась и покатилась по снегу, скуля от ужаса. Я поднялась, отряхиваясь. Посмотрела на свои лапы. Обычные лисьи лапы. Но теперь я знала, что у них есть название. Лапы. Я знала, что белое вокруг — это снег. Что над головой — небо. Слова, понятия, определения роились в моём мозгу, вытесняя первобытную пустоту. Первые дни были агонией. Мой прежний мир рухнул, а новый оказался слишком большим, слишком громким. Запахи, которые раньше просто вели к добыче или уводили от опасности, теперь рассказывали истории. Я чуяла след зайца и понимала, что он ранен, что он устал, что ему страшно. Эта эмпатия, это понимание чужого страха, делало охоту невыносимой. Раньше я убивала машинально. Теперь я осознавала убийство. Я голодала несколько дней, прячась в корнях, зажав уши лапами, пытаясь скрыться от этого нескончаемого потока мыслей. «Тише, — скулила я, мотая головой. — Пожалуйста, пусть будет тихо». Но тишина не наступала. Чужая память, впитавшаяся в меня с тем проклятым куском мяса, продолжала распаковываться. Я видела лица людей, которых никогда не знала, слышала обрывки их разговоров: «Завтра на работу», «Купи хлеба», «Я тебя люблю». Бессмысленный информационный шум, затапливающий мой звериный разум. Голод в конце концов взял своё. Инстинкт самосохранения вытолкнул меня из норы. Я пошла на охоту, но теперь это была совсем другая охота. Я больше не бежала напролом, полагаясь только на скорость и реакцию. Я начала планировать. Наблюдала за мышиной тропой и, вместо того чтобы прыгать наобум, ложилась с подветренной стороны, учитывая направление ветра — понятие, которое раньше просто чувствовала, а теперь понимала его механизм. Я научилась просчитывать траекторию прыжка белки. Стала замечать такие мелочи, которые раньше сливались в сплошной лесной фон: сломанную ветку, означающую, что здесь прошёл крупный зверь; толщину льда на ручье; тени, которые отбрасывают облака. Мир стал не просто местом для выживания, он стал системой, сложным механизмом, и я начала понимать, как он работает. Это было похоже на то, как ребёнок учится ходить и говорить. Сначала неуклюже, спотыкаясь, падая, но с каждым днём всё увереннее. Я познавала мир заново. Научилась различать виды деревьев не только по запаху, но и по форме кроны. «Берёза. Сосна. Дуб», — всплывали в голове слова-ярлыки. Стала обходить капканы не только потому, что от них пахло железом и человеческим потом, но потому, что понимала принцип их работы. Я видела пружину, видела спусковой механизм. Иногда я из чистого, новообретённого озорства бросала в капкан сухую палку, глядя, как он с лязгом захлопывается, и смеялась про себя, представляя разочарование охотника. «Я умнее вас, — думала я, глядя из кустов на людей с ружьями. — Вы большие, громкие и слепые. А я... я вижу всё». Это превосходство пьянило. Я стала самой успешной охотницей в лесу. Моя шерсть лоснилась, бока округлились. Я легко уходила от волков, запутывая следы так изощрённо, что они часами выли в пустоту, потеряв мой запах. Но вместе с этим превосходством пришла и другая, более тёмная сторона разума. Скука. И... эстетика. Инстинкт выживания был удовлетворён. Я была сыта, я знала, как спрятаться. И внезапно оказалось, что когда тебе не нужно бороться за жизнь каждую секунду, образуется зияющая, пугающая пустота. Время, которое раньше измерялось лишь интервалами между охотой и сном, теперь растянулось, превратившись в тягучую, бесконечную резину. Мне стало скучно. Это было совершенно новое, изматывающее чувство. Зверь не знает скуки. Он либо спит, экономя энергию, либо ищет еду. Но мой человеческий осколок разума требовал пищи иного рода. Он жаждал информации. Он требовал стимуляции, активности, которая не имела ничего общего с выживанием. Я начала придумывать себе развлечения. Сначала робкие, почти случайные. Однажды после сильного снегопада я вышла на идеально ровную, белую поляну. Вместо того чтобы просто пересечь её, я остановилась. В голове всплыло слово «холст». Я сделала шаг, потом другой. Обернулась. Мои следы образовывали пунктирную линию. Задорно начала бегать по снегу не по прямой, а выписывая круги, восьмёрки, замысловатые петли. Я пыталась нарисовать... что-то. Пыталась повторить те иероглифы и буквы, которые видела в чужих воспоминаниях. Но мои лапы были для этого не приспособлены. Получалась лишь бессмысленная путаница следов. Я злилась, стирала их хвостом и начинала заново, пока не падала от усталости. Это не приносило удовлетворения. Это лишь подчёркивало мою физическую ограниченность. Могла думать о геометрии, но не могла её создать. Потом я увлеклась собирательством. Это был инстинкт сороки, умноженный на человеческую тягу к коллекционированию. Я находила в лесу странные предметы — блестящий фантик, брошенный грибниками, гладкий камешек с дырочкой, кусок синей изоленты, оброненную гильзу. И стаскивала всё это в свою нору. Раскладывала по цветам. По размеру. Пыталась понять, как эти предметы связаны между собой. Гильза пахла порохом и смертью. Фантик пах чем-то сладким и искусственным. Я могла часами сидеть над этой кучей мусора, переворачивая его лапой, пытаясь извлечь из него истории, которых там не было. «Это от конфеты. Конфета — это сладко. Сладко — это хорошо. Значит, тот, кто её бросил, был счастлив?» — такие мысли роились в голове. Но и это быстро приелось. Моя «коллекция» была мёртвой. Она не отвечала на вопросы. Я начала следить за людьми. Не как охотник за дичью, а как исследователь. Часами лежала в зарослях у просёлочной дороги, наблюдая за лесорубами. Слушала их грубый, громкий смех, пыталась разобрать слова, сопоставить их с теми обрывками речи, что уже были в моей голове. Видела, как они разводят костёр. Этот завораживающий, пугающий цветок, который дарит тепло и пожирает дерево. И поняла принцип: искра, сухая трава, дерево. Я знала, как это работает. Однажды, когда лесорубы ушли, оставив после себя лишь тлеющие угли, я подошла к кострищу. Нашла выброшенный коробок с одной спичкой. Взяла его в зубы, принесла к сухому мху. Пыталась чиркнуть, зажав спичку между подушечками лап. Спичка сломалась. Мои лапы, идеальные для бега и рытья, не могли совершить простое человеческое движение. Я выла от злости и разочарования, кусая проклятый коробок, пока он не превратился в труху. У меня было понимание мира, но небыло возможности на него воздействовать. Я была лишь зрителем в кинотеатре, привязанным к креслу. Информационный голод съедал меня заживо. Лес, который раньше казался мне целой вселенной, теперь сузился до размеров тесной клетки. Деревья, кусты, запахи — я знала здесь всё. Просчитала все маршруты, изучила все повадки местных животных. В них не было тайны. Не было новизны. Мой разум работал вхолостую, перемалывая одни и те же мысли, как жернова без зерна. «Кто я? Зачем я здесь? Что там, за границей леса, откуда приходят люди? Почему небо синее, а кровь красная?» Эти вопросы бились в черепе, вызывая почти физическую боль. Иногда ловила себя на том, что сижу на краю оврага, уставившись в одну точку, и покачиваюсь из стороны в сторону, словно умалишённая. Скука становилась невыносимой, физически болезненной. Она была хуже настоящего, желудочного голода. От желудочного голода можно было избавиться, поймав зайца. А от этого... «Я сойду с ума, — в панике приходило осознание, чувствуя, как мысли начинают путаться, как логика уступает место какому-то безумному сюрреализму. — Мой мозг просто сгорит от недостатка пищи». Небыло сил, больше выносить эту тишину внутри своей головы. Если мне не с кем было поговорить, я должна была хотя бы попробовать наладить контакт с теми, кто был похож на меня. Со своими. С лисицами. Раньше я общалась с ними на языке запахов, поз и инстинктов. Это было так же естественно, как дышать. Но теперь... теперь я хотела большего. Я хотела... понимания? Иллюзия, конечно, но отчаяние толкало меня на странные поступки. Со временем нашла небольшую стайку молодых лис на опушке, возле старого выруба. Они играли, дурачились, припадая к земле и наскакивая друг на друга. Очень медленно, стараясь не делать резких движений, вышла из кустов. Моя походка была неуверенной, почти робкой. Лихорадочно пыталась вспомнить, как правильно подавать сигналы подчинения, чтобы они не приняли меня за угрозу. Опустила уши, прижала хвост, слегка пригнулась. Они замерли. Три пары жёлтых глаз уставились на меня. Их игры прекратились мгновенно. «Привет, — хотела сказать я, но из горла вырвался лишь тихий, скулящий звук. — Я... я как вы. Давайте просто... побудем вместе». Один из них, крупный самец с тёмной полосой на спине, сделал шаг вперёд. Его шерсть на загривке встала дыбом. Он оскалился, обнажив белые клыки, и издал глухое, предупреждающее рычание. «Ты чужая. Это наша территория. Уходи». Его сигнал был ясен, как день. Это была открытая книга. Я видела напряжение в его лапах, видела, как он смещает центр тяжести, готовясь к броску. Было понимание механизма его агрессии — защита ресурса, защита самок. Чистая биология. Никаких сложных эмоций. — Я не хочу драться, — попыталась передать эту мысль позой. И легла на живот, подставив горло — высший знак покорности у псовых. Самки за спиной вожака нервно затявкали — короткие, отрывистые звуки, полные тревоги. Они переминались с лапы на лапу, готовые в любой момент сорваться с места и бежать. «Опасность. Непонятное. Уходи». Вожак сделал ещё один шаг. Он щёлкнул зубами прямо перед моим носом. Это был блеф. Попытка напугать без вступления в реальную драку. Он не хотел тратить энергию, если мог просто прогнать меня. Я смотрела в его глаза и видела... пустоту. Там не было мыслей. Не было сомнений. Там работал древний, безотказный инстинкт: стимул — реакция. Угроза — агрессия. Подчинение — доминирование. И вдруг поняла, что они меня боятся. Но боятся не потому, что я больше или сильнее. Они чувствовали неправильность. От меня пахло лисой, но я вела себя не как лиса. Мои движения были слишком осознанными. Мой взгляд был слишком... долгим. Я смотрела на них не как сородич, а как исследователь, изучающий муравьёв в банке. Моя эмпатия, мой новообретённый разум сыграл со мной злую шутку. Я понимала их язык в совершенстве, но они не могли понять меня, потому что им было нечем понимать. В их словаре не было понятий «одиночество», «тоска», «смысл». Вожак снова зарычал, уже громче, и сделал ложный выпад, ударив меня лапой по плечу. Это было обидно. Не больно физически, но невыносимо больно морально. Я встала. Моя покорность испарилась. Я была больше, я была сильнее, и, главное, я была умнее. Я могла бы разорвать его в два счёта, просчитав все его примитивные атаки. Но зачем? Смерила его презрительным взглядом — взглядом существа высшего порядка. Взглядом человека, запертого в теле зверя. Он отшатнулся, поджав хвост. Моё внезапное изменение позы сбило его с толку. Его поведение дало сбой. Я отвернулась и пошла прочь, высоко подняв голову. «Вы — просто механизмы, — думала я, чувствуя, как в груди разрастается ледяная пустота. — Мясные машины, заточенные на выживание. С вами не о чем говорить». Я стала чужой среди своих. Видела других лисиц, видела их пустые, инстинктивные взгляды. Мы были одной крови, но мы больше не были одним видом. Моя личность была заперта в стеклянной банке своего интеллекта, наблюдая за их простой, понятной жизнью снаружи. «Они счастливы в своём неведении, — долго размышляла, глядя, как две лисы вдалеке дерутся из-за куска падали. — А я проклята знанием». Одиночество. Это было новое слово, которое я выучила. Оно было холоднее самого лютого мороза. Оно выло внутри меня громче зимней вьюги. Сутками бродила по лесу, шарахаясь от своих сородичей, потому что теперь видела их абсолютную, непроницаемую тупость. Часто выла на луну долгими зимними ночами, прося забрать этот «дар» обратно, но луна была глуха. Мой вой больше не был призывом или предупреждением. Это был плач. Плач по той простоте, которую я потеряла навсегда. Я поняла, что смерть — это навсегда. Осматривала мёртвого зайца и понимала, что он больше никогда не побежит. Эта мысль приводила меня в ужас. Я стала бояться смерти, бояться охотников не инстинктивно, а осознанно. Я понимала концепцию небытия. Мой мир раскололся надвое. Тело лисы, жаждущее бега, охоты и спаривания. И разум человека, бьющийся в этой пушистой клетке, задающий вопросы, на которые не было ответов. Я лежала на краю оврага, глядя на дым, поднимающийся над деревней вдалеке. Этот дым пах гарью и чем-то ещё — сложным, человеческим. «Люди, — подумала я. — Они дали мне это. Тот мозг, который я съела... он принадлежал одному из них. Значит, они такие же, как я? Или я — как они?» Эта мысль была пугающей, но она давала надежду. Если мои сородичи-лисы были для меня слишком просты, может быть, те, кто ходит на двух ногах, смогут понять? Смогут... удовлетворить этот бесконечный голод общения? Я начала подбираться ближе к посёлку. Сначала осторожно, прячась в густом ельнике, наблюдая за взрослыми. Мужчины, рубящие дрова. Женщины, развешивающие бельё. Они были большими, громкими и... пустыми. Их движения были механическими, лица — озабоченными. Они вечно куда-то спешили, ругались, смотрели под ноги, не замечая ни красоты заката, ни следов на снегу. «Они заняты, — пришло понимание. — У них свои игры. Добыча еды, строительство нор... Они слишком суетны. Они не видят меня. И не увидят». Меня накрыло разочарованием, решив, что люди — это просто более сложные и опасные звери. А потом я увидела Их. Дети. Маленькие человеческие детёныши. Они высыпали на улицу, как стайка пестрых птиц. В их движениях не было той тяжёлой, давящей целеустремленности, что у взрослых. Они бегали просто так. Кричали просто так. Я замерла в кустах шиповника, боясь дышать. Вот двое мальчишек боролись в снегу. Сначала я напряглась, подумав, что это драка за территорию, как у моих лисиц. Но нет. Они смеялись! Они валяли друг друга, толкали, кидали снег в лицо, но в этом не было злобы. Это была игра. Тренировка. Обмен энергией. Один упал, второй протянул ему руку. «Рука, — подумала я, глядя на свои лапы. — Жест помощи. У зверей такого нет. Если ты упал — тебя съедят». Вот девочка в красной шапке что-то лепила из снега. Снеговика. Она принесла морковку, угольки. Она создавала. Она меняла мир вокруг себя не ради выживания, а ради красоты. Ради забавы. Я узнала в ней себя. Ту себя, которая пыталась рисовать лапами на насте. «Они такие же! — пронзило меня озарение. — Они любопытны. Они открыты. Они видят мир таким, каким его вижу я — полным загадок и чудес». Я стала приходить каждый день. Cтала их тенью. Я училась. Я наблюдала, как они ссорятся. — Ты дурак! — крикнул один мальчик, толкнув другого. — Отдай мою машинку! — Сам дурак! — ответил тот, но игрушку не отдал. Они надулись, разошлись по разным углам площадки. Сидели спиной друг к другу, ковыряли снег. Я видела их обиду. Она была острой, но не смертельной. А через пять минут первый подошел ко второму. — Ладно. Давай мириться. — Давай. Они сцепились мизинцами. Ритуал. Магия примирения. И снова побежали вместе, как будто ничего не случилось. «Прощение, — записала, в своём новом, расширяющемся словаре понятий. — Умение забывать зло. Это... это сильно». Наблюдала, как они делятся едой. Девочка разломила пряник пополам и дала подруге. Не потому, что та была сильнее и могла отнять. А просто так. Потому что хотела. «Щедрость». Мой разум впитывал эти сцены, как губка. Я проигрывала их в голове, снова и снова, представляя себя на их месте. Вот я подхожу к тому лису-вожаку и протягиваю лапу: «Мирись-мирись». Сейчас делюсь своей добычей с голодным щенком. Мой разум, который раньше бился в истерике от одиночества, теперь был занят работой. Я анализировала социальные связи. Я училась быть... не человеком, нет. Я училась быть разумной. Дети стали моими учителями. Невольными, далёкими, но самыми лучшими. Я полюбила их. Полюбила их смех, их яркие куртки, их способность удивляться. Я хотела быть одной из них. Одной только роли наблюдателя мне стало мало. Я жаждала участия. Я хотела прикоснуться к этому миру, проверить, примут ли они меня — рыжую, дикую, но такую же, как они, внутри. Я начала свою игру. Медленную, осторожную игру в приручение. Сначала я просто позволяла себе чуть больше беспечности. Выглядывала из кустов на секунду дольше положенного, ловила на себе их взгляды. Я видела, как округляются их глаза, как они тычут пальчиками: «Смотрите! Лиса!» Потом я пустила в ход своё главное оружие — хвост. Я пряталась за сугробом так, чтобы виден был только кончик хвоста. И начинала им «дирижировать». Влево-вправо. Вверх-вниз. Рыжий маятник, гипнотизирующий маленьких зрителей. Дети замирали. Они шептались, хихикали. — Она играет! — кричал кто-то. — Смотри, она дразнится! Это было пьянящее чувство. Контакт! Первый, настоящий контакт с другим разумным существом. Они не рычали, не убегали. Они понимали игру. Я делала это плавно, день за днём сокращая дистанцию. Я позволяла им видеть мои уши, потом мордочку. Я видела, как страх в их глазах сменяется восторгом. Они начали подходить ближе. Робко, держась за руки, но подходили. — Кис-кис-кис... — звали они меня, не зная, как подозвать лису. Я фыркала про себя: «Я не кошка, глупые». Но сердце моё пело. Они даже дали мне имя. Рыжуля. Огонёк. Хитрюга. Я стала их тайной. Их личной лесной сказкой. И в один солнечный, морозный день я поняла: пора. Дети лепили крепость на окраине леса. Они были увлечены, но я знала, что они ждут меня. Я чувствовала их ожидание. Я вышла из-за кустов. Полностью. Я стояла на белом снегу, яркая, как пламя. Моё сердце колотилось так, что казалось, проломит рёбра. И боялась. Боялась, что они закричат. Что бросят в меня камень. Что сказка разрушится. Дети замерли. В руках у них застыли снежки. — Она пришла... — прошептал мальчик в синей шапке. Я сделала шаг. Медленный, осторожный. И прижала уши, показывая, что не опасна. Я вильнула хвостом — тот самый жест примирения, который подсмотрела у них. Никто не убежал. Я сделала ещё шаг. И ещё. Я шла к ним, как посол из другого мира, неся в себе надежду на то, что одиночество наконец-то закончится. Дети начали медленно, шаг за шагом, окружать меня. Их лица, обрамлённые пуховыми платками и шапками-ушанками, светились чистым, незамутнённым восторгом. Они смотрели на меня не как на зверя, не как на добычу или угрозу, а как на ожившее чудо. — Какая она рыжая! — шептал кто-то. — А хвост какой! Смотри, какой пушистый! — Она совсем не страшная... Она хорошенькая! Они тянули ко мне руки в варежках, но замирали в последний момент, не решаясь коснуться. Страх всё ещё боролся с любопытством. И тут одна девочка, самая маленькая, в смешной шапке с помпоном, сделала шаг вперёд. Она сняла варежку. Её маленькая, розовая от мороза ладошка повисла в воздухе в сантиметре от моего носа. — Можно погладить? — спросила она тихо, глядя мне прямо в глаза. Я замерла. Внутри меня всё пело. «Можно! — кричала я мысленно, захлёбываясь от счастья. — Конечно, можно! Я ждала этого! Я так долго этого ждала!» Я сама подалась вперёд и мягко, осторожно боднула головой её ладонь, прижимаясь щекой к тёплым пальцам. Девочка ахнула. — Ой... Она тёплая! И мягкая! Её пальцы зарылись в мою шерсть, почесали за ухом. Это было... невероятно. Ни вылизывающая меня мать, ни один трущийся боком самец не дарили мне такого тепла. Это было прикосновение не инстинкта, а души. Это была связь. Мостик между моим одиноким разумом и миром, к которому я так отчаянно тянулась. Барьер рухнул. Другие дети, увидев, что я не кусаюсь, осмелели. Десятки маленьких рук потянулись ко мне. Меня гладили по спине, чесали шейку, трогали хвост. — Хорошая... Какая хорошая лисичка! — Ты к нам пришла! Ты с нами дружишь! Я стояла в центре этого круга любви, прикрыв глаза от удовольствия. Меня тискали, трепали, но я не чувствовала дискомфорта. Я чувствовала себя нужной. Я чувствовала себя своей. Я была на седьмом небе от счастья. Мой разум, измученный изоляцией, пил эти эмоции, как путник в пустыне пьет воду. Я лизала их ладошки, виляла хвостом, издавала довольное урчание. «Я больше не одна, — звенело в голове. — Я — часть чего-то большего. Я нашла свою стаю. Свою настоящую, разумную стаю». В тот момент я была готова умереть за этих детей. Я верила, что теперь всё будет иначе. Что я нашла своё место. И дети позвали меня играть. — А ну-ка, догони! — крикнул кто-то и шлёпнул меня варежкой по боку. Я встрепенулась. Догонялки! Самая древняя, самая понятная игра на свете. И сорвалась с места, превратившись в рыжую молнию. Дети визжали, разбегаясь врассыпную, но куда им было тягаться со мной? Я догоняла их в два прыжка, легонько тыкала носом в коленки и тут же отскакивала, приглашая к погоне. Потом они ловили меня. Я носилась кругами, петляла, проскальзывала у них между ног. Они падали в снег, хохотали, пытались схватить меня за хвост. Конечно, они физически не могли меня поймать — я была слишком быстрой, слишком ловкой. Но видела, как гаснет азарт в их глазах, когда победа кажется невозможной. И я научилась поддаваться. Иногда «спотыкалась», замедлялась, позволяла загнать себя в сугроб. И когда чьи-то руки хватали меня, я падала на спину, изображая поражение, а дети ликовали так, словно поймали дракона. — Ты посмотри! — удивлялись они. — Она всё понимает! Как собака, только умнее! Дальше были прятки. Это было ещё интереснее. Я пряталась в таких норах и буреломах, где меня никто бы не нашёл, но специально оставляла кончик хвоста на виду. А когда искала сама... Сначала просто шла по запаху — для лисьего носа это было слишком просто, нечестно. И решила усложнить задачу. Я перестала нюхать. Я начала думать. «Куда бы спрятался маленький человек? За то дерево? Нет, там снег глубокий. В беседку? Да, там следы ведут...» Я находила их, используя логику, и это было в тысячу раз интереснее любой охоты. Я приходила к ним изо дня в день. Я стала их секретом, их живой игрушкой. И была счастлива. Но в какой-то из дней идиллия треснула. Мы играли в «царя горы» на снежной куче. Я взобралась на самый верх, гордо обозревая свои владения. И вдруг почувствовала резкий, болезненный удар в бок. Меня пнули. Жестко, зло, тяжёлым ботинком. Быстро скатилась вниз, заскулив от неожиданности. На вершине стоял мальчишка, которого я раньше не видела. Он был старше остальных, с злым, колючим взглядом. — Пошла вон, тварь! — рявкнул он. — Блохастая! Бешеная! Эти слова ударили больнее пинка. Меня задело не оскорбление — я знала, что у меня нет бешенства. Меня ранило то, что меня не приняли. Даже здесь, среди разумных, нашёлся тот, кто видел во мне только грязное животное. Моя идеальная картинка мира пошла трещинами. — Ты чего?! — закричали другие дети. — Не трогай её! Она добрая! Она наша! Они обступили меня, загораживая от обидчика. Девочка в шапке с помпоном погладила меня дрожащей рукой. — Не бойся, Рыжуля... Мы тебя не дадим. Я выдохнула. «Стая, — подумала я с благодарностью. — Стая защищает своих». Мальчишка сплюнул и убежал, грозя кулаком. Я думала, инцидент исчерпан. Но ошиблась. Через полчаса он вернулся. И не один. С ним шли двое взрослых — мужчина и женщина. Их лица были суровыми, встревоженными. — Вон она! — ткнул в меня пальцем мальчишка. — Я же говорил! Дикая лиса! Она чуть меня не укусила! — Господи... — ахнула женщина. — Дети, отойдите от неё! Немедленно! — Брысь! — гаркнул мужчина, замахиваясь палкой. — Пошла вон! — Папа, нет! — закричала моя защитница. — Она хорошая! Она играет с нами! — Ты что, с ума сошла?! — мать схватила её за руку и дёрнула к себе. — Это дикий зверь! Она может быть бешеной! Она вас всех перекусает, заразит! Я пятилась назад, прижав уши. «Нет! — кричала я мысленно. — Это неправда! Я не бешеная! Я разумная! Я люблю их!» Паника захлестнула меня. Я смотрела на детей, которых оттаскивали родители, на их слёзы, на искажённые страхом лица взрослых. — Уходи! — кричали мне. — Вон! И я убежала. Я пыталась приходить в другие дни. Я сидела в кустах, ожидая, когда выйдут мои друзья. Но площадка была пуста. Словно детям запретили гулять. Словно я принесла в их мир чуму. А потом, в один серый день, я увидела её. Ту самую девочку, что погладила меня первой. Она была на площадке, лепила куличики. Сердце моё подпрыгнуло. Я, забыв про осторожность, вышла из укрытия. — Привет... — хотела тявкнуть. Но я не успела. За спиной девочки, на лавочке, сидела её мама. Увидев меня, она вскочила, как фурия. — Опять эта тварь! — взвизгнула она. — Маша, ко мне! Быстро! Она схватила девочку, закрыла её собой и замахнулась сумкой. — Пошла вон! Чтобы духу твоего тут не было! Я мужа позову, он тебя пристрелит! Девочка выглядывала из-за материнского пальто. Я встретилась с ней взглядом. Я ждала, что она улыбнётся, помашет рукой. Но в её глазах был страх. Она смотрела на меня не как на друга. Она смотрела на меня так, как научила её мама. Как на опасного, грязного зверя. И тогда я поняла. Меня никогда не примут. Для них я всегда буду чужой. Монстром. Я развернулась и побрела в лес, чувствуя, как внутри умирает что-то очень важное. Надежда. Надежда на то, что разум может быть мостом, а не стеной. В моей груди клокотала горькая, едкая обида. Не на ту женщину, нет. На весь этот сложный, неправильный мир людей. Они построили высокие заборы не только вокруг своих домов, но и вокруг своих душ. Они не принимали чужаков. Даже тех, кто был разумен, кто тянулся к ним. Они боялись всего, что не укладывалось в их инструкции. «Я одна, — эта мысль била набатом. — Совсем одна. Уникальная и проклятая». Лес встретил меня холодом и равнодушием. Для него я тоже была чужой — слишком умной, слишком сложной. Я брела по тающему снегу, и одиночество навалилось на меня свинцовой плитой. Я была ошибкой природы. Существом, которому не с кем разделить ни мысли, ни чувства. Этот «дар» разума был на самом деле изощрённой пыткой. Дни тянулись серой чередой. Я лежала в норе, уткнувшись носом в хвост, и мечтала просто перестать думать. Перестать быть собой. А потом всё начало меняться. Снег оседал, чернел, превращался в воду. Воздух наполнился новыми запахами — сырой земли, прелой листвы и пробуждающейся жизни. Пришла Весна. И вместе с ней проснулось моё тело. Древние, могучие инстинкты, которые дремали под гнётом разума, вдруг взорвались вулканом. Кровь забурлила, требуя действия. В лесу начался гон. Я слышала призывный лай лисовинов, чувствовала их мускусный запах, который сводил с ума. Мой мозг твердил: «Они тупые. Они звери. Тебе с ними не о чем говорить». Но тело кричало: «Иди! Живи! Продолжайся!» И вдруг меня осенило. «Дети...» Если я не могу найти равных, может быть, я смогу их... создать? «Мои дети, — подумала я, и сердце забилось быстрее. — Я вложу в них всё, что знаю. Я научу их думать. Я выращу их не просто лисами, а... кем-то большим. Я не буду одна. У меня будет моя собственная семья. Моя настоящая стая». Это казалось выходом. Спасением. Погрузиться в заботу, отдать себя без остатка маленьким комочкам жизни, заполнить эту зияющую пустоту любовью и ответственностью. Я вышла из норы, и весенний лес обрушился на меня шквалом запахов. Это была симфония просыпающейся жизни, резкая и требовательная. Я шла по подтаявшему насту, и моё тело пело в унисон с этим древним ритмом. В голове, как всегда, шла борьба. «Спариваться с неразумным зверем... — думала, и чувствовала укол брезгливости. — Это же просто инстинкт. В этом нет ни чувств, ни осознанности. Как... как животное». Но тут же одернула себя. А кем я была ещё недавно? Тем же самым животным. Я не имела права на снобизм. К тому же, это было необходимо. Это был мой единственный шанс перестать быть одной в целом мире. Мой путь к созданию собственной, разумной стаи. Инстинкты, которые я теперь могла препарировать своим человеческим разумом, работали безотказно. Это было даже забавно — наблюдать за собой со стороны. Я понимала химию процесса: почему мне хочется оставить метку именно на этом дереве, почему мой лай звучит с такой специфической, призывной интонацией. Я чувствовала, как гормоны меняют моё поведение, делая меня более активной, более заметной. «Обычно самцы носятся по лесу, как ошпаренные, высунув языки, — усмехнулась я про себя, обновляя метку на границе своей территории. — А тут, получается, я сама устраиваю кастинг. Принцесса выбирает жениха». Но выбор был серьёзным. Я не собиралась отдаваться первому встречному оборванцу с облезлым хвостом. Мне нужен был лучший. Самый сильный, самый крупный, самый выносливый. Мне нужны были здоровые дети. Мой разум, обогащённый человеческими знаниями о биологии и генетике, прекрасно дополнял инстинктивное чутьё. Я знала, на что смотреть. Вот пробежал молодой лисовин. Быстрый, но мелкий. Глаза бегают, шерсть тусклая. «Слишком нервный. Слабый иммунитет», — констатировал мой мозг, и я даже не стала подавать ему сигнал. Вот ещё один. Крупный, но прихрамывает на левую лапу — старая травма. «Не сможет долго охотиться. Плохой кормилец для потомства», — забраковала и его. Я стала уходить дальше от своей норы, расширяя ареал поиска. Я читала лес, как открытую книгу. Запах мочи, оставленный на коре, рассказывал мне о здоровье самца, о его статусе, о том, как давно он здесь проходил. Я шла по следу, оценивая силу его прыжков, ширину шага. И наконец, я нашла то, что искала. Он стоял на пригорке, освещённый лучами садящегося солнца. Огромный, почти с небольшого волка. Его шерсть была густой, огненно-рыжей, без единой проплешины. Мощные лапы, широкая грудь, внимательный, холодный взгляд жёлтых глаз. «Идеален, — подумала я, чувствуя, как внутри всё сжалось от странного, первобытного предвкушения. — Сильная генетика. Мощный инстинкт выживания. Он даст моим детям лучшее тело. А я дам им разум». Он заметил меня. Его уши встали торчком. Он издал короткий, вопросительный лай. Я вышла на свет, высоко подняв голову и распушив хвост. Я не прятала глаза, смотрела прямо на него. Это было нарушение лисьего этикета — самка не должна вести себя так вызывающе, — но мне было плевать. Я диктовала условия. Он был озадачен, но инстинкты взяли своё. Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Позволила ему приблизиться, позволила обнюхать себя, чувствуя, как его горячее дыхание щекочет мою шерсть. В его глазах не было мыслей, только древняя, слепая инструкция продолжения рода. Но сейчас мне этого было достаточно. Он был ключом к моему будущему. И я впустила его в свою жизнь. Он был просто самцом, ведомым инстинктом, но в тот момент, на весенней поляне, под лучами заходящего солнца, он казался мне идеальным инструментом. Я позволила ему подойти вплотную. Его горячее дыхание коснулось моей шеи. Он был сильным, уверенным, и его близость заставила моё звериное начало отозваться дрожью, которую разум уже не мог контролировать. Я закрыла глаза, отдаваясь древнему ритму. В этом не было человеческой романтики, не было слов или клятв. Был только лес, тающий снег, запах прелой земли и первобытная сила жизни, пробивающаяся сквозь смерть. Всё произошло быстро и неизбежно, как смена сезонов. Я чувствовала его вес, его силу, его грубое, инстинктивное желание, и мой собственный организм откликнулся на него с жадностью, о которой я и не подозревала. В эти минуты я была просто лисицей. Мой сложный, перегруженный мыслями мозг отключился, оставив только чистую, слепую физиологию. Когда всё закончилось, он отстранился, тяжело дыша. Он лизнул меня в ухо — коротко, по-хозяйски, — и тут же отвернулся, начиная вылизывать свою шерсть. Его работа была выполнена. Инстинкт удовлетворен. Больше его ничего не волновало. Я смотрела на него, и мой человеческий разум медленно возвращался, принося с собой легкую грусть. Для него это был просто эпизод. Он не знал, что он только что сделал. Не знал, какую надежду зародил внутри меня. Он встряхнулся, бросил на меня последний, равнодушный взгляд и трусцой скрылся в кустах. Он пошел искать следующую самку или добычу. Я осталась одна на поляне. Но одиночество, которое до этого сжимало горло, вдруг отступило. Медленно легла на прохладную землю, прижавшись к ней животом, и закрыла глаза. «Получилось ли? — думала я, вслушиваясь в собственное тело. — Пожалуйста, пусть получится». В последующие недели я жила в состоянии постоянного, напряженного ожидания. Лес преображался, одеваясь в зелень, а я прислушивалась к малейшим изменениям внутри себя. Сначала я почувствовала усталость. Тупую, тяжелую усталость, которая заставляла меня больше спать, зарывшись в самый дальний угол норы. А потом пришел голод. Но не тот сводящий с ума «разумный» голод, от которого страдала раньше, а простой, физиологический. Мое тело требовало еды, много еды, чтобы строить новую жизнь. Я охотилась с удвоенной яростью, но теперь я была осторожнее. Я не рисковала, не лезла на рожон. «Мне нужно беречь себя, — твердила себе, обходя стороной незнакомые запахи. — Я больше не одна. Я несу их». Когда я впервые почувствовала легкое, почти невесомое шевеление внутри, я замерла, боясь дышать. Это было похоже на трепет крыльев бабочки. «Они там, — слезы, настоящие горячие слезы, о которых я раньше и не знала, покатились из моих глаз. — Мои дети. Моя стая». Я начала готовиться. Я расширила и углубила свою нору, устелила её дно самым мягким мхом и сухой травой, которую только смогла найти. Я часами вылизывала каждый сантиметр своего будущего гнезда, стараясь сделать его идеальным. Время шло. Мой живот округлился, стал тяжелым, мешал быстро бегать, но я носила эту тяжесть с гордостью. И вот, в одну из тёплых, душных ночей, это началось. Боль разорвала меня пополам. Это была не та боль, к которой я привыкла — не от укуса или раны. Это была всепоглощающая, первобытная агония рождения. Я металась по норе, кусала землю, скулила, пока, наконец, всё не закончилось. В норе было темно и тепло. Четыре маленьких комочка пищали и слепо тыкались мне в живот, ища молоко. Я лежала, измученная, обессиленная, но абсолютно счастливая. Нежно и осторожно, боясь повредить, начала их вылизывать. Они были крошечными, почти лысыми, слепыми и совершенно беспомощными. Но для меня они были совершенством. Я кормила их, чувствовала, как их маленькие лапки мнут мой живот, и понимала: вот он, мой смысл. Моё оправдание. Моя причина жить в этом сложном мире. Шло время. Малыши покрылись густым рыжим пухом, научились ползать по норе, смешно тявкать и кусать друг друга за хвосты. Они были забавными, неуклюжими, как и все щенки. Но я ждала. Ждала того момента, когда они откроют глаза. И этот день настал. Я лежала у входа в нору, наблюдая за их возней, когда один из них, самый крупный, тот, что больше всех был похож на своего отца, вдруг замер. Он неуверенно поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза, ещё мутные, голубоватые, сфокусировались. Я затаила дыхание. И увидела. В них не было пустой звериной мути. В них светилась та самая искра. Искра понимания. Любопытства. Осознанности. Мой проклятый, краденый разум передался им с моей кровью. «Они такие же, как я,» — эта мысль разорвала остатки моего одиночества. Он смотрел на меня, и в его взгляде читался вопрос. Не инстинктивный вопрос о еде, а вопрос существа, которое только что осознало себя в этом мире. — Мама... — казалось, читалось в его взгляде. Слёзы снова хлынули из моих глаз. Я притянула его к себе, зарылась носом в его пушистую макушку. Остальные трое тоже начали открывать глаза, и в каждом из них я видела отражение собственного разума. Это было чистое, ослепительное счастье. Я больше не была одна. У меня была моя стая. Мои дети. И мы были умнее, сильнее и лучше всех в этом лесу. Мы были будущим. Они росли, и каждый день приносил новые открытия. Не только для них, но и для меня. Сначала они были просто беспомощными, пищащими комочками, которых я согревала своим теплом. Но когда их глаза открылись и в них зажегся свет разума, началась настоящая работа. Я понимала, что звериных инстинктов им не хватит. Они были слишком умны для того, чтобы просто слепо подчиняться рефлексам. Им нужен был язык. Не человеческие слова — мой речевой аппарат не мог их воспроизвести, да и они бы меня не поняли, — но система знаков, более сложная, чем обычный рык или повиливание хвостом. Я начала изобретать наш собственный язык. Я использовала всё: интонации лая, положение ушей, движение хвоста, прикосновения. Короткое, двойное тявканье и поднятая правая лапа означали: «Внимание, что-то новое». Низкое урчание и хвост, обёрнутый вокруг лап: «Опасность миновала, можно отдыхать». Легкий укус за ухо и толчок носом: «Смотри, как делаю я, и повторяй». Они схватывали всё на лету. Это было потрясающе. Обычным щенкам нужно повторять одно и то же сотни раз, чтобы выработать рефлекс. Мои дети понимали суть. Я помню их первый выход из норы. Снег уже почти сошёл, оставив лишь грязные проплешины в глубоких оврагах. Лес наполнился запахами прелой листвы и первых ростков. Я вылезла первой, осмотрелась, втягивая носом воздух. Чисто. Затем издала короткий, подбадривающий звук: «Можно». Они появлялись один за другим. Неуверенные, щурящиеся от яркого света. Первым вылез Старший — тот самый, с тёмной полоской на спине, который первым посмотрел на меня осмысленным взглядом. Он был самым смелым. Выбравшись на поверхность, он замер, ошарашенный огромным пространством, которое открылось перед ним. Он попытался поймать лапой солнечный луч, пробивающийся сквозь ветви. Второй, Шустрый, выскочил следом и тут же чихнул от запаха влажной земли. Он принялся носиться кругами вокруг норы, смешно заплетаясь в собственных длинных лапах. Третья, Тихоня, вылезла осторожно, прижимаясь к земле. Она сразу же укрылась в тени моих задних лап, внимательно изучая мир из этого безопасного укрытия. И последний, Младший, самый мелкий, но самый любопытный, выкатился из норы, словно пушистый мячик, и тут же уткнулся носом в жука, ползущего по травинке. Я смотрела на них, и моё сердце разрывалось от нежности. Я легла на тёплую землю, позволяя им ползать по мне, кусать меня за уши, бороться друг с другом, используя мой хвост как канат. — Смотрите, — мысленно говорила я им, передавая образ через легкое похлопывание лапой. — Это ваш лес. И мы будем здесь хозяевами. Начались уроки. Я учила их быть лисами, но лисами особенными. Когда мы выходили на учебную охоту, я не просто показывала, как убивать. Я заставляла их наблюдать. Я находила мышиную тропу и замирала. Они замирали рядом, копируя мою позу. «Смотрите, — я подавала сигнал ушами. — Почему птицы взлетели с той сосны? Не потому, что там добыча. Там кто-то большой. Мы туда не пойдём». Я видела, как они анализируют информацию. Старший, нахмурив мордочку, посмотрел на сосну, потом на направление ветра, и кивнул мне. Он понял. Они были потрясающими. Они придумывали свои собственные игры, которые были сложнее обычных лисьих догонялок. Они устраивали засады друг на друга, использовали отвлекающие манёвры, работали в команде. Однажды я наблюдала, как они пытались поймать бабочку. Шустрый и Младший загнали её в угол между корнями, а Старший прыгнул сверху, перекрывая путь к отступлению. Они не съели её. Они поймали её, рассмотрели, как она бьётся в лапах Старшего, и... отпустили. Обычные лисята растерзали бы её из инстинкта. Мои — изучали мир. Я пыталась передать им концепции «дома», «семьи», «красоты». Вечерами, когда мы лежали в норе, я вылизывала их и пыталась передать им те сложные, человеческие картинки, что хранились в моей памяти. Я не могла описать им город или машину, но я могла передать чувство уюта, чувство принадлежности. Я видела, как они прижимаются ко мне, как их дыхание выравнивается, и понимала — они чувствуют то же самое. Мы были изолированы от остального мира, но у нас был один гость. Их отец. Он приходил раз в несколько дней. Он приносил добычу — задавленного зайца или пару жирных полёвок — бросал её у входа в нору и садился поодаль, наблюдая за нами. Для него всё было просто: у него есть потомство, его нужно кормить и защищать. Это был инстинкт, древняя программа, вшитая в его гены. Он не видел в них «особенных» детей. Он видел щенков. Но для моих малышей его визиты каждый раз становились испытанием. Я помню, как он впервые попытался поиграть с ними. Он подошёл, рыкнул — не зло, а приглашающе — и легонько ткнул Старшего носом, припадая на передние лапы. Обычный лисёнок ответил бы тем же — прыгнул бы на отца, начал бы кусать его за уши. Но Старший отшатнулся. Он посмотрел на отца своими янтарными, слишком осмысленными глазами. В этом взгляде читалось не детское озорство, а настороженный анализ. Старший понимал значение жеста, но не понимал мотивации. «Зачем он это делает? — казалось, спрашивал его взгляд, обращённый ко мне. — Это тренировка? Или просто трата энергии?» Лисовин, не получив ожидаемой реакции, озадаченно фыркнул. Он попробовал вовлечь в игру Шустрого, но тот просто сел на задние лапы и стал внимательно следить за движениями огромного самца, словно изучал неизвестный механизм. Это был настоящий когнитивный диссонанс. Мои дети, обладающие зачатками человеческого разума, сталкивались с чистой, незамутнённой животной природой в лице собственного отца. Он учил их охотиться. Показывал, как правильно скрадывать мышь, как делать финальный прыжок. Он действовал безупречно, как идеальная машина для убийства. Они повторяли за ним. Физически они были такими же лисами. Но внутренне... Я видела, как Тихоня, поймав свою первую мышь, не стала её сразу есть. Она положила её перед собой и долго смотрела на трепыхающийся комочек, словно пытаясь осознать ценность отнятой жизни. Отец же, не понимая её заминки, просто подошёл, клацнул зубами и проглотил мышь целиком, рыкнув на дочь — мол, «не зевай». Тихоня тогда посмотрела на меня с таким сложным выражением... Там была обида, непонимание и даже какое-то снисходительное превосходство. Они знали, что он — их защитник и кормилец. Они принимали пищу, которую он приносил. Они позволяли ему вылизывать их. Но они сторонились его. Когда он ложился у входа в нору, чтобы отдохнуть, они не жались к нему, как ко мне. Они садились поодаль и наблюдали. Они видели его пустые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме голода, усталости или сытости. «Он другой, — как-то «сказал» мне Старший, ткнувшись холодным носом мне в плечо после ухода отца. — Он не видит так, как мы». Я лишь лизнула его в макушку. — Да, — передала я ему мысль. — Он другой. Но он наш. И мы должны его уважать. Они пытались. Они старались отвечать на его примитивные сигналы, копировали его позы, когда он был рядом. Они играли в "обычных лисят" перед отцом, словно понимая, что их истинная природа может его напугать или оттолкнуть. Это было странное, горькое чувство — видеть, как мои разумные дети учатся притворяться глупыми зверьми, чтобы не нарушать картину мира своего неразумного родителя. Отец оставался с нами до начала лета. Он приносил добычу, охранял территорию, но с каждым днём всё больше времени проводил вдали от норы. Инстинкт заботы о потомстве угасал по мере того, как лисята крепли. А наши странности, наша неестественная тишина и сложные игры, кажется, всё больше его пугали. В один из знойных дней он просто не вернулся. Он ушёл молча, не прощаясь, растворившись в лесу, как растворяется утренний туман. Для него это было естественно. Я смотрела, как мои дети отреагировали на его исчезновение. В их умных глазах отражалась буря противоречивых чувств. Облегчение — им больше не нужно было играть роль глупых щенков. И печаль — глубокая, щемящая тоска по существу, которое было их кровью, но которое они никогда не могли по-настоящему понять. С его уходом разница между нами и остальным лесом стала ещё острее. Мои дети росли, и вместе с их телами рос их интеллект. И с ним приходили вопросы. Они начали замечать, насколько животные вокруг них примитивны. Однажды Младший, долго наблюдая за белкой, которая в панике носилась по веткам, пряча орехи и тут же забывая о них, повернулся ко мне. «Они... пустые, — передал он мне свою мысль, в которой сквозило детское удивление пополам с жалостью. — Они не думают. Почему мы думаем, а они — нет?» Я замерла. Что я могла им ответить? Как объяснить то, чего не понимала сама? Я помнила вкус того замёрзшего мяса в овраге. Но я не понимала, как этот чужеродный, человеческий разум передался им с моей кровью, словно наследственная болезнь или благословение. Это была моя главная загадка, тайна, которую я боялась открыть даже им. «Мы особенные, — ответила я тогда, стараясь вложить в эту мысль всю свою любовь. — Лес выбрал нас. Чтобы мы видели больше, чем другие». Они поверили. Но Младший... его любопытство не удовлетворилось этим ответом. Если животные глупы, рассуждал его формирующийся разум, значит, должны быть те, кто умён. Те, чьи мысли и воспоминания я пыталась передать им долгими вечерами в норе. Люди. Он стал гулять самостоятельно, уходя всё дальше от нашего оврага. Я пыталась следить за ним, но он был невероятно юрким и хитрым — он научился прятать свой запах даже от меня. В тот день я проснулась и не нашла его в норе. Тревога мгновенно, холодной змеёй, обвилась вокруг сердца. Я бросилась по его следам, распутывая петли, которые он специально накрутил, чтобы я не сразу его нашла. След вёл к окраине леса. К посёлку. К той самой детской площадке, куда я когда-то приходила в поисках друзей. Я выскочила из-за деревьев и замерла, припав к земле. Мой Младший был там. Он сидел у края песочницы, робко повиливая хвостом, и с интересом наблюдал за детьми. Он пытался сделать то же, что и я когда-то — установить контакт. Но он выбрал не ту компанию. К нему, ухмыляясь, подходил тот самый старший мальчишка. Тот, что когда-то пнул меня, назвав бешеной. В руке он сжимал толстую ветку. — Иди сюда, шавка, — процедил он, подходя ближе. Остальные дети, кто поменьше, испуганно жались к горкам. Никто не заступался. Младший не убегал. Он не понимал агрессии, не подкреплённой звериными сигналами. Он смотрел на мальчика своими умными, пытливыми глазами, пытаясь разгадать его намерения. Он даже сделал шажок навстречу, приподняв лапку в жесте примирения, которому я его учила. Мальчишка замахнулся и с силой ударил моего лисёнка палкой по рёбрам. Раздался глухой стук и отчаянный, болезненный писк. Младший кубарем отлетел. — Получай, зараза! — закричал мальчик, замахиваясь для второго удара. И тут что-то внутри меня оборвалось. Разорвалось с оглушительным треском. Это не был инстинкт волчицы, защищающей щенка. Зверь бы прыгнул на горло, чтобы убить наверняка. Это была человеческая ярость. Несоизмеримая, ослепляющая злоба матери, на чьих глазах обижают её ребёнка. Злоба, жаждущая не просто защитить, а наказать. Уничтожить за несправедливость. Я не бежала. Я резко появилась. Прежде чем палка опустилась во второй раз, я была там. Я не стала рычать. Я молча метнулась вверх, целясь не в горло, а туда, куда бил он — в руку. Мои челюсти сомкнулись на его запястье с такой силой, что я услышала хруст не только ткани куртки, но и чего-то под ней. Я почувствовала вкус солёной, горячей человеческой крови. Мальчишка закричал. Этот крик был полон первобытного ужаса и боли. Он выронил палку и упал на колени, пытаясь стряхнуть меня, но я держала крепко, встряхивая головой, чтобы рвать плоть, пока он не поймёт, что значит причинять боль моим детям. — А-а-а-а! Помогите! Уберите её! — вопил он, заливаясь слезами. Дети на площадке закричали и бросились врассыпную. Захлопали двери домов, послышались голоса взрослых. Мой разум, затуманенный яростью, вдруг прояснился. Я не могла оставаться здесь. Я разжала челюсти, оставив на снегу кровавые капли, и развернулась к Младшему. Он лежал, съёжившись, дрожа от боли и шока, не понимая, почему мир, который он хотел изучить, оказался таким жестоким. Я схватила его за шкирку, бережно, но крепко, и рванула в лес. За спиной слышались крики выбегающих взрослых, плач мальчишки и лай спускаемых с цепей собак. Но я была быстрее. Я неслась сквозь бурелом, не чувствуя усталости, ведомая лишь одним желанием — спрятать, уберечь. Мы вернулись в нору. Остальные лисята, почувствовав мой страх и запах крови, забились в самый дальний угол. Я положила Младшего на мох. Он тихо скулил. Стала вылизывала его ушибленный бок, слизывала кровь со своей морды, и меня колотила крупная дрожь. «Они не простят, — билась в голове паническая мысль. — Они не поймут, что он ударил первым. Для них я — бешеная лиса, напавшая на ребёнка. Они придут за нами». Идиллия рухнула. Я сама, своими челюстями, поставила крест на нашей спокойной жизни. Я знала, что за этим последует. «Нужно уходить, — решила я, лихорадочно соображая. — Уводить их вглубь леса, туда, куда не дойдут охотники. В болота, в чащу». Но я посмотрела на своих детей. Они были ещё слишком малы для дальнего, изматывающего перехода. Особенно сейчас, когда Младший был ушиблен и напуган. Идти всем вместе, медленно и шумно — это значит стать лёгкой добычей. Но выбора не было. Оставаться здесь — верная смерть. Остальные лисята, поняв, что их брату плохо, перестали жаться в угол. Они подползли к нему. Старший лизнул его в нос, Тихоня и Шустрый улеглись по бокам, согревая своими телами. Они тихонько поскуливали, словно успокаивая его, делясь своим теплом и нежностью. Вскоре Младший, измотанный болью и пережитым стрессом, тяжело вздохнул и уснул. Остальные уснули следом, образовав один большой, трогательный рыжий клубок. Я смотрела на них, и сердце моё разрывалось от любви и страха. «Пусть поспят, — решила я, укладываясь у самого входа в нору, чтобы первой встретить опасность. — Им нужны силы. Мы уйдём на рассвете. Как только первые лучи коснутся деревьев, мы покинем этот овраг навсегда». Я закрыла глаза, планируя маршрут отступления. Но усталость и нервное напряжение взяли своё. Я провалилась в тревожный, поверхностный сон. (ВКЛЮЧАЕМ ТРЕК) Проснулась я резко. Не от звука. От запаха. В воздухе висел едкий, химический дух пороха, прогорклого человеческого пота и застарелого железа. И другой запах — агрессивный, кислый запах мокрой псины. Охотники. И гончие. Они не стали ждать. Они шли по нашему следу. Шли целенаправленно, прочесывая лес. Я вскочила. Сердце забилось, как сумасшедшее. «Увести! Отвлечь!» — эта мысль пронзила меня, как разряд тока. Я посмотрела на своих детей. Они проснулись от моего резкого движения и испуганно жались друг к другу. В их умных глазах я видела понимание: происходит что-то страшное. Старший сделал шаг ко мне, вопросительно подняв ушки. «Куда ты, мама?» — читалось в его взгляде. Я нагнулась и быстро, отчаянно лизнула каждого из них. «Сидите тихо! — приказала я им всем своим существом, вкладывая в этот ментальный посыл всю свою силу. — Ни звука. Ни единого шороха. Обещаю вам, всё будет хорошо. Я скоро вернусь. Просто ждите меня». Я выскочила из норы, словно выпущенная из лука стрела. Мне нужно было увести их как можно дальше. Сделать так, чтобы собаки взяли мой горячий, свежий след, а не след норы. Я побежала навстречу опасности. Выскочила на открытую поляну, где ветер тут же подхватил мой запах. Я видела их — троих мужчин в камуфляже с ружьями наперевес. И свору из четырёх крупных, поджарых собак, которые уже рвали поводки, хрипя от возбуждения. — Вон она! Рыжая! Берём! — крикнул один из людей, тот самый, что был отцом побитого мальчишки. Я узнала его голос. Собаки залились истошным, предвкушающим лаем. Их спустили. Я не испугалась. Во мне бурлила холодная, расчётливая ярость матери, защищающей своё потомство. Я была умнее этих людей. Я была умнее их псов. Я побежала. Не по прямой — я начала петлять. Я уходила в самые густые заросли терновника, зная, что собаки там застрянут. Я перепрыгивала через ручьи, сбивая след. Я возвращалась по своим же шагам, а потом делала огромный прыжок в сторону, заставляя псов кружить на месте. Это была смертельная игра в шахматы, и я выигрывала. «Я вернусь за вами, — твердила я себе, перепрыгивая через поваленное дерево. — Я обещала. Вы будете жить». Я слышала, как лают собаки, но лай этот становился всё более растерянным, всё более далёким. Я уводила их всё дальше и дальше от оврага, где пряталось моё сердце. Часы погони слились в один непрерывный рывок. Лёгкие горели, лапы были стёрты в кровь, но я не сдавалась. Я была жива мыслью о том, что они ждут меня в безопасности. Наконец, когда лай стих окончательно, а в лесу начали сгущаться сумерки, я поняла, что оторвалась. Я запутала их. Они потеряли след. Я рухнула на землю, тяжело дыша. Усталая, измотанная до предела, но... счастливая. «Я смогла, — думала я, слизывая кровь с порезанной лапы. — Я спасла их. Моих умниц. Мою стаю. Я сдержала обещание». Немного отдохнув, я поднялась и побрела обратно. Я шла осторожно, делая большие круги, чтобы не привести кого-нибудь к норе случайно. Я предвкушала, как они бросятся ко мне, когда я вернусь. Как я буду вылизывать их, успокаивая, и как мы уйдём в эту ночь, чтобы найти новый дом. Но когда я подошла к знакомому оврагу... лес встретил меня тишиной. Слишком звенящей. Слишком мёртвой тишиной. Я остановилась на краю. Мой нос, даже забитый запахом собственной крови, уловил это. Запах... он был неправильным. Пахло не только сырой землёй и хвоей Пахло железом. И... тёплой медью. Сладковатый, густой запах, от которого шерсть на загривке встала дыбом. Паника, липкая и холодная, сжала моё горло. «Дети...» Я рванула вниз по склону, не обращая внимания на боль в стёртых лапах. «Дети... дети...» Земля вокруг входа в нору была разрыта. Глубокие, тяжёлые следы сапог истоптали мох. Ветки кустарника, закрывавшие вход, были грубо, с хрустом обломаны. — Нет... — скулёж вырвался из моей груди. «Дети...» Я вползла внутрь на полусогнутых лапах, сжимаясь от ужаса, который был чернее самой норы. В норе было темно, но мне не нужен был свет. Мне всё рассказал запах. И тишина. Они не пищали. Они не тянулись ко мне навстречу. Я проползла дальше, туда, где было наше гнездо из сухих листьев. Они были там……………………..

***

а-а-а-а-а-а-а-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

***

Удар был такой силы, словно мне в переносицу вбили ржавый гвоздь. Я дёрнулся на лежанке, сжавшись в комок. Из носа хлынуло что-то горячее и липкое. Кровь залила губы, закапала на шкуры. В голове стоял звон, но сквозь него пробивался этот звук. Это был не лай. Не вой. Это был звук, от которого трескалась кора на деревьях и лопались капилляры. Крик матери, у которой вырвали душу. Крик существа, которое впервые по-настоящему осознало, что такое Горе. Человеческое, бездонное Горе. Меня трясло в конвульсиях, слёзы текли из глаз, смешиваясь с кровью, но видение не прервалось. Оно держало меня мёртвой хваткой, заставляя смотреть и чувствовать. Я видел всё её глазами. Видел, как она, сбивая когти в кровавое мясо, роет ямки под старой сосной. Как укладывает туда четыре маленьких, рыжих тельца с размозжёнными головами. Как вылизывает их слипшуюся от крови шёрстку в последний раз, пытаясь согреть то, что уже стало холоднее камней. Как засыпает их землёй, хороня вместе с ними свою надежду, свою новообретённую человечность и свою доброту. Она сидела над свежими холмиками. Пустая. Выжженная изнутри. От неё осталась лишь оболочка, наполненная звенящей, холодной ненавистью. Начался ледяной дождь, смывая слёзы с её мохнатой морды. Она не двигалась, словно умерла вместе с ними. И тогда из-за деревьев вышла Тень. Он был огромен. Его рога царапали низкое, серое небо. От него пахло древностью, прелой землёй и силой. Силой, способной сокрушить горы. Хозяин Леса. Он не угрожал. Он подошёл медленно, ступая копытами по мокрой земле, и опустился перед ней на одно колено. Этот жест, исполненный странного, почти пугающего уважения, контрастировал с его хтонической, чудовищной внешностью. — Я слышу твою боль, сестра, — пророкотал его голос, похожий на отдалённый гром, вибрирующий в самой грудной клетке. — Она громче бури. Алиса медленно подняла на него пустые, потухшие глаза. Она не испугалась. Ей больше нечего было бояться. — Они забрали их, — сказал Хозяин, кивнув массивной головой на холмики и следы сапог. — Люди. Они называют нас зверьми. Но посмотри на это. Он протянул когтистую руку, указывая на разрытую землю. — Кто здесь настоящий монстр? Кто убивает ради смеха? Кто разрушает то, что не может понять? В её сердце, там, где раньше была любовь и робкая надежда на понимание, начала прорастать чёрная, ледяная ненависть. Семя упало в благодатную почву. — Они не считаются с нами, — шептал Хозяин, и его слова обволакивали её разум, как тёмный, густой туман. — Они вырубают наш дом. Они убивают наших детей. Они — чума. И эту чуму нужно остановить. Он наклонился к ней, и его глаза-угли вспыхнули ярче. — Хочешь... справедливости? Это был вопрос, на который был только один ответ. — Хочу, — это была не мысль, это был первобытный импульс, вырвавшийся из самой глубины её истерзанного существа. — Тогда иди ко мне, — Хозяин протянул ей свою огромную, когтистую длань. — Стань частью Стаи. Стань моим гневом. И мы заставим их платить. Кровью за кровь. Детьми за детей. Она смотрела на его руку. Потом на четыре холмика под сосной. Она встала. Встряхнулась, сбрасывая с себя роль жертвы, сбрасывая остатки своей человеческой сентиментальности. Я видел, как она вложила свою лапу в его длань. Видение ускорилось. Калейдоскоп крови и снега. Я видел, как Хозяин учит её. Древние ритуалы, начертанные на снегу кровью. Шёпот ветров. И мясо. Много человеческого мяса. С каждым съеденным браконьером, с каждым заблудившимся грибником её тело менялось. Кости удлинялись, суставы выворачивались. Она училась ходить на двух ногах. Она училась носить маски. Она училась быть девочкой, чтобы приходить в мир людей и забирать у них самое дорогое — так же, как они забрали у неё…. Зима. Ночь. Посёлок. Алиса стояла на снегу, напротив знакомого дома. Того самого, где жили её обидчики. В окнах метались оранжевые отсветы. Дом горел. Она стояла неподвижно. Ветер трепал полы её шубки. Изнутри доносились крики — страшные, нечеловеческие вопли людей, запертых в огненной ловушке. Родители того мальчика. Те, кто убил её детей. Те, кто прогнал её. Огонь пожирал их жизнь, их уют, их жестокость. На лице Алисы не дрогнул ни один мускул. Она смотрела на пожар с пугающим, ледяным спокойствием. Но её глаза... Янтарные радужки полыхали отраженным пламенем, а зрачки сузились в вертикальные, бритвенно-острые щели. В них не было торжества, не было злорадства. Только бездонная, черная пустота, которая впитывала чужую боль, но не насыщалась ею. Рядом, в сугробе, раздался сдавленный всхлип. Алиса медленно, не поворачивая головы, скосила глаза. Там, связанный по рукам и ногам, лежал тот самый мальчик. Кляп во рту глушил его крики, превращая их в жалкое мычание. Он смотрел на горящий дом, на окна, за которыми гибли его родители, и слёзы текли по его перепачканному сажей лицу, замерзая на щеках. Он дёргался, пытаясь отползти, но верёвки держали крепко. Алиса подошла к нему. Она смотрела на него сверху вниз, как человек смотрит на сломанную игрушку. В её взгляде не было ни жалости, ни ненависти. Только холодный расчет. Она наклонилась, легко, одной рукой, подхватила его за шкирку, как щенка, и поволокла прочь от огня. В лес. Туда, где ждала голодная Стая. Я видел, как она бросила его к ногам Волка и Медведя. Видел, как они набросились на него. Слышал хруст костей. Алиса стояла в стороне. Она не ела. Она просто смотрела. Она ждала облегчения. Ждала, что огонь и кровь выжгут ту дыру в груди, что осталась после смерти её детей. Что крики убийц заглушат тот самый первый крик. Но ничего не произошло. Пустота не исчезла. Она стала только глубже, чернее. Боль не ушла — она стала острее, злее. И тогда в её голове, ясной и звенящей, как зимний воздух, появилась одна-единственная мысль. Чёткая, как приговор. «Недостаточно». Этой крови было мало. Этой мести было мало. Мир всё ещё был должен ей. «Недостаточно». Эта мысль стала её проклятием. Она гнала её дальше, заставляла надевать маску, улыбаться детям, водить их в лес. Она искала покой, но находила только новую кровь, которая не приносила облегчения, а лишь разжигала голод. Связь оборвалась. Я открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух хижины. Кровь из носа всё ещё капала, но я не чувствовал боли. Я чувствовал только её боль. Огромную, древнюю, невыносимую. Алиса сидела напротив, убрав руки. Её маска лежала рядом. По её искаженному лицу, по оголенным мышцам, текли слёзы. Она не вытирала их. Она смотрела на меня с ожиданием приговора. — Теперь ты знаешь, — прошептала она. — Я не просто монстр. Я — пустая оболочка, которую ничем не наполнить. Я молчал, глядя на неё сквозь пелену собственных слёз. Я даже не знал что сказать. Я не мог её осуждать. Я видел её ад. И я понимал, почему она стала такой. Я потянулся к ней и обнял. Крепко, отчаянно. Прижал её голову к своей груди, не обращая внимания на жесткость черепа и влажность слёз. Она всхлипнула и вцепилась в меня, как утопающая. Мы сидели в тишине, обнявшись, два искалеченных существа в центре мёртвого мира, и оплакивали тех, кого нельзя вернуть.