16 Глава – Сделка

Утро на Изнанке не приходит с рассветом. Оно просто меняет оттенок тьмы, разбавляя глухой мрак сизым, болезненным полусветом, который с трудом просачивался сквозь щели костяной хижины. Я вынырнул из сна медленно, словно поднимался со дна глубокого, густого омута. Голова была тяжёлой, но дышалось на удивление легко. Мазь Моры и тот жуткий отвар сделали своё дело — лёгкие больше не горели ледяным огнём, а ноющая боль в простреленном плече превратилась в тупую, терпимую пульсацию. Я лежал на спине, глядя в жутковатый потолок, сплетённый из узловатых корней и пожелтевших рёбер. В хижине было тихо. Печь давно прогорела, но всё ещё отдавала ровное, сухое тепло. А затем я ощутил тяжесть. Приятную, живую тяжесть, которая придавливала меня к настилу из шкур. Моя правая рука затекла, потому что была плотно прижата к чему-то горячему и мягкому. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, скосил глаза вниз. Алиса спала. Она лежала, почти полностью навалившись на меня. Её длинные, покрытые густым медно-рыжим мехом ноги переплелись с моими. Руки — те самые, с аккуратными втянутыми коготками — по-хозяйски обхватили меня поперёк туловища. Её густая шерсть щекотала мою голую грудь и живот, согревая лучше любого одеяла. Она спала без маски. Её изувеченное, лишённое кожи лицо покоилось прямо на моей ключице. Я видел, как мерно вздымаются обнажённые мышцы на её скулах, как слабо, ритмично подрагивают переплетённые сухожилия в такт её дыханию. Лишние глаза исчезли, спрятавшись где-то в глубине этой завораживающей плоти, оставив лишь две сомкнутые линии основных век. Из её приоткрытого рта вырывалось тихое, мирное сопение, и горячий воздух щекотал мне шею. Во сне она казалась абсолютно беззащитной. Больше не было грозной хищницы, не было лукавой девчонки-трикстера. Было только измученное, истерзанное существо, которое наконец-то нашло место, где можно закрыть глаза и не ждать удара в спину. Я смотрел на неё, боясь даже вздохнуть, чтобы не нарушить этот хрупкий покой. А в голове, прошивая мозг раскалённой иглой, одна за другой всплывали картины вчерашней ночи. Запах мокрого пепла. Окровавленный снег. Крошечные холмики под старой сосной. И тот крик... Крик матери, у которой вырвали самое сердце, оставив лишь чёрную, зияющую дыру. Лежа здесь, под тяжестью её горячего тела, я вдруг отчётливо, до рези в желудке, осознал одну простую и страшную вещь. Насколько же я ещё ребёнок. Глупый, наивный мальчишка, возомнивший себя героем с пистолетом и костяным ножом. Я думал, что понимаю её. Думал, что знаю, от чего её спасаю. Я злился на неё за жестокость, упрекал за "поводок" Хозяина, требовал правды... Каким же я был слепым. Сто лет. Больше века она носила в себе эту агонию. Каждый день просыпаясь с памятью о том, как человеческие сапоги топтали её единственное счастье. Как можно вообще требовать от неё милосердия к людям после такого? Как можно просить её отпустить эту злобу? Сравнивать мои школьные проблемы, травлю Семёна, даже страх перед бандитами с её вековым, первобытным горем — это было как сравнивать царапину с ампутацией. Вчера, когда она открыла мне свой ад, впустила в свой разум и показала свою смерть... я оказался абсолютно бессилен. Я, который так гордился своим умением находить нужные слова, который смог осадить Пятифанова и заговорить зубы Кате... я не нашёл ни единого слова для неё. В моём куцем, подростковом словаре просто не существовало понятий, способных утешить мать, чьих детей забили палками. Любые слова: «мне жаль», «всё пройдёт», «я с тобой» — звучали бы как жалкая, дешевая фальшь. Как оскорбление её боли. Поэтому я просто молчал. Я сжимал её в объятиях, пока мои слёзы смешивались с кровью, капающей из моего же носа. Как баюкал её тяжелую, голову, слушая её сдавленные, рвущие грудь рыдания, пока она не выбилась из сил. Пока истерика не перешла в глухую дрожь, а дрожь — в этот тяжелый, измотанный сон. «Я даже не знаю, как помочь тебе перебороть это, — с горечью подумал я, осторожно, кончиками пальцев здоровой руки касаясь её рыжей шерсти на макушке, между подрагивающими во сне ушами. — Я слишком слаб для твоей боли, Алиса». Она завозилась во сне, издав тихое, мурлыкающее мычание, и ещё плотнее прижалась лицом к моей груди, словно инстинктивно ища источник моего сердцебиения. Её когти на мгновение выпустились из подушечек, царапнув мне спину, но тут же втянулись обратно. Она цеплялась за меня, как за спасательный круг. Я смотрел в потолок из костей, и ком в горле становился всё плотнее. Может быть, Мора была права? Я — просто ломкий человеческий стержень. Временная игрушка. Суррогат, который Алиса нашла, чтобы на мгновение заткнуть свою вечную пустоту. Что я могу ей дать? Свою короткую жизнь? Свою кровь, которой хватит лишь на пару глотков для Леса? Но тут моё сердце, отбивающее ритм прямо под её раненой щекой, вдруг налилось упрямой, горячей злостью. Не на Алису. На самого себя. Я закрыл глаза, пытаясь унять предательскую дрожь, которая не имела ничего общего с холодом Изнанки. Легко сказать — «спасу», «стану стеной». Это звучит красиво, как в кино или на страницах романов, которыми зачитывалась Полина. А в реальности... В реальности я лежал на полу из звериных шкур в хижине тысячелетней ведьмы, придавленный тяжестью существа, которое одной лапой могло снести мне голову. Я — семнадцатилетний пацан, который ещё вчера боялся школьных хулиганов и прятался за спинами учителей. Я даже не знаю, как правильно поддержать человека, у которого умерла собака, а тут... Как мне лечить рану, глубиной в столетие? Рану, которую пробили не пули, а сапоги охотников, растоптавшие её детей? Как мне убедить её, что мир не состоит только из предательства и мяса, если я сам, по её же меркам, живу в этом мире без году неделю? Это не кино. Я не супергерой. Я не смогу просто обнять её и сказать, что всё прошло. Не прошло. Она всё ещё чувствует вкус их крови на языке. Я медленно открыл глаза и снова посмотрел на её лицо. На эти переплетённые мышечные волокна, которые вздрагивали во сне. Может, Мора была права. Может, я всего лишь хрупкий человеческий стержень, который сломается от первого же порыва настоящего, хтонического ветра. «Но я не отступлю», — мысль пришла не как вспышка, а как глухая, тяжелая неизбежность. Как осознание того, что другой дороги просто нет. Я не могу стереть её прошлое. Я не могу вернуть ей то, что она потеряла. Это не в моих силах. Но я могу дать ей будущее. Ритуал Двоедушия... Да. Я сделаю это. Отдам свою жизненную силу, чтобы оборвать поводок Хозяина. Это первый шаг. Это даст нам время. Год, два, три... сколько смогу. Я стану её якорем, её батарейкой. Но этого мало. Сгореть за пару лет — это не выход, это просто отсрочка приговора. Это не спасёт её, а только добавит новой вины на её плечи, когда я начну иссыхать у неё на глазах. «Значит, нужно найти Истинный Якорь, — подумал я, глядя в темноту над нами. — О котором говорила Мора. Я должен заставить эту четырёхглазую ведьму заговорить. Вытрясти из неё, где искать это "Сердце", как переписать механизм ритуала. Я должен найти способ сделать так, чтобы она могла жить без человечины, а я — без того, чтобы вытекать по капле. Мы должны жить. Нормально. Долго». Это была не горячая клятва героя, а холодный, расчётливый план выживания. План взрослого человека, который понимает, что впереди не триумф, а долгая, кровавая и изматывающая работа. Я осторожно, чтобы не разбудить её, перевёл взгляд с потолка на её макушку. Моя правая рука, всё ещё зажатая между нашими телами, мягко, почти невесомо легла на её медно-рыжую шерсть. Она спала так тихо. Монстр, терроризировавший Лес, свернулся на моей груди, как обычный, уставший зверь. И вдруг меня поразила странная, обескураживающая мысль. Она открыла мне свою самую страшную тайну. Она сняла не только картонную маску, но и броню своего цинизма, своего возраста, своего статуса "Королевы Тайги". Она показала мне свою слабость. Ту самую слабость, за которую в её мире убивают. Если она пошла на это... Если она позволила себе рыдать на моей груди, заливая меня слезами... Значит, она больше не видит во мне просто "Зайчика". Не видит смешного, храброго мальчишку, с которым забавно играть в прятки. И не видит "хвостик", который нужно опекать и прятать в нору. Она видит во мне равного. Партнёра по несчастью. Того, кто смог выслушать её исповедь и не сойти с ума, кто выдержал правду о её прошлом. Но сейчас, в этой сырой землянке, я понимал: этого мало. «Когда я проведу обряд... — мелькнула в голове ясная, трезвая мысль. — Когда я добровольно шагну за черту и свяжу свою жизнь с её жизнью, отдав часть себя, чтобы сорвать с неё цепи Хозяина... Вот тогда всё изменится окончательно. В тот момент она посмотрит на меня не просто как на равного спутника. Она увидит во мне мужчину». Того, кто берет на себя ответственность. Того, кто способен защитить. Затаив дыхание, я начал медленно, миллиметр за миллиметром, выбираться из-под её тяжелого, горячего тела. Осторожно приподнял её руку, покрытую густым рыжим мехом, стараясь не задеть когти, и плавно сдвинулся в сторону. Алиса тихонько вздохнула во сне, её щупальца у рта слегка дрогнули, но она не проснулась, лишь сильнее зарылась изувеченным лицом в оставленное мной тепло на шкурах. Я сел рядом, подтянув колени к груди, и посмотрел прямо на неё. Свет от остывающей печи ложился на её искаженные черты, на эти переплетения мышц и сухожилий, лишенные кожи. Еще пару дней назад это зрелище вызвало бы у меня животный ужас. Но сейчас... Сейчас меня медленно, но верно заполняло совершенно иное чувство. Оно поднималось откуда-то из глубины груди, вытесняя липкий осадок ночных кошмаров, страх перед Изнанкой и боль в раненом плече. Это было мягкое, всеобъемлющее, пульсирующее тепло. Глядя на её мерно вздымающуюся спину, на её беззащитность в этом сне, я вдруг понял это с абсолютной, кристальной ясностью. Я люблю её. По-настоящему. Без всяких юношеских иллюзий, без оговорок на её природу. Я люблю не картонную маску веселой девчонки и не грозного монстра, наводящего ужас на тайгу. Я люблю именно её — эту израненную, запутавшуюся душу, которая сто лет искала тепла в ледяном аду. Эта мысль принесла с собой удивительное спокойствие. И следом за ней пришло решение. «Ритуал Двоедушия свяжет нас магически, — подумал я, не сводя с неё глаз. — Но магия — это просто механика этого мира. Мне нужно нечто большее. Человеческое». Именно там, в тот самый пиковый, эмоциональный момент, когда обряд будет завершён, когда её связь с Хозяином оборвется, а наши души обнажатся друг перед другом до самого предела... это будет единственная, идеальная возможность. Я сделаю ей предложение. Выйти за меня. Если она скажет «да», мы окончательно и бесповоротно закрепим себя друг за другом. И это будет значить гораздо больше, чем просто союз двух изгоев. Это будет наша победа. Наш личный триумф над всем тем злом, что нависло над нами. Люди в моём мире озлоблены, они травят слабых и живут в страхе. Стая в лесу слепа в своей жестокости, они убивают детей и гниют заживо, подчиняясь примитивному Голоду. Этот мир, оба этих мира, пропитаны жестокостью и эгоизмом. Но мы... мы откажемся играть по их правилам. Мы не станем такими, как они. Мы выберем другой путь — путь исцеления. Наш союз станет доказательством того, что настоящая любовь и милосердие — это не слабость, как привыкли считать в Лесу. Это самая грозная, самая несокрушимая сила на свете. Сила, способная переломить вековые проклятия и победить саму Тьму. Мы докажем этому проклятому месту, что можно остаться в живых, не превращаясь в чудовище. Я представил этот момент, и у меня перехватило дыхание от предвкушения. «А если... если она откажется?» — предательский холодок скользнул по спине. Вдруг она испугается? Вдруг сочтет это глупостью человеческого мальчишки или решит, что не заслуживает этого? Сердце болезненно сжалось. Если она скажет «нет», это будет больно. Невыносимо больно, словно из груди вырвут кусок плоти. Но, глядя на её спящее лицо, я понял и другое. Я приму её выбор. Каким бы он ни был. Даже если она отвергнет меня как мужа, я всё равно останусь рядом. Всё равно отдам ей свои силы и буду любить её до последнего вздоха, просто потому, что иначе уже не смогу. Я протянул здоровую руку и невесомо, кончиками пальцев, коснулся рыжей шерсти на её макушке. Она должна быть свободна. И она должна быть счастлива. Я улыбнулся своим мыслям, чувствуя, как отступает страх перед надвигающейся Изнанкой. «Но если она всё же скажет "да"... — сердце радостно забилось в груди. — Боже, если она согласится, я буду самым счастливым человеком на свете». Никакой Диснейленд, о котором я так мечтал ещё пару недель назад, даже рядом не стоял. Какие к чёрту пластиковые замки и ростовые куклы мышей, когда у меня будет своя собственная, настоящая сказка? Живая, теплая, с рыжим хвостом и глазами цвета янтаря. Сказка, отвоеванная у самой смерти. Диснейленд мне больше не нужен. Мой главный аттракцион, самый захватывающий и опасный в мире, сейчас мирно сопел на медвежьих шкурах. А Оля... Я едва не засмеялся в голос, представив лицо сестрёнки. Как же она будет удивлена и счастлива, когда узнает, что её любимая "лисичка" теперь не просто тайная лесная гостья, а самая настоящая невеста её старшего брата! А сама Оля теперь — золовка. Я уже предвидел, как она будет прыгать до потолка, хлопая в ладоши, и как потом начнёт нас дразнить при каждом удобном случае. Будет носиться по дому, распевая на весь первый этаж своё коронное: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!». А потом наверняка придумает что-нибудь новенькое, в своём репертуаре: «Брат женился на лисе - чтобы жить во всей красе!», «Лисичка сестричка - невестка в черевичках», или что-то в этом духе. «Невестка с рыжим пушистым хвостом...» — я усмехнулся, поглаживая шерсть на плече спящей Алисы. Конечно, оставались родители. Эта мысль на секунду отрезвила меня. Я живо вообразил шок мамы и папы, когда я приведу Алису в дом и объявлю о наших планах. Придётся, конечно, как-то раскрыть им историю её жизни. Не всю, разумеется. Никаких подробностей о съеденных людях, кровавых ритуалах, Изнанке и Хозяине Леса. Мама этого просто не перенесет. Придется придумать какую-то сглаженную, «адаптированную» версию правды. Сказать, что она сирота, что жила в тяжелых условиях, может быть, даже намекнуть на какую-то редкую болезнь, объясняющую её... особенности, если она не сможет их полностью контролировать. Свести их вместе, заставить маму, которая панически боится леса, принять эту лесную девушку как дочь... Это будет задачка со звёздочкой. Будут долгие разговоры, подозрения, мамины мигрени и папины расспросы. «Но разве это проблема? — я мысленно отмахнулся от этих трудностей. — Разве это вообще вопрос по сравнению с тем, через что нам пришлось пройти?» После того как я воровал окровавленное мясо, после того как Алиса снесла челюсть бандиту, после того как я смотрел в пустые глазницы многоглазой крысы-мутанта... Помирить маму с невесткой казалось сущей ерундой. Мелкой бытовой неурядицей. Мы прошли через ад и выжили. Уж с родительским шоком мы как-нибудь справимся. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри разгорается твёрдая, непреклонная решимость. План был готов. Цель ясна. Оставалось только добыть то, что скрепит этот союз. «Остается только одно, — подумал я, и взгляд мой упал на мои собственные руки, покоящиеся на коленях. — Кольцо». Просто пойти в ювелирный в городе и купить золотую штамповку, как делают все? Выбрать колечко с фианитом на витрине рядом с электрочайниками? Эта мысль вызвала отторжение. Это было слишком пошло. Слишком банально для нас. Для девочки, которая носит маску из папье-маше и прячет под ней лицо монстра, стандартное человеческое кольцо будет выглядеть как насмешка. Оно не будет соответствовать тому кровавому, немыслимому катарсису, через который мы прошли. Наш союз рождался не в ЗАГСе под марш Мендельсона, а в мёртвом лесу под вой хтонических тварей. «Его нужно сделать, — решил я, и от этой мысли по телу пробежал жаркий, азартный озноб. — Выковать самому». Это будет правильно. Выковать кольцо своими руками — значит буквально вложить в него свою волю. «Выковать» свою любовь, свою верность и её принадлежность ко мне. В философском плане это будет куда надёжнее любой бумажки с печатью. Это будет артефакт нашего собственного создания. Я посмотрел на свои ладони и невольно, с горькой иронией, усмехнулся. Кузнец, блин. Я ведь до переезда в этот дом даже молоток в руках толком не держал. Только недавно, под руководством отца, научился гвозди забивать так, чтобы они не гнулись пополам, да дрова колоть, не отрубая себе пальцы. А тут — ювелирная работа. Ковка. «Ничего, — упрямо подумал я. — Терпение и труд всё перетрут. Если я смог перерезать себе вену ради куска свинины, то уж с куском металла как-нибудь справлюсь». И тут меня осенило. Металл? Какой вообще к чёрту обычный металл? Ёлки-палки, я же сейчас нахожусь не на уроке труда в школе. Я сижу в центре сказки...кошмарной конечно, но сказки — места, где оживают самые жуткие и древние мифы. Места, которое живет по законам тех самых наших славянских рассказов, которые мы читали в детстве! Значит, здесь, по ту сторону реальности, должно существовать что-то особенное. Уникальное. Если здесь есть Ткачиха Хворей, живые мертвецы и говорящие вороны, значит, здесь можно добыть материалы, о которых люди в моём мире даже не мечтают. Что там бывает в легендах? Чешуя дракона? Осколок волшебных камней? Самоцветы, спрятанные хозяйкой Медной горы, или, может быть, янтарь, в котором застыло перо Жар-птицы? Мне нужно не просто кольцо. Мне нужно волшебное кольцо. Артефакт, который не только свяжет нас, но и, возможно, защитит её. «Надо спросить у Моры, — решил я. — Она древняя, она знает эту Тайгу как свои пять пальцев. Уж она-то точно подскажет, где добыть материал и как выковать такую вещь». Представив себе этот разговор, я невольно улыбнулся шире, почти рассмеявшись вслух. Ох, что сейчас начнётся... Мора же меня просто со свету сживёт своими издёвками. Ведьма, которая только вчера предлагала уединиться с ней, услышит, что я собираюсь делать обручальное кольцо для её строптивой ученицы. «Вот у Моры умора, — хмыкнул я про себя. — Она же меня на смех поднимет. Будет язвить так, что уши завянут». Но мне было плевать на её насмешки. Если ради того, чтобы получить знания о кольце, придётся выслушать порцию её яда — я выслушаю. Главное — цель. Я осторожно, стараясь не тревожить мерное дыхание Алисы, потянулся и поправил на ней край звериной шкуры, укрывая её остывающее во сне плечо. Глядя на то, как умиротворенно подрагивают её ресницы, я вдруг поймал себя на мысли, от которой по спине пробежала теплая дрожь. Дети. Я вспомнил вчерашний разговор, когда она сорвалась, когда её голос зазвенел от боли. «Это были бы чудовища, Антон. Ошибки природы». Вчера эти слова ударили меня наотмашь, заставили отступить. Но сейчас, в тишине просыпающейся Изнанки, я ясно понимал: это была ложь. Она лукавила. Не мне — самой себе. Она так сильно боялась снова стать матерью, так боялась снова пережить тот ужас у разрытой норы, что возвела вокруг себя стену из отговорок. «Ошибки природы», «монстры» — это был её щит. Способ отгородиться от даже гипотетической возможности снова кого-то полюбить так сильно и снова потерять. Она пыталась заставить себя в это верить, чтобы больше никогда не испытывать этой уязвимости. «Но мы это преодолеем, — подумал я с упрямой, тихой решимостью. — Я помогу тебе. Мы переживём этот страх». Я представил это с пугающей четкостью. Как однажды, когда мы победим Хозяина, когда мир перестанет гнать нас в шею, она снова захочет стать мамой. И в этот раз — навсегда. Наши дети, наши маленькие, рыжие лисята, будут бегать по траве, а не прятаться в снегу от охотников. И какими бы они ни родились — обычными людьми с хитрыми глазами или пушистыми зверьками с человеческим разумом — они будут нашими. И я ни одной твари из этого или того мира не позволю их тронуть. От этих мыслей на душе стало так горячо, что я даже не сразу заметил, как в хижине ощутимо похолодало. Сквозняк потянулся откуда-то снизу, лизнув мои босые лодыжки. Я поежился и повернул голову к очагу. Печь, выложенная серым камнем, почти остыла. В её черном зеве мерцали лишь тусклые, умирающие малиновые сполохи. Стараясь не шуметь, я аккуратно высвободил ноги из-под края шкуры, на которой мы лежали, и на четвереньках подполз к очагу. Рядом с печью, аккуратной стопкой, лежали те самые дрова Изнанки. Чёрные, скрюченные куски дерева, похожие на обгоревшие кости, но с той странной, пугающей особенностью: на месте скола они светились тусклым, густым красным светом, словно внутри них застыла живая кровь. Вчера я видел, как Мора закидывала их в топку. Я взял кочергу — длинную, тяжёлую железную палку с изогнутым концом — и сунул её в зев печи. Аккуратно, чтобы не поднять тучу золы, пошерудил по углям, сдвигая в сторону серый, мертвый пепел и расчищая застой от сгоревших бревен. Обнажилась горстка пульсирующих, раскаленных рубинов. Взяв пару щепок поменьше, я бросил их прямо на угли. Затем обхватил обеими руками два толстых, "кровавых" полена и закинул их следом. Опустившись на колени, я наклонился к самому устью печи и легонько поддул. Сначала ничего не происходило. Затем угли недовольно зашипели, вспыхнули ярче, и от них к сухим щепкам метнулись тонкие, синеватые язычки пламени. Огонь неохотно, но верно начал лизать чёрную кору странных дров. Раздался тихий, сытой треск. Пламя разгоралось медленно, но уверенно, наполняя хижину новым, густым теплом и отбрасывая на бревенчатые стены причудливые, танцующие тени. Я медленно встал. Сон окончательно ушёл, оставив после себя лишь ясную, звенящую решимость. Сидеть просто так, глядя на огонь, было невыносимо, но и будить Алису или, тем более, хозяйку хижины, было бы верхом неблагодарности. «Надо хоть умыться и привести себя в порядок, — подумал я, проведя ладонью по заспанному лицу. — А то выгляжу, наверное, как пожеванный упырь». Оглядевшись в полумраке хижины. Ничего похожего на умывальник, таз или бочку с водой здесь не наблюдалось. В углу, у самой печи, валялось старое, почерневшее от сажи ведро. Я подхватил его. Стараясь не шуршать, натянул свои вещи. Свитер, поверх него — куртку. Застегнулся на все пуговицы, сунул ноги в ботинки и, тихо скрипнув дверью из сшитых кож, вышел на улицу. Изнанка встретила меня своим фирменным, пробирающим до костей холодом. Но что-то изменилось. Небо над Тёмной Тайгой слегка посветлело. Нельзя было сказать, что наступил день — солнца здесь, видимо, не существовало в принципе. Скорее, это был цвет густых, пепельных сумерек, когда формы предметов становятся чуть более чёткими, но тени всё ещё прячут детали. Гнилостно-жёлтая, треснутая луна стала бледнее, почти сливаясь с фоном. Я сошёл с крыльца, выложенного из костей, и прошелся по двору. Прислушался. Было тихо. Настолько тихо, что в ушах звенело. Даже тот тяжёлый, густой ветер, который вчера обжигал мне лёгкие и гнал по небу серый пепел, сейчас отсутствовал. Ветви скрюченных, чёрных деревьев не шевелились. Лес стоял абсолютно неподвижно, словно нарисованный на холсте сумасшедшего художника. Это было странно. И это настораживало. В мире, где каждый шорох означает смерть, мёртвая тишина пугала ещё больше. Но вместе с тем, в этом застывшем безмолвии была какая-то величественная, зловещая красота, вызывающая невольную долю удивления. Вспомнив свои вчерашние неудачные решения — костёр, крики, попытку пойти к горе напролом — я одёрнул себя. «Больше никаких глупостей, Петров». Я бдительно осмотрелся. Ни зелёных фосфоресцирующих глаз в кустах, ни шороха хитиновых лап. Двор казался абсолютно безжизненным. Убедившись, что поблизости никого нет, я ушёл со двора и прошёл чуть глубже в лес, буквально на пару десятков метров, стараясь не терять из виду дымок, вьющийся из трубы хижины. Там, за толстым стволом какой-то уродливой осины, я сделал свой утренний туалет. Быстро застегнув штаны, я нагнулся и зачерпнул ведром местный "снег". Серый пепел был лёгким, но я знал, что от тепла он превратится во влажную, едкую кашицу. Это не идеальная вода для умывания, но выбирать не приходилось. С ведром в руке я стал возвращаться к хижине, внимательно наблюдая по сторонам. Я сканировал каждую тень, каждый изгиб корней, ожидая нападения. Но лес оставался глух и слеп. И близко не было намёков на какую-либо опасность. «Интересно... — подумал я, шагая по скрипучему пеплу. — Почему здесь так спокойно? Вчера, стоило мне выйти из Гаража, как на меня набросилась вся местная фауна». Взгляд упал на хижину Моры, опутанную живыми венами и корнями. «Возможно, Мора сделала какой-то оберег для этого места? Какой-то барьер, чтобы сюда никто не заходил? — размышлял я. — Или... или она настолько известна и опасна в Тёмной Тайге, что местные твари просто не рискуют подходить близко к её порогу?» Учитывая, что она — Ткачиха Хворей, способная породить Чуму, второй вариант казался мне куда более правдоподобным. Быть её гостем оказалось самым безопасным статусом на Изнанке. Я поднялся на крыльцо, отряхнул ботинки от "пепла" и толкнул дверь. Внутри всё также было тепло и пахло — не той больничной стерильностью и хлоркой, а чем-то живым, густым и осязаемым. Здесь сплелись ароматы сушёных трав, висевших под потолком, едкого, но уютного дыма из печи и едва уловимый, почти призрачный запах самой Алисы — зимней свежести, мандаринов и того странного, холодного озона, который всегда предварял её превращение. Алиса всё так же мирно спала, свернувшись калачиком на груде шкур. Её дыхание было тихим, мерным, почти не слышным в общем гуле печи. Я, сняв ботинки и куртку, аккуратно повесил ведро со снегом на тяжёлый кованый крюк над огнём. Снег внутри начал подтаивать, издавая мягкое, едва уловимое шипение, словно живое существо, пробуждающееся ото сна. Я опустился на шкуру рядом с ней и стал просто наблюдать. Это было странное, почти сюрреалистичное зрелище. Алиса лежала без маски, её лицо, хоть и скрытое в тени, казалось мне сейчас прекраснее любого человеческого лица, виденного мною в школе или в телевизоре. Она дышала плавно, и я ловил себя на том, что подстраиваю своё дыхание под её ритм. Иногда её хвост, обёрнутый вокруг тела, слегка подёргивался — видимо, ей снилось что-то приятное, что-то из того далёкого времени, когда она была просто зверьком, бегущим по глубокому снегу в погоне за мышью. Было слышно её мирное, милое сопение, перемежающееся с короткими, почти детскими вздохами. Я любовался ею. Любовался этой беззащитностью хищника, этим хрупким покоем, который мы — оба мы, такие сломанные и такие разные — наконец-то смогли обрести посреди этого безумного мира. Сидеть без дела было сложно — мои руки привыкли к постоянной работе, а нервы требовали выхода. Родители и Оля далеко, Мора за занавеской, Алиса спит... время казалось застывшим, как янтарь. Я решил проверить снаряжение. Я аккуратно, стараясь не создавать лишнего шума, подтянул к себе рюкзак. Молния щёлкнула в тишине хижины, как выстрел. Я проверял всё по очереди: тетрадь Лилии Павловны, фонарик, моток бечёвки, запасные батарейки... Всё было в порядке, ничего не порвалось и не рассыпалось. Затем мои пальцы нащупали на самом дне тяжелый, обернутый в тряпку свёрток. Я осторожно извлёк пистолет Макарова. Металл тускло блеснул в полумраке, отдавая холодом и запахом оружейного масла. Я взвесил его в руке, вспоминая вчерашний день. Тот панический, хаотичный момент, когда гигантская многоглазая крыса летела на меня, а я вслепую жал на спуск. «Хорошо, что хоть тогда, я умудрился инстинктивно поставить его на предохранитель, — подумал я, ощупывая ребристую поверхность флажка. — Но не более того». Оружие всё ещё было взведено. Патрон, досланный в патронник перед тем, как я встретил монстра в плотную, оставался там. Оставлять его в таком виде, особенно когда рядом спит Алиса, было верхом безответственности. Я действовал чётко, как учил отец тем летом в карьере. Нажал на кнопку фиксатора и вытянул тяжелый магазин. Затем большим пальцем сдвинул флажок предохранителя вниз — снял с боевого взвода. Направив ствол чётко в земляной пол хижины, подальше от лежанки Алисы и занавески Моры, я крепко обхватил левой, больной рукой затворную раму и с силой оттянул её назад. Звяк. Неизрасходованный патрон вылетел из экстракционного окна и, сухо стукнувшись о доски, откатился в сторону. Пистолет был разряжен. Я отпустил затвор, он с клацаньем вернулся на место. Затем, всё так же целясь в пол, плавно нажал на спусковой крючок — курок щёлкнул вхолостую — и вернул предохранитель в верхнее, безопасное положение. Подобрав с пола блестящий латунный патрон, я аккуратно в щёлкнул его обратно в магазин. Слегка хлопнул магазином по основанию рукояти, фиксируя его внутри, и завернул пистолет обратно в тряпку. Оружие отправилось на самое дно рюкзака. «Бережёного бог бережёт, — пробормотал я про себя, застёгивая молнию. — А небережёного... Изнанка сожрёт». С огнестрелом было покончено. Я вытер ладони о джинсы и потянулся к левому карману куртки. Костяной нож. Мой главный аргумент в этом мире. Я извлёк его на тусклый свет печи и внимательно осмотрел. Вчера я вонзил это лезвие по самую рукоять в пульсирующую, гниющую плоть крысы-мутанта. Я помнил, как чёрная жижа хлестала из её раны, как плавилась плоть. Но сейчас нож был абсолютно чист. Белоснежная, пористая кость не сохранила ни единого пятнышка, ни капли той мерзкой крови. «Видимо, магия какая-то, — подумал я, проводя большим пальцем по плоской стороне клинка. — Заколдованный всё-таки. Удобная функция, ничего не скажешь». Я сжал рукоять крепче. Нож послушно отозвался, отдавая в ладонь едва заметным, ровным теплом и лёгкой, почти электрической вибрацией, словно живое существо, узнавшее хозяина. Если бы не этот подарок, я бы остался гнить на дне того оврага. «Надо будет обязательно поблагодарить Харитона, как только вернусь, — сделал я мысленную зарубку. — По сути, он спас мне жизнь». Повертев клинок ещё пару секунд, наслаждаясь его балансом, я убрал нож обратно за пояс, прикрыв свитером. Мой взгляд вернулся к печи. Ведро, висящее на кованом крюке, тихонько побулькивало. Снег-пепел окончательно растаял, превратившись в мутную, сероватую воду. Я осторожно дотронулся до металлического бока — ведро было тёплым. «Хорошо хоть не ледяной водой умываться, — с облегчением подумал я. — Закаляться, конечно, всегда полезно, особенно по утрам, но точно не здесь и не сейчас. С меня хватит воспаления лёгких от местного курорта». Я оглядел хижину ещё раз. Полки с сушёными травами, пучки кореньев, стол с прялкой, занавеска Моры, спящая Алиса... Ничего даже отдалённо напоминающего раковину, таз или слив здесь не было. Впрочем, ожидать водопровода в костяной избушке ведьмы было бы чересчур оптимистично. Делать нечего. Я снял ведро с крюка — оно оказалось довольно тяжёлым, — влез в свои ботинки, накинул куртку и, тихо скрипнув дверью, вышел во двор. Изнанка встретила меня своим фирменным, пробирающим до костей холодом. Я ещё раз бдительно осмотрелся. Ни зелёных фосфоресцирующих глаз в кустах, ни шороха хитиновых лап. Двор казался абсолютно безжизненным. Убедившись, что поблизости никого нет, я ушёл со двора и прошёл чуть глубже в лес, буквально на пару десятков метров, стараясь не терять из виду дымок, вьющийся из трубы хижины. Поставил ведро на корень. Вода была цвета разбавленного асфальта, но тёплая. Я зачерпнул пригоршню и плеснул себе в лицо. Запах озона и горелой листвы ударил в нос, но вода смыла липкий пот и усталость ночи. Сразу стало легче. Голова прояснилась. Вода и мороз сделали своё дело — я окончательно проснулся. Вялость и остатки бредового, липкого сна ушли, оставив после себя ясную, почти болезненную свежесть. Я посмотрел в ведро: на дне плескалось ещё чуть больше половины серой, мутноватой жидкости. «Выливать жалко, — подумал я. — Девушкам, может, тоже пригодится. Не одним же мне тут утренние процедуры принимать». Подхватив ведро, я двинулся в сторону хижины, но на полпути остановился. В голову пришла простая, почти комичная мысль. «Я ведь, наверное, просто дурак невнимательный. Не может же Мора, при всей её мистичности, каждое утро вот так же выходить на мороз, чтобы снег топить? Если это хижина, пусть и на Изнанке, должны же быть хоть какие-то удобства». Я вспомнил рассказы отца о старых деревнях без водопровода. Если нет колонки — есть колодец. Если нет ванной — должна быть баня. Решив удовлетворить своё любопытство, я свернул с тропинки и решил осмотреть двор вокруг хижины. Строение казалось обманчиво маленьким с фасада, но задний двор уходил глубоко в переплетение гигантских корней. Пройдя по кругу, я убедился в своей правоте: за основным домом, частично вросшее в скалистый холм, стояло ещё одно здание. Оно было сложено из таких же толстых, потемневших брёвен, а из крыши торчала небольшая кривая труба. Я подошёл поближе, стараясь ступать бесшумно, и потянул на себя тяжёлую дубовую дверь. Петли даже не скрипнули — видимо, смазаны. В нос ударил густой, терпкий запах запаренных берёзовых веников, смешанный с ароматом дёгтя и раскалённого камня. Внутри, в принципе, всё было похоже на самую обычную деревенскую баню: предбанник с деревянной лавкой, массивные кадушки по углам и каменная печь-каменка в парильне. «Значит, есть, — подумал я про себя с лёгким облегчением. Не всё в этом мире состоит из развалин и льда». А затем в голову пришла другая, весьма нестандартная мысль. «А как она вообще моется и парится? — я представил Мору в её четырёхглазом, полностью пушистом обличье. — У неё же шерсти — обзавидуешься. Намокнет — фиг высушишь. Да и жарко, наверное, до одури». Я тут же перенёс эту мысль на Алису, вспомнив её густой медно-рыжий подшёрсток, который я гладил совсем недавно. Может, они не так сильно топят, как люди? Или у них особая терморегуляция? Хмыкнув от абсурдности собственных размышлений — стою в мире демонов и гадаю, как они принимают душ, — я осторожно закрыл за собой дверь. «Лучше лишний раз не хозяйничать, — одёрнул я себя. — Некрасиво. Да и любопытной Варваре на базаре нос оторвали. В случае с Морой — она ещё что побольше оторвёт и пришьёт куда-нибудь не туда». Подхватив своё ведро, я вернулся к крыльцу, отряхнул ботинки от пепла и зашёл в дом. Внутри по-прежнему царили полумрак и тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием печи. Воздух, густой от запаха сушёных трав и древесного дыма, обволакивал, прогоняя остатки уличного холода. Я снял куртку и повесил её на гвоздь у входа. Огляделся. Мора всё ещё скрывалась за своей занавеской, а Алиса безмятежно спала на куче шкур. «Раз уж я первый проснулся, надо бы хоть что-то полезное по дому сделать, — подумал я, разминая затёкшие плечи. — Или хотя бы завтрак приготовить. В знак благодарности за спасение. И Алисе, и Море». Эта мысль казалась очень правильной, такой... нормальной, человеческой. Но, бросив взгляд на кухонный угол хижины, я понял всю абсурдность своей идеи. Глиняные горшки, пучки каких-то кореньев, засушенные лапки неизвестных животных и склянки с мутными жидкостями... Я понятия не имел, где тут что лежит, и, что более важно, какие из местных "продуктов" вообще съедобны для человека. Залезешь в кувшин за солью, а там окажется толчёный паук или прах покойника. Да и начать сейчас греметь посудой, хлопать дверцами и рыться по полкам, перебудив всех в хижине, было бы просто верхом бестактности и свинства. Поэтому, тяжело вздохнув и признав свою бесполезность на местной кухне, я просто подошёл к печи и сел рядом с ней. Я вытянул ноги, подставив их к мягкому теплу, исходящему от каменной кладки, и закрыл глаза. Просто сидел. Умиротворённо. Впервые за последние безумные сутки я дал себе команду «стоп». Никаких планов, никаких мыслей о Хозяине, о мести, о ритуалах. Я позволил своей голове отдохнуть. Слушал мерное дыхание Алисы, гудение огня и тишину, которая здесь, внутри, не пугала, а лечила. Прошло, наверное, минут двадцать. Я почти погрузился в лёгкую, тёплую дрёму, когда вдруг почувствовал движение у себя за спиной. Скрипнула половица. А затем кто-то мягко, абсолютно бесшумно опустился позади меня. Две руки — тёплые, покрытые бархатистой шерстью — нежно обхватили меня со спины, скрестившись на груди. Тяжёлая, но такая знакомая голова легла мне на правое плечо. Я почувствовал, как мягкий мех щекочет мне шею, а горячее дыхание касается кожи. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что за Плутовка сейчас обнимает меня. Я не стал оборачиваться. Просто положил свои ладони поверх её рук, сцепившихся у меня на груди. — Доброе утро, — сказал я тихо, не разрушая хрупкой тишины. Алиса не ответила сразу. Она уткнулась мне в шею. Я услышал, как она медленно, с наслаждением втянула воздух, вдыхая мой запах. Она растягивала этот процесс, словно дегустировала самое дорогое вино, запоминая каждую нотку. А затем я почувствовал прикосновение её губ — быстрый, мягкий, почти целомудренный чмок в шею. — Мр-р-р... — вибрирующе выдохнула она, и этот звук отдался у меня между лопаток. — Доброе утро, Тоша. Её голос был хрипловатым со сна, но в нём не было ни капли вчерашней горечи. Только тёплое, ленивое удовольствие. — Как спалось? — спросил я, всё так же не оборачиваясь, наслаждаясь её весом за спиной. — Как на облаке, — мурлыкнула она. — Только облако оказалось тёплым и почему-то всё время пыталось уползти из-под меня сбежать во двор. Я усмехнулся. — Надо было умыться. Не мог же я встречать утро в твоей компании, как трубочист. Алиса тихонько рассмеялась, её грудь прижалась к моей спине. — Трубочист не трубочист, а пахнешь ты всё равно лучше всех в этом лесу, — она снова потерлась щекой о мою. — Даже лучше мандаринов. Как самочувствие? Она осторожно, кончиками пальцев провела по моей груди. — Дыхание в порядке, слабости вроде нет — ответил я. — Мора знает своё дело. А твоя лапа? — Заживает, — отмахнулась она. — Ещё пара дней, и буду бегать быстрее ветра. Но пока... пока я не против посидеть вот так. В тепле. С тобой. Мы снова замолчали. Я гладил её руки, чувствуя мягкость шерсти и твёрдость скрытых под ней мышц. В хижине было тепло и уютно, но внутри меня всё ещё скреблось беспокойство. Вчерашняя ночь. Её откровение. Она разорвала себе грудь, вывернула душу наизнанку, показав мне самое страшное, что было в её вековой жизни. А я? Что сделал я? Я просто смотрел. Я обнял её, да, я плакал вместе с ней, но я не сказал ей ни слова. Ни единого слова утешения или понимания. И даже сейчас, сидя здесь, в безопасности, я чувствовал себя беспомощным. У меня по-прежнему не было слов. Что говорят существу, потерявшему детей сто лет назад? "Соболезную"? "Мне очень жаль"? Это звучало бы не просто жалко — это звучало бы как издевательство. «Надо же это как-то обсудить, — думал я, кусая губу. — Но как? С чего начать?» Я представил, как завожу этот разговор. Как её плечи снова напрягаются, как в глазах вспыхивает та самая мёртвая пустота. Сейчас она мурлыкала, она была расслаблена и, кажется, даже счастлива. Стоит ли бередить эти раны именно сейчас? Заставлять её снова погружаться в ту скорбь, от которой она только-только отвлеклась? «Может, лучше промолчать? — промелькнула трусливая мысль. — Оставить всё как есть. Она открылась, я принял. Всё понятно без слов». Но тут же другая, более честная часть меня возмутилась: «Игнорировать то, что она тебе доверила, делать вид, будто ничего не было — это сверх свинства. Это обесценивает её боль». И что же делать? Я так глубоко погрузился в эти метания, что мои пальцы, поглаживающие её руки, непроизвольно сжались. Алиса мгновенно это почувствовала. Мурлыканье прекратилось. Она чуть отстранила голову от моего плеча и посмотрела мне в лицо сбоку. — Ты опять притих, — сказала она. В её голосе уже не было сонливости, только острая, лисья наблюдательность. — У тебя там шестерёнки в голове скрипят громче, чем дрова в печи. О чём ты снова думаешь, хвостик? Я растерялся. Пойман с поличным. Врать ей было бесполезно, она читала меня, как открытую книгу. — Да... — я сглотнул, чувствуя, как пересыхает горло. — Думаю. — О чём? — она чуть повернулась, чтобы видеть меня лучше. Янтарные глаза требовательно сузились. — Опять планируешь, как спасти мир и убить Хозяина голыми руками? — Нет, — я покачал головой и, помедлив секунду, собираясь с духом, тихо сказал: — О тебе. Она притихла. Хвост, обвивавший мои ноги, перестал подрагивать. — Я... я хочу извиниться, Алиса, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Извиниться? — она искренне удивилась. — За что? За то, что спас мне лапу от капкана? Или за то, что притащил в эту дыру? — За всё, — я вздохнул, опуская взгляд на наши сцепленные руки. — За то, что заставил тебя рисковать собой. За то, что лез на рожон, не слушая тебя. И... Я запнулся, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — И за то, что я был таким слепым, — я поднял на неё глаза, вложив в эти слова всю ту боль, что скопилась внутри. — Я осуждал тебя. Я злился, что ты служишь Хозяину. Я требовал от тебя человечности, совершенно не понимая... через что ты прошла. Я замолчал, не решаясь произнести это вслух, но знал, что она поймет. Я намекал на её трагедию. На маленькие холмики под старой сосной. — Я не понимал твоих мотивов, Алиса. Я думал, ты просто играешь со мной. А ты... ты просто выживала, как умела. И вчера, когда ты мне всё это показала... а я даже слова не смог найти. Я просто молчал, как дурак. Прости меня. В хижине повисла тишина. Треск поленьев казался теперь оглушительным. Алиса не двигалась. Она смотрела на меня, и в полумраке комнаты я не мог прочесть её эмоций. Мне показалось, что я совершил ошибку. Что я всё-таки разрушил этот хрупкий утренний покой, ковырнув незажившую рану. Но затем она медленно, очень медленно вздохнула. Она высвободила свои руки из моих и, села напротив меня. Положила ладони на мой колени. — Антон, — её голос звучал ровно, почти бесцветно, но в нём не было агрессии. — Ты извиняешься за то, что ты человек? За то, что не умеешь читать мысли вековой давности? Она покачала головой. — Тебе не за что извиняться. Ты не мог знать. Я сама всё это прятала так глубоко, что порой забывала, с чего всё началось. Мне было... проще быть монстром в твоих глазах. Монстра ненавидят, но его хотя бы боятся. А жалеть монстра... это страшно. Я боялась твоей жалости больше, чем пули того охотника. — Это не жалость, — горячо возразил я, подавшись к ней. — Это... понимание. Я не жалею тебя, Алиса. Я уважаю тебя. Ты пережила то, что сломало бы любого. И ты всё равно нашла в себе силы спасти меня. Алиса посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень той самой бесконечной, древней усталости. — Я не спасала тебя, Антоша, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Вчера... там, у норы. Я спасала себя. Я спасала ту искру, которую ты во мне зажёг. Если бы я дала тебе умереть, если бы Хозяин забрал тебя... от меня бы ничего не осталось. Только пустая, гниющая шкура. Она потянулась и снова положила голову мне на плечо, на этот раз не обнимая, а просто прислонившись, ища опоры. — Ты не должен был находить слова, Тоша, — сказала она тихо. — Слова — это пустой звук. Люди столько врут словами. То, что ты не отвернулся... то, что ты обнял меня... Это стоило больше, чем все извинения мира. Я обнял её и крепко прижал к себе. — Я никогда от тебя не отвернусь, — пообещал я. — Что бы ни случилось. Она тихо фыркнула, и я почувствовал, как напряжение окончательно покидает её тело. — Смотри, не разбрасывайся такими обещаниями, — пробормотала она отстранившись, но в её голосе уже зазвучала привычная, лукавая теплота. — А то я ведь и правда могу поверить. И тогда тебе от меня точно не отделаться. До самой старости будешь терпеть мои лисьи фокусы. — Я на это и рассчитываю, — ответил я, и это была чистая правда. У Алисы потеплело внутри от моих слов. Я увидел, как её янтарные глаза чуть прищурились, но не от хитрости, а от какой-то непривычной, робкой нежности. Она медленно подалась ко мне, сокращая последние сантиметры пространства между нами. Тонкие щупальца обрамляющие её лицо, зашевелились. Они начали осторожно, почти трепетно тянуться к моему лицу, словно слепые пальцы, ищущие тепла. В этом движении было столько неприкрытой нужды и беззащитности, что все мои сомнения окончательно испарились. Я понимал этот жест без слов: сейчас я был нужен ей больше, чем весь этот лес, больше, чем сама жизнь. Я закрыл глаза, доверяясь ощущениям. Мир сузился до запаха озона, мандаринов и жара, исходящего от её тела. Наши губы встретились. Поцелуй был мягким, но в то же время невероятно интенсивным. Я чувствовал её горячее дыхание и ту необычную текстуру её существа, к которой уже не испытывал ни капли страха. Щупальца коснулись моих щёк — их прикосновение было невесомым, как щекотка от пуха, они словно баюкали моё лицо, подтверждая нашу связь. Алиса издала тихий, едва слышный звук — смесь облегчённого выдоха и приглушённого урчания. Её ладони, покрытые бархатистой шерстью, легли мне на затылок, пальцы нежно зарылись в мои волосы. Я почувствовал, как её роскошный хвост зашевелился у моих ног. Он начал ходить из стороны в сторону — размашисто, плавно и часто. Туда-сюда. Туда-сюда. Этот ритм был громче любых признаний. Она была счастлива. По-настоящему, по-человечески счастлива. Я прижал её к себе крепче, стараясь передать через это объятие всю ту любовь и поддержку, которую не мог облечь в слова. В этот момент те самые крошечные, почти прозрачные щупальца, что порой робко прорастали сквозь её открытые лицевые мышцы, начали своё движение. Они действовали не по приказу разума, а повинуясь какому-то глубокому, доисторическому инстинкту нежности. Медленно, дюйм за дюймом, они начали обследовать каждый миллиметр моего лица. Я чувствовал их прикосновения как череду легких, влажных и невероятно деликатных касаний. Одно проскользило по линии челюсти, другое невесомо задело кончик носа, третье замерло у самого глаза, едва касаясь ресниц. Это было чертовски щекотно, но я не отстранился. Напротив, я замер, стараясь не спугнуть это странное проявление её существа. Физически это напоминало прикосновение десятков шелковых нитей, пропитанных теплом. Но куда важнее было то, что я чувствовал душой. Через эти живые отростки Алиса словно «картографировала» меня, впитывала мой образ, запоминала текстуру моей кожи и ритм пульса у виска. В этом хаотичном, на первый взгляд, танце щупалец читалась такая всепоглощающая, отчаянная любовь, что у меня защипало в глазах. Она не просто видела меня — она ощущала меня каждой клеточкой своего израненного естества. Ей было мало просто смотреть; ей нужно было убедиться, что я настоящий, что я здесь, что я не исчезну, как тени под утро. Мне было приятно. Странно, пугающе, но до дрожи в костях приятно. Этот тактильный диалог был честнее любого самого страстного признания. Я чувствовал, как её внутренняя «Тень», которую она так долго прятала и боялась, сейчас тянется ко мне, ища не крови, а спасения. Алиса тихонько, гортанно заурчала, и вибрация от этого звука передалась мне через щеку. Она вся подалась вперед, доверяя мне самое сокровенное — свою истинную, не прикрытую картоном или иллюзией суть. Я положил ладони ей на спину, чувствуя, как под пальцами расслабляются тугие узлы мышц. И замер, стараясь не шевелиться и продлить этот момент как можно дольше. Было что-то первобытное и в то же время невероятно правильное в том, как эти живые нити её существа обследовали мою кожу. Я понимал, что для Алисы это высшая форма интимности — позволить своей «природе» коснуться человека, не для того, чтобы причинить боль, а чтобы просто почувствовать тепло. Но физиология оказалась сильнее моей воли. Прикосновения были настолько деликатными, влажными и частыми, что по лицу волнами начал разливаться неконтролируемый зуд. Когда одно из крошечных щупалец мазнуло по кончику носа, а другое защекотало чувствительную кожу прямо под глазом, я не выдержал. Дернувшись, я мягко отстранился, и короткий, искренний смешок сам собой вырвался из моей груди. Алиса мгновенно среагировала. Её щупальца тут же втянулись обратно в мышечную ткань, лицо напряглось, а в янтарных глазах на долю секунды промелькнул испуг. Она всё ещё ждала подвоха. Ждала, что сейчас я скривлюсь от отвращения или вытру лицо с гримасой брезгливости. Заметив её замешательство, я поспешил всё исправить. Я снова взял её за ладони, покрытые мягким мехом, и, всё ещё продолжая негромко смеяться, посмотрел ей прямо в глаза. — Прости, — выдохнул я, пытаясь унять весёлую дрожь. — Это было... просто невыносимо щекотно, Алиса. Я увидел, как напряжение медленно покидает её плечи. — Но знаешь что? — я улыбнулся ей самой доброй улыбкой, на которую был способен. — Мне это нравится. Правда. Это... это было очень приятно. Душевно, что ли. Алиса смущённо отвела взгляд, её уши на макушке слегка прижались к рыжей шерсти. Из её груди снова вырвалось то самое тихое, вибрирующее мурлыканье. Она не привыкла к такой открытой похвале своей «неправильности», и мои слова явно попали в цель, согревая её изнутри. — Ну ты и чудик, Петров, — проворчала она, но её хвост, продолжавший обвивать мои ноги, выдал её с головой, начав радостно постукивать кончиком по доскам пола. — Нравится ему, надо же... Обычные люди от такого заикаться начинают, а мой хвостик смеётся. Она снова придвинулась ближе, утыкаясь лбом мне в плечо. — Больше не буду, — шепнула она, и я почувствовал её горячее дыхание на своей коже. — А то совсем расслабишься. — Ну уж нет, — я обнял её крепче, прижимаясь щекой к её макушке. — Теперь ты просто обязана повторить это. Когда я морально подготовлюсь к новой порции щекотки. В хижине снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена светом и каким-то новым, звенящим смыслом. Вдруг тишину разорвал резкий, сухой звук — занавеска, отделявшая "лабораторию", с шумом отдёрнулась, кольца лязгнули по металлическому карнизу. Из полумрака выплыла Мора. Она всё так же была в своей белой, почти прозрачной сорочке, а её четыре глаза горели в полумраке хижины. Мы с Алисой даже не шелохнулись, не стали отскакивать друг от друга, как нашкодившие школьники. Алиса лишь чуть повернула голову, а я продолжал держать её в объятиях, словно мы уже тысячу лет сидели вот так, у этого очага. Мора остановилась, уперев руки в бока, и театрально цокнула языком. — Ну посмотрите на них! — протянула она своим фирменным, бархатистым голосом, в котором сквозила откровенная издёвка. — Я-то думала, там уже кровавая драма, или хотя бы скромные обмороки от созерцания истинной красоты нашей Лисички. А они тут... идиллию развели. У меня от вашей сладости сейчас все сушёные мухоморы засахарятся. Алиса фыркнула, не меняя позы, лишь её хвост лениво мазнул по полу. — Завидуй молча, — парировала она, и в её голосе зазвучали ленивые, сытые нотки. — Твои мухоморы уже ничто не спасёт, как и твоё чувство такта. Мы просто наслаждаемся моментом, пока ты не начала снова варить свои вонючие корешки. Мора тихо рассмеялась, проходя к столу. Она ничуть не обиделась; казалось, этот обмен колкостями доставлял ей какое-то извращённое удовольствие. — Ох, Лисичка, Лисичка... — покачала она головой, опираясь ладонями о столешницу и склоняясь к нам. Её нижние глаза лукаво сузились, а верхние, фиолетовые, прошлись по моей фигуре. — Такой ладный мальчик, такой тёплый. И с таким... крепким внутренним стержнем. Может, всё-таки поделишься, а? Ну, по-сестрински? Ему же полезно разнообразие, а то заскучает с тобой одной в лесу. Слова Моры были провокацией чистой воды. Но вместо того, чтобы вспылить или броситься на ведьму с когтями, Алиса лишь крепче прижалась ко мне. Её руки, покрытые мягким мехом, сомкнулись на моей спине в замок, а прекрасное в своей откровенности лицо с вызовом уставилась на четырёхглазую. — Моё, — коротко, как удар кнутом, отрезала Алиса. В этом одном слове было столько первобытной, собственнической силы, что воздух вокруг нас, казалось, потяжелел. — Найди себе свою игрушку, Мора. А этого Зайчика я никому не отдам. Даже потрогать. Мора расхохоталась. Смех её был чистым и серебристым. — Ладно-ладно, жадина! — она примирительно подняла руки. — Больно надо. Я просто проверяла, не заржавели ли твои клыки за этими вашими... нежностями. Но, — она вдруг хитро прищурилась и постучала когтем по столу, — если память мне не изменяет, кто-то вчера очень громко хвастался своими кулинарными талантами. Обещала накормить нас всех завтраком, который затмит мои «болотные изыски». Алиса встрепенулась. Её уши встали торчком. Гордость, задетая Морой, мгновенно взяла верх над утренней ленью. — Я от своих слов не отказываюсь! — заявила она, размыкая объятия и поднимаясь на ноги. — Я сказала — накормлю, значит, накормлю. И это будет лучший завтрак, который ты ела за последние лет двести, старая карга. — Ловлю на слове, — усмехнулась Мора, усаживаясь за стол и закидывая ногу на ногу. — Жду шедевра. — Жди, — Алиса уже стягивала с полки свою маску и натягивала её на лицо, пряча свою пульсирующую суть под картоном. — Я сейчас мигом сбегаю в лес. Наберу правильных трав, кореньев... и яиц добуду. Я удивлённо моргнул, услышав последнее. — Яиц? — переспросил я, представляя себе Изнанку. — А откуда здесь яйца? Тут вообще хоть что-то водиться, что само тебя сожрёт? Алиса, уже накидывая свою оранжевую шубку, обернулась и подмигнула мне сквозь прорезь маски. — Местных воронов, Антоша. Их яйца побольше куриных будут, да и скорлупа у них чёрная, как уголь. Зато желток яркий, сытный. На вкус — почти как обычные, только с лёгким привкусом... горечи. Тебе понравится! «Ну да, конечно, — мысленно сыронизировал я. — Яичница из потомков хищных воронов. Отличное начало дня». — Только ты поторопись, Лисичка, — Мора смахнула несуществующую пылинку со стола и бросила на меня томный, многозначительный взгляд. — А то пока ты там по веткам прыгаешь да с воронами воюешь, я твоего Зайчика тут быстренько околдую. Оглянуться не успеешь, как он мне стихи читать начнёт и золотую нить прясть помогать. Алиса, уже стоявшая у двери и застёгивавшая сапожки, даже не обернулась. Её хвост уверенно и спокойно качнулся из стороны в сторону. — Околдовывай, если силёнок хватит, — бросила она с такой абсолютной, железобетонной уверенностью в моём выборе, что у меня внутри всё запело от радости. — Только зря время потратишь. У него на твои чары уже давно иммунитет. Она поправила воротник, послала мне быстрый воздушный поцелуй и, толкнув тяжёлую дверь, скрылась в сером тумане Изнанки, отправившись за вороньими яйцами для нашего праздничного завтрака. Дверь захлопнулась, и я остался один на один с Ткачихой Хворей. Мора с улыбкой перевела взгляд на меня. Её верхние глаза искрились неподдельным весельем, а нижние смотрели с тёплой, почти домашней иронией. — Доброе утро, однако, — улыбнулся я в ответ, чувствуя себя немного глупо после сцены с Алисой. — И тебе доброе, Зайчик, — по-доброму отозвалась Мора, усаживаясь за стол. — Давненько в моей хижине не было так... оживлённо. Вы меня изрядно позабавили. Она кивнула на ведро, которое я поставил у стены, и её брови слегка приподнялись. — Смотрю, ты уже тут вовсю хозяйничаешь? Воду таскаешь? — Извините, — я слегка смутился. — Не хотел ничего трогать без спроса, просто... умыться надо было. Снег-то на улице не очень дружелюбный. Мора махнула рукой, прерывая мои извинения. — Пустое. Ты — гость, а не пленник. Но на будущее... — она подошла к ведру и брезгливо поморщилась, глядя на серую, мутную жижу, — ...этой водой только полы мыть. На Изнанке пепел впитывает скверну. Умываться таким — себе дороже. Она повернулась ко мне. — За шторкой, в коридоре, есть ещё пара комнат. В одной из них стоит бочка с чистой родниковой водой. Я её из другого места беру. Так что в следующий раз не занимайся алхимией со снегом. — Спасибо, Мора, — искренне поблагодарил я. — Буду знать. — Как ты себя чувствуешь? — её профессиональный, "врачебный" взгляд скользнул по мне, оценивая цвет лица и дыхание. — Уже лучше, — я прислушался к себе. — Дышать легко, кашля нет. Озноб прошёл. Особо и не заметно, что вчера умирал. — Хорошо. Отвар своё дело сделал, — кивнула она удовлетворенно. — Организм молодой, крепкий. Но расслабляться пока рано. Мне стало немного стыдно. Я лежал тут, в тепле, пока Алиса бегала за вороньими яйцами, а Мора меня лечила. Сидеть на шее у двух могущественных существ Изнанки было не по-мужски. — Мора, — начал я, — мне как-то неловко... Я тут на вашем попечении. Может, я могу чем-то помочь по дому? Дров наколоть, или... не знаю, прибраться? Ведьма хитро прищурилась, и её губы растянулись в довольной усмешке. — Какой полезный гость, — промурлыкала она. — Ну, раз сам вызвался... полы помыть не мешало бы. Как раз и водица твоя серая пригодится. Но сначала убери шкуры, на которых вы с Лисичкой спали. Негоже им посреди комнаты валяться. — Понял. Сделаю. Я принялся собирать тяжелые, пропахшие лесом и Алисой шкуры, складывая их в один большой, аккуратный тюк. Мора наблюдала за мной, сложив руки на груди, а когда я закончил, кивнула в сторону своей "лаборатории". — Пойдем, провожу. Заодно покажу, что где лежит. Я подхватил тюк и пошёл за ней. Отодвинув плотную, расшитую обережными знаками штору, Мора провела меня в узкий, слабо освещенный коридор. Здесь пахло ещё сильнее — формалином, сухими кореньями и старой древесиной. Вдоль стен шли двери в другие комнаты. — Сюда, — она толкнула одну из дверей. Это была кладовая. Полки ломились от самых невероятных вещей: стеклянных банок с заспиртованными жуками, связок сушеных летучих мышей, мотков золотых и черных нитей, деревянных шкатулок. В воздухе висела пыль, искрящаяся в тусклом свете. Я сгрузил тяжелые шкуры на широкую нижнюю полку, стараясь ничего не задеть. — А теперь сюда, — Мора указала на соседнюю дверь. Мы вошли в небольшое помещение, выложенное серым, пористым камнем. В углу действительно стояла большая деревянная бочка, накрытая крышкой. Рядом — медный таз и кувшин. — Умывальная, — пояснила Мора. — Вода в бочке чистая, заговоренная. Чтобы в следующий раз ты нормально умывался, а не пеплом лицо тёр. — Спасибо огромное, — я с облегчением посмотрел на бочку. — Это... очень кстати. — Всегда пожалуйста, — ответила она с лёгким поклоном, в котором сквозила ирония. Мы вышли обратно в главную комнату. Мора подошла к своему столу, покопалась в склянках и протянула мне небольшую, тёмную тряпку и флакончик с мутной, зеленоватой жидкостью. — Держи. — А что это? — я с подозрением посмотрел на флакон, вспоминая её слова про отравления и третьи глаза. — Что-то вроде моющего средства, — Мора усмехнулась. — Собственного производства. Капни пару капель в ведро. Оно отъедает любую грязь, даже кровь и скверну Изнанки. И пахнет... ну, скажем так, терпимо. Сосной и щелочью. Она развернулась и направилась к занавеске. — Мой пол в прихожей. А я пойду приведу себя в порядок. Скоро наша охотница вернётся с завтраком, нужно выглядеть... презентабельно. Мора скрылась за шторкой, а я остался один в просторной хижине, вооруженный ведром серой воды, тряпкой и флаконом ведьминского "фейри". Я открыл флакончик и осторожно капнул в ведро ровно две капли густой зеленоватой жидкости. Вода мгновенно отреагировала. Раздалось громкое, клокочущее «бульк!», и я рефлекторно отшатнулся, ожидая, что из ведра сейчас выпрыгнет какой-нибудь едкий дым или, чего доброго, щупальце. Но ничего страшного не произошло. Серая муть на глазах растворилась, и вода в ведре стала кристально чистой, приобретя глубокий, красивый фиолетовый оттенок. В воздухе тут же разлился свежий, резковатый запах хвои и чего-то морозного, начисто перебивший тяжёлый дух старой хижины. — Вот чудеса, — пробормотал я, с удивлением разглядывая преобразившуюся воду. — Не то, что наша скучная химия. Я вспомнил, как дома мама оттирала пятна. В условиях экономического кризиса девяностых настоящие моющие средства были роскошью. Чаще всего приходилось довольствоваться хозяйственным мылом да пищевой содой, от которых руки сохли до трещин. А тут — магия чистой воды, в прямом смысле слова. С легкой опаской я опустил тряпку в фиолетовую жидкость. Ожидал, что кожу защиплет, но нет — вода как вода. Никакого жжения. Я отжал тряпку и принялся за работу. Мытьё полов оказалось на удивление медитативным занятием. Ведьминское средство работало безупречно: стоило провести тряпкой по широким, потемневшим от времени доскам, как они светлели, избавляясь от вековой пыли, сажи и засохших пятен. Я тщательно вымыл прихожую, затем перешёл к тому месту у печи, где мы с Алисой спали. Работа успокаивала. Монотонные движения помогали отвлечься от мыслей о предстоящем возвращении, о родителях, которые сейчас, наверное, гуляют по городу, и о Гараже. Я просто тёр доски, вдыхая хвойный аромат. Закончив, я выпрямился. Полы в хижине блестели. Накинув куртку и сунув ноги в ботинки, я подхватил ведро и вышел на улицу. Обогнул хижину и выплеснул фиолетовую, ставшую почти чёрной от грязи воду далеко за корни деревьев. Вода зашипела, коснувшись мерзлого пепла, и впиталась, не оставив следа. Когда я вернулся в дом, Мора уже вышла из-за своей занавески. Она снова была в своём традиционном тёмно-зелёном сарафане с красной каймой, волосы аккуратно убраны, а в руках она держала тяжёлую, чугунную сковородку. Она стояла посреди комнаты, закрыв все четыре глаза, и с видимым удовольствием вдыхала воздух. — «Чистота — залог здоровья, а порядок — прежде всего», — процитировала она с бархатной интонацией, медленно открывая глаза. Её взгляд скользнул по вымытому полу, а затем остановился на мне. Она одобрительно кивнула. — Молодец, Антон. Очень чистенько. Ты, я погляжу, парень способный, — она лукаво прищурилась. — Такого не грех и в ученики взять. Будешь у меня полы драить, да котелки чистить, пока я хвори тку. Как тебе перспектива? Я слегка смутился от её похвалы, но шутливый тон помог расслабиться. — Спасибо, откажусь, — я забавно фыркнул, вешая куртку. — Боюсь, не потяну я местную учебную программу. Да и не за что, Мора. Мне не сложно было. — Как знаешь, — она подмигнула нижним глазом и, подойдя к печи, со стуком поставила чугунную сковороду рядом с очагом, где уже лежали деревянные лопатки и прихватки. — Подготовка завершена. Ждём шеф-повара. Она отряхнула руки и кивнула на стол. — Садись, Антон. Не пристало хозяйке всё на гостей сваливать. Полы ты помыл, так уж и быть, хоть чай я вам приготовлю. Я сел на скамью, с удовольствием вытянув уставшие ноги. Мора ловко заварила в глиняном чайнике какие-то ароматные травы — на этот раз запах был мягким, медовым, без аптечной резкости — и разлила кипяток по чашкам. Мы сидели за круглым столом в тишине. Печь мирно гудела, по чистым доскам гуляли красноватые отсветы пламени. Мора напротив меня задумчиво прихлёбывала горячий отвар, её глаза сейчас казались спокойными, лишёнными той хищной, колючей искорки, что пугала меня раньше. Внезапно меня посетило очень странное, обезоруживающее чувство. Я смотрел на эту древнюю, хтоническую ведьму, способную одним взмахом руки наслать эпидемию, и вдруг поймал себя на мысли, что мне совсем не страшно. Больше того — атмосфера была такой расслабленной и уютной, словно я сидел не в Тёмной Тайге, а приехал на каникулы к дальней тётушке в деревню. Тётушке со странностями, с ехидным характером, но к которой можно приехать в гости, помыть полы, а потом пить с ней чай в ожидании завтрака. Я невольно улыбнулся этой мысли, пряча улыбку за краем кружки. Если бы мне кто-то неделю назад сказал, что я буду пить чай с лисей ведьмой, ожидая, пока моя невеста-оборотень принесёт яйца говорящих пернатых... я бы сам попросился в психушку. — Что тебя так веселит, Зайчик? — нарушила молчание Мора, заметив мою улыбку. Я сделал глоток горячего, пряного отвара. — Да так... — я пожал плечами. — Просто подумал, что у вас тут на удивление... по-домашнему. Слова о "домашнем" уюте Мору явно позабавили. Её нижние глаза весело сощурились, но я заметил то, чего не ожидал увидеть: на долю секунды её поза стала чуть менее напряжённой, а в фиолетовых верхних зрачках мелькнуло что-то тёплое. Ей, как существу, которое веками привыкло внушать лишь страх или трепет, эта простая, человеческая мысль возможно пришлась по душе. — По-домашнему, говоришь? — она усмехнулась, опустив чашку на стол. — Ну, смотря что считать домом. Для кого-то дом — это стены и крыша, а для кого-то — место, где можно не точить когти хотя бы пару часов. Я кивнул, соглашаясь, и, осмелев от мирной атмосферы, решил задать вопрос, который вертелся у меня на языке. — Слушай, Мора... — начал я осторожно, — а ты так и живёшь тут? Одна? Она приподняла бровь, ожидая продолжения. — Ну, я имею в виду... есть ли у тебя друзья? Или родственники? Чем ты вообще занимаешься изо дня в день, кроме как... — я запнулся, подыскивая слова, — ...ну, кроме как готовишься к апокалипсису? При слове "одна" лицо Моры едва заметно дрогнуло. Это была микроскопическая тень, тень какой-то глубокой, застарелой печали, которая скользнула по её чертам и тут же скрылась за привычной маской цинизма. Я едва успел её заметить, но этого было достаточно, чтобы понять: моё попадание было точным и болезненным. — Лисичка тебе уже всё рассказала, какова моя природа и моя главная... амбиция, — ответила она ровно, обведя длинным когтем узор на скатерти. — Создать Болезнь... Это правда. Но это не значит, что я сижу здесь днями и ночами, смешивая яды и хохоча в темноту. Она откинулась на спинку стула. — Я Ткачиха, Антон. Я колдую. Поддерживаю природу и магию. Причём не только здесь, на Изнанке, но и в вашем, человеческом мире. — Поддерживаешь? — искренне удивился я. — Я думал, ты только за болезни отвечаешь. — Болезнь — это часть баланса, Зайчик, — философски произнесла Мора. — Если не будет увядания, старое задушит молодое. Лес зарастёт сам собой, перегниёт и задохнётся. Чтобы выросло новое дерево, старое должно сгнить. Я не только разрушаю, но и созидаю, можешь себе представить? Я плету нити порядка. Если где-то прорыв энергии, если где-то мёртвые не ушли, куда им положено — я вмешиваюсь. Это тяжёлая, кропотливая работа. Я слушал её очень внимательно. Её слова перекликались с тем, что писала моя бабушка в дневнике. Изнанка — это не просто ад, это механизм. А Мора — одна из его главных шестерёнок. — Насчёт друзей... — Мора пожала плечами, и в её голосе зазвучала лёгкая отстранённость. — Друзья есть, если их можно так назвать. Те же духи, сущности... Но мы видимся редко и только по делу. В нашем мире нет бессмысленных чаепитий. Она посмотрела в огонь печи. — А родственники... Они тоже существуют. Такие же древние, такие же занятые своими "нитками". За всю свою вечность я виделась с ними от силы пару раз. Мы, сущности Изнанки, не особо ценим родственные связи, как вы, люди. Для нас близость — это общность цели, а не общая кровь. Мора замолчала, перебирая пальцами бахрому сарафана. — По сути, — добавила она чуть тише, — за последние десятки лет только Алиса и была со мной. Пока не выросла и не ушла играть в свои человеческие игры. В её словах не было открытого упрёка, но я услышал ту самую скрытую горечь одинокой наставницы, которую покинула единственная ученица. Мне стало искренне жаль эту могущественную, но бесконечно одинокую женщину. В тишине хижины, нарушаемой только треском горящих "кровавых" поленьев, я принял решение. — Может... — сказал я, глядя на неё поверх кружки с чаем. — Когда мы вернёмся... я поговорю с Алисой. Чтобы мы навещали тебя иногда. Мора замерла. Её пальцы, поигрывающие бахромой скатерти, остановились. Все четыре её глаза уставились на меня с таким искренним, почти комичным скепсисом, словно я только что предложил ей сплясать вприсядку. — Навещать? — переспросила она, и в её голосе скользнуло нескрываемое удивление. — Меня? Она фыркнула, качнув головой, но я заметил, как напряжение в её плечах чуть спало. — Зайчик, ты, кажется, перегрелся у печи, — язвительно добавила она. — Лисичка скорее добровольно наденет ошейник, чем согласится таскаться ко мне на чайные посиделки. Мы с ней... не в тех отношениях, чтобы пирогами обмениваться. — Она изменилась, — возразил я твёрдо. — И она... она скучает по тебе. Даже если не признаётся в этом. Я поговорю с ней. Просто... чтобы ты знала. Мора долго смотрела на меня, её фиолетовые глаза слегка сузились, словно взвешивая искренность моих слов. Затем она медленно, с достоинством откинулась на спинку стула. — Ну, поговори, — произнесла она наконец, возвращая себе маску равнодушия. — Я подумаю над этим. Если, конечно, вы вообще переживёте то, что задумали. Она скрестила руки на груди и её взгляд стал по-деловому острым. — Кстати, о ваших задумках. Что ты планируешь делать дальше, "герой"? Пришёл, узнал про Изнанку... А план-то есть? Или будешь на импровизации выезжать? — План есть, — кивнул я, ставя пустую кружку на стол. — Провести ритуал Двоедушия, чтобы отсечь Хозяина. Затем... исцелить Алису. Вернуть ей нормальную форму, чтобы прожили как нормальные. Ну а потом — найти Сердце Хозяина и уничтожить его. Или хотя бы загнать так глубоко в тайгу, чтобы он забыл дорогу в наш мир. Я замолчал, ожидая, что она снова рассмеётся над моей самонадеянностью. Но Мора оставалась серьёзной. — И я надеюсь, — добавил я чуть тише, — что ты мне поможешь. Или хотя бы подскажешь, в каком направлении копать… В долгу не останусь. Мора задумчиво постучала когтем по деревянной столешнице: тук-тук. — Ритуал крови я вам проведу, это не сложно, — сказала она медленно. — Но вот исцеление... Ты понимаешь, что исцелить Алису — значит перекроить саму её суть? Она подалась вперёд. — Чтобы это сработало, нужно исцелить не только её природу, но и душу. Она сама должна этого захотеть. Отпустить свою вековую обиду, отпустить боль за своих мёртвых лисят. Если в ней останется хоть капля той гнили, за которую зацепился Хозяин — ритуал не сработает. Она просто сгорит. – Ты услышала...вчерашнее. – Живя в своём доме несколько сотен лет, тяжело не напрячь слух на посторонние звуки. — Я понимаю, — ответил я, вспоминая наш поцелуй и её слёзы. — Что-ж я уверен, она тоже хочет этого. — Допустим, — кивнула Мора. — Но одного желания мало. Нужен сам процесс, формула. Я — Ткачиха Хворей, Антон. Я знаю, как сшить болезнь, но как обратить вспять звериное проклятие, сплетённое с человеческим разумом... этого в моих книгах нет. Она сделала паузу, её глаза сверкнули в полумраке. — Но есть та, кто знает. Самая ведающая из всех нас. Только она может знать рецепт такого чуда. — Кто она? — спросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок предвкушения. — Ещё одна ведьма? Мора усмехнулась. — Ведьма — слишком мелкое слово для неё. Раньше, когда люди ещё понимали язык Леса, её звали Царевна-Лягушка. Меня прошибло током. Глаза округлились, челюсть непроизвольно отвисла. В голове мгновенно всплыли страницы детских сказок, картинки из пыльных книжек. — Василиса Премудрая... — выдохнул я, почти не веря своим ушам. Шок и узнавание смешались в абсурдный коктейль. Мора довольно улыбнулась, наслаждаясь произведённым эффектом. — Да ладно…? Так она... она реальна? Существует на самом деле? — я замотал головой. — Но это разве не сказка? — Все ваши сказки, Зайчик, откуда-то брались, — философски заметила Мора. — Каждая имеет реальный, дышащий прототип. Люди просто забыли, как они выглядят, и превратили их в лубочные картинки для утренников. Да, она существует. И живёт здесь, на Изнанке, в самых глухих Болотах Памяти. — Отлично, — я хлопнул ладонью по столу, чувствуя прилив надежды. — Значит, идём к ней! — Не спеши радоваться, — охладила мой пыл Мора. — С ней будет трудно. Василиса не раздаёт знания просто так, за красивые глаза или жалостливую историю. Изнанка не знает благотворительности. Тебе придётся дать ей что-то взамен. Что-то, что будет равноценно этому ритуалу. Крайне ценное знание. Или секрет. Я нахмурился. Что я, обычный школьник, мог предложить древнему духу? — Это сейчас первая твоя задача, — продолжила ведьма. — Придумай, чем будешь торговаться. Я смогу отвести тебя к ней, я знаю тайные тропы. Но путь не близкий. Нам придётся просить Алису отвезти нас. Мора скривилась, словно от зубной боли. — Иначе, если пойдём пешком, путь займет дни. А у вас, кажется, время на исходе. Я задумался. Ехать на Алисе в компании Моры... Это будет та ещё поездочка. Две лисицы, недолюбливающие друг друга, и я посередине. Но выбора не было. — Ладно, — кивнул я. — Мы поедем на ней. Я поговорю с Алисой. Я помолчал секунду, собираясь с духом для самого главного вопроса. Ради которого, собственно, и начал этот разговор. — Слушай, Мора... — я посмотрел ей прямо в глаза. — Ещё вопрос, я хочу выковать кольцо из местных материалов. Его можно... здесь сделать? Мора удивлённо моргнула. Её нижние глаза лукаво сузились. — Сделать? — она откинулась на спинку стула, изучая меня с откровенным любопытством. — А зачем оно тебе? Хочешь просто подарить Лисичке красивую цацку перед тем, как вы пойдёте умирать к Хозяину? — Я отвечу прямо, — я выпрямился, не отводя взгляда. — Я хочу сделать Алисе предложение. По-настоящему. Лицо Моры вытянулось. Она открыла было рот, чтобы выдать очередную порцию яда, её глаза уже вспыхнули сарказмом, готовым разорвать мою человеческую сентиментальность в клочья. Но она промолчала. Сарказм потух, не успев родиться. Мора закрыла рот и опустила взгляд на свои сцепленные руки. Она замерла, и в хижине повисла тяжёлая, густая тишина. Секунды шли. Минута, другая. Она всё так же неподвижно смотрела на свои когти, и её четыре глаза, казалось, ушли куда-то в себя, просчитывая миллионы вариантов, сплетая невидимые нити вероятностей. Я начал нервничать. Тишина давила. Вдруг я ляпнул лишнее? Вдруг для Изнанки "брак" — это какое-то табу или смертельное оскорбление? — Мора? — позвал я осторожно, не выдержав напряжения. Она медленно, словно выныривая из транса, подняла голову. В её взгляде больше не было насмешки. Там был чистый, холодный расчёт существа, которое работает с магией высшего порядка. — Да... — произнесла она задумчиво, словно пробуя эту мысль на вкус. — Да, это можно сделать. И это даже будет полезнее, чем я думала... Она подалась вперёд, и её голос зазвучал с профессиональным азартом. — Если мы правильно подберём материалы, если выкуем его в правильном пламени... Это кольцо не просто станет красивым символом. Оно сможет помочь в ритуале. Оно закрепит вашу связь, станет физическим проводником твоей энергии к ней. Мора улыбнулась — тонко и расчетливо. — Это может сработать, Антон. Это может стать тем самым Истинным Якорем. Её глаза загорелись тем самым фанатичным огнём, который я видел у Лилии Павловны, когда речь заходила об её стезе. Только здесь масштабы были другими. Мора, воплощение чумы, веками создававшая лишь болезни и распад, вдруг получила шанс сотворить нечто совершенно иное. Жизнеутверждающее. И этот вызов пробудил в ней настоящего мастера. Она вскочила со стула и принялась мерить шагами кухню, её пальцы быстро перебирали воздух, словно она уже сплетала невидимые нити. — Для оправы возьмём чешую Змея Горыныча! — начала она с жаром, загибая когти. — Это элемент чистой ярости, пламени и неукротимой силы. Она не даст связи остыть. А для основания... да, нам понадобится крошка камня Алатырь! Центр мироздания, сила самой жизни, чтобы твоя человеческая искра не угасла, пока будет питать её. Я сидел, открыв рот, и смотрел на неё с искренним удивлением. Мора находилась в каком-то азартном бреду, её переполняло вдохновение. В ней играл профессионализм, то самое желание творить в своей стезе, но на этот раз — не во имя смерти. В её движениях, в тоне голоса угадывалось почти детское, жадное удовольствие от возможности создать артефакт, который пойдёт на благо. — А вершина... — она резко остановилась, её верхние глаза вспыхнули фиолетовым светом. — Вершиной будет малахит. Но не простой поделочный булыжник. Нам нужен камень наполовину глухой, наполовину кристально прозрачный. Он закрепит клятву и соединит ваши две природы: человеческую душу и звериный разум. Она повернулась ко мне, тяжело дыша от возбуждения. Было видно, как у неё поднялось настроение. — Но достать его будет непросто, Зайчик. Такой малахит хранится только у Хозяйки Медной горы. Придётся тебе спуститься в её каменные чертоги и как-то с ней договориться. А баба она крутая, с каменным сердцем. Она усмехнулась, возвращая себе привычное ехидство. — Только вот скажи мне, жених... — она лукаво прищурила нижние глаза и упёрла руки в бока. — А не рановато ли тебе под венец? Ты же ещё совсем малец. Даже школу не закончил. Я улыбнулся, чувствуя, как от её слов уходит последнее напряжение. — В нашей ситуации, Мора, лучше не медлить, — ответил я с лёгкой усмешкой. — До выпускного мы можем и не дожить. Так что лучше сделать всё сейчас. Мора хмыкнула, оценивающе оглядывая меня. — Резонно, — согласилась она. — Что ж... Если у тебя всё получится, если ты добудешь материалы, и если Лисичка — хвала Небесам — не откусит тебе голову за такую наглость и согласится... Я сама вас обвенчаю. По древнему закону Изнанки. У меня перехватило дух. Это было не просто предложение помощи, это было признание. С энтузиазмом, забыв про боль и слабость, я протянул ей руку через стол. — Договорились! Мора с улыбкой пожала её. Её ладонь была горячей и сухой. Но вдруг, вместо того чтобы отпустить мою руку, она резко потянула её на себя, слегка притягивая меня к столу. Её улыбка стала хищной, а все четыре глаза впились в моё лицо. — Договорились-то договорились, Зайчик, — промурлыкала она, и её голос стал низким, вкрадчивым. — А про цену мы забыли? Что взамен? Я замер, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Действительно. В порыве радости я совершенно упустил из виду этот "незначительный" нюанс. — Мы вроде условились, — сказал я, стараясь звучать твёрдо и не отводить взгляд, — что делить постель с тобой я не буду. Никаких детей-Чумы. Но я готов на что-то... более разумное. В пределах моих возможностей. Мора не рассердилась. Она лишь снисходительно хмыкнула, словно торговец на восточном базаре, который наконец-то дождался, когда покупатель клюнет на наживку. — Разумное... — она покатала это слово на языке. — Ты сам не понимаешь, чего просишь, Антон. Ты собираешься спускаться к Хозяйке Медной горы. Ты хочешь обмануть Хозяина Леса. Ты собираешься ковать магические артефакты. И как ты собираешься всё это делать? С помощью школьных знаний по физике и костяного ножика в кармане? Она чуть ослабила хватку, но руку не выпустила. — Чтобы выжить здесь, чтобы защитить свою Лисичку, тебе нужна Сила. Тебе нужны знания. Тебе нужно понимать, как плетутся нити этого мира. Иначе ты просто сдохнешь на первом же перекрёстке, и Алиса останется одна. Снова. Слова Моры били в самую точку. Она знала, куда давить. Мой провал на опушке у Гаража, бегство от воронов... Я действительно был слеп и слаб в Изнанке. — Я предлагаю тебе сделку, от которой ты не сможешь отказаться, — мягко продолжила Мора, и в её глазах мелькнула странная, затаённая тоска. Та самая тоска наставника, от которого ушла ученица. — Я стану твоим учителем. Ты станешь моим учеником. Я передам тебе знания, теорию, понимание магии. Научу пользоваться тем, что скрыто в твоей крови. Она отпустила мою руку и откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. — Лисичка отказалась от моего дара. Выбрала игры в людей. Но Изнанке нужен Ткач. Ты получишь знания, необходимые для выживания и создания твоего Якоря. А я... я получу преемника. Равноценный обмен. И никакого соития, Антоша. Чистая наука. Я смотрел на неё, переваривая услышанное. Она не просила моей жизни. Не просила крови невинных. Она предлагала мне именно то, в чём я сейчас нуждался больше всего. Знания. Но я понимал: быть учеником ведьмы — значит взвалить на себя бремя, о котором я ещё ничего не знаю. — Как? — спросил я, нервно усмехнувшись. — Я же обычный человек, Мора. Школьник. Откуда у меня способности к магии? Я даже спичку на ветру зажечь не всегда могу! Мора расхохоталась — звонко и от души. — «Обычный человек», — передразнила она. — Скажешь тоже! Я-то вижу тебя насквозь, Зайчик. Да и ты сам, если бы не был таким слепым, давно бы должен был догадаться. — Догадаться о чём? — я нахмурился. Мора вздохнула с таким видом, словно объясняла очевидные вещи самому отстающему ученику в классе. — Тебя вообще ничего в твоём виде не смущает? — спросила она, красноречиво обведя меня рукой. — В твоей... внешности? Я опустил взгляд на себя. Куртка, джинсы, ботинки. Ну, бледный. Ну, синяки под глазами. — А что не так с моим видом? — искренне не понял я. Мора закатила все четыре глаза. — Посмотри в отражение, олух. Вон, в лужу у порога, если зеркала не нужно. Я растерянно посмотрел на воду в ведре, которое принёс с улицы, затем перевёл взгляд на оконное стекло, где в полумраке отражалось моё лицо. Бледная кожа. Очки. И... абсолютно белые волосы. И белые брови. И бесцветные ресницы. Осознание ударило меня так, что я чуть не поперхнулся. — Ёлы-палы... — выдохнул я, хлопнув себя ладонью по лбу. — Точно. Я же альбинос. Это было настолько привычной частью моей жизни, что я просто перестал обращать на это внимание. Я, моя сестра Оля — мы оба родились такими. В школе меня иногда дразнили «седым» или «снежком», но я давно свыкся со своей внешностью, считая её просто генетической причудой. Редкой, но объяснимой с точки зрения биологии. — Я просто... я уже привык к этому, — пробормотал я, чувствуя себя полным идиотом. — Для меня это нормально. Мора посмотрела на меня с удовлетворением профессора, чей студент наконец-то решил простейшее уравнение. — То-то и оно, — веско сказала она, постукивая когтем по столу. — В мире людей это называется мутацией. А в нашем мире... это Метка. Печать потустороннего, передающаяся по крови. Цвет зимы, цвет пустоты. И цвет Зайца. Хозяин Леса выбрал тебя не только из-за старой клятвы твоей бабки. Он выбрал тебя, потому что твоё тело изначально было подготовлено как идеальный проводник. Она наклонилась ко мне, и её фиолетовые глаза вспыхнули. — В тебе дремлет магия, Антон Петров. Глубоко, под слоями человеческой логики и страха. И нам предстоит её разбудить. Иначе ты не выкуешь кольцо, не спасёшь Лисичку и не переживёшь встречу с местными. Слова Моры повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как дым из печи. Я смотрел на неё, переваривая эту информацию. Во мне дремлет магия. Метка Изнанки. Звучало как бред из дешевого фэнтези-романа. Стать учеником Всадника чумы. Звучало как сделка с дьяволом, завернутая в подарочную бумагу. Я смотрел на её спокойное, уверенное лицо и лихорадочно взвешивал все "за" и "против". Да, мне нужна была Сила. Нужны были знания, чтобы выковать кольцо, провести ритуал и спасти Алису. Но цена... Я нахмурился. — Подожди, Мора. В этом плане есть серьёзные бреши, — начал я, стараясь говорить рассудительно. — Во-первых, чисто физически. Я не могу переехать жить сюда. У меня там, школа, родители, сестра. Я не могу пропадать здесь сутками. А ходить сюда каждый раз... ты сама знаешь, это долго и смертельно опасно. Вчера я еле отбился от крысы-мутанта, а у Древа меня чуть вороны не заклевали. Я просто не доживу до конца обучения. Мора выслушала меня, снисходительно улыбаясь. Её верхние, фиолетовые глаза мерцали потусторонним светом. — Ох, Антоша, — она мягко махнула рукой с длинными когтями. — Этот вопрос решить проще простого. Я же сказала: ты больше не будешь ходить сюда как слепой котёнок через парадную дверь. Я научу тебя открывать малые тропы. Быстрые и безопасные проходы, о которых знают только ведающие. Тебе не придётся бегать через весь лес и кормить стражей. Она подалась чуть вперёд, и её губы растянулись в хитрой, почти предвкушающей усмешке. — Да и потом... захаживать сюда так уж часто тебе не понадобится. Обучение можно проводить и на вашей стороне. Я сама буду вас "навещать", — добавила она, выделив последнее слово с такой специфической, лукавой интонацией, что у меня по спине пробежал неприятный холодок. «Навещать нас? — пронеслось в голове. — Четырёхглазая ведьма будет заходить на чай в наш дом в посёлке? Вот мама обрадуется... И Алиса будет просто в восторге от таких визитов». Я поёжился, представив эту картину, но решил пока оставить эту проблему на потом. Был вопрос куда более важный и принципиальный. — Ладно. С логистикой разобрались, — я сцепил руки в замок, глядя ей прямо в глаза. — Но есть второе. Самое главное, Мора. Я не буду вредить невинным. Я не стану создавать болезни, травить людей и сеять смерть. Если твоя профессия передаётся по наследству вместе с этими... обязанностями, то я пас. Я ищу силу, чтобы защищать, а не чтобы разрушать. Улыбка сошла с лица ведьмы. Её взгляд стал тяжёлым, оценивающим. Она долго смотрела на меня, словно взвешивая мою душу на невидимых весах. — Какой категоричный мальчик, — произнесла она наконец, и в её голосе зазвучала древняя усталость. — Ты мыслишь категориями чёрного и белого, Антон. А мир соткан из серых нитей. Но... этот вопрос, скажем так, даже не пятого порядка. Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — До создания Великой Хвори или хотя бы малой лихорадки тебе ещё о-о-очень далеко. Знаний, практики и времени для изучения основ потребуется колоссальное количество. Годы. Десятилетия. К тому времени, когда ты вообще будешь способен сплести что-то подобное, ты, возможно, поменяешь своё мнение о том, что такое "добро" и "зло". Баланс требует жертв, Зайчик. И когда-нибудь ты это поймёшь. Мне совершенно не понравилось услышанное. Перспектива того, что со временем я могу "поменять мнение" и стать хладнокровным убийцей во имя какого-то эфемерного баланса, пугала до тошноты. Но спорить с бессмертной сущностью о морали сейчас было бессмысленно. Я стиснул челюсти, принимая её ответ. Заметив моё напряжение, Мора чуть смягчилась. — К тому же, — добавила она уже более миролюбиво, — создание болезней — это мой удел. Моя суть. А тебе я должна просто передать знания. Научить чувствовать нити, управлять энергией, понимать законы этого мира. А как именно ты будешь применять эти знания в дальнейшем — рубить ими дрова или шить саваны... это уже дело побочное. Главное для меня — чтобы Искусство Ткача не кануло в Лету. Она слегка наклонила голову. — Ну так что? Договорились? Я смотрел на её протянутую руку, покрытую рыжим мехом, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Я сам недавно говорил ей о готовности оплатить любую цену за спасение Алисы. Ну вот, пожалуйста. Такова цена. В голове лихорадочно проносились варианты. Можно было бы попытаться поторговаться, выбить себе условия получше, пообещать что-то другое... Но я понимал: если сейчас начну юлить, Мора окончательно потеряет терпение. И тогда я не получу от неё ничего. Даже совета. А есть ли у меня вообще выбор? Конечно, есть. Можно отказаться. Сохранить свои моральные принципы в чистоте и погибнуть героем, бросившись с костяным ножиком на Хозяина Леса. Теперь, зная, с чем именно я имею дело, какова природа этого мира и его обитателей, было очевидно: одних только человеческих сил мне не хватит. Если я проиграю — а без магии я точно проиграю, — Алиса снова останется одна. Моя семья, Оля, весь посёлок, а может, и весь остальной мир окажутся под угрозой, когда Хозяин решит расширить свои владения. С тяжестью на сердце, осознавая, что только что продал душу, я протянул руку и ответил на её рукопожатие. — Договорились. Её ладонь была горячей и сухой. Мора победно, хищно улыбнулась. «Алисе это ОЧЕНЬ не понравится», — пронеслось у меня в голове. Я отпустил руку ведьмы и медленно выдохнул. Назад дороги нет. Терзать себя неуверенностью и нервировать себя глупо. Выбор сделан. Постараюсь смотреть на ситуацию более спокойно, даже с неким фаталистичным оптимизмом. В конце концов, я только что стал учеником самой настоящей колдуньи. Я расправил плечи и, стараясь придать лицу максимально серьёзное, готовое к великим свершениям выражение, спросил: — Ну, хорошо. И каково же будет моё первое задание в роли ученика Ткачихи Хворей? Внутри меня всё замерло в предвкушении. Она сейчас будет учить меня читать ауры? Покажет, как плести нити вероятностей? Или, может, выдаст пару древних, запретных томов со знаниями, за которые любые политики и корпорации душу бы дьяволу продали? Мора смерила меня долгим, изучающим взглядом. Её нижние глаза ехидно сузились, а губы растянулись в широкой, издевательской ухмылке. — Первым твоим заданием, великий маг, — промурлыкала она, — будет пойти на задний двор и наколоть дров. А то твоя невестка скоро вернётся с добычей, а готовить свой кулинарный шедевр ей, видимо, придётся на силе мысли. Поленница-то пустеет. Я опешил. Энтузиазм сдулся, как проткнутый шарик. Я моргнул, чувствуя себя ребёнком, которому на Новый год вместо обещанной железной дороги подарили шерстяные носки. — Дров? — переспросил я, чувствуя себя невероятно глупо. — Серьёзно? Я думал... — Будешь думать, когда дров наколешь, — отрезала Мора, отмахиваясь от меня когтистой рукой. — Магия магией, а печь сама себя не растопит. Давай, топай. Я тяжело вздохнул, признавая своё поражение в этой словесной дуэли. Схватив куртку и накинув её прямо на домашнюю футболку, я поплёлся к двери. Уже взялся за ручку, но остановился и, обернувшись, виновато спросил: — Эм... Мора. А где, собственно... дрова и топор? Ведьма театрально закатила все четыре глаза. — За домом они, — ответила она с наигранным страданием в голосе. — Рядом с баней, которую ты уже успел обследовать своим любопытным носом. Там дровница и пенёк. Найдёшь, надеюсь? Или мне тебе волшебный клубок в дорогу дать? — А такой есть? — Такой заслужить надо. — Понял, сам найду — быстро бросил я и выскочил на улицу, пока она не придумала мне ещё какое-нибудь "магическое" задание вроде мытья посуды. Морозный воздух Изнанки ударил в лицо, но после зелья Моры он больше не обжигал лёгкие. Я обошёл хижину, шагая по серому пеплу, и направился к бане. «Всё идёт слишком гладко, — думал я, кутаясь в куртку. — Слишком удачно. Мора помогает, Алиса согласилась, я — чёртов маг-альбинос... Нужно ждать подвоха. Если он не прилетит от её слов, то обязательно прилетит от жизни. Изнанка не прощает расслабленности». За баней действительно оказалась небольшая дровница, прикрытая навесом из сухих веток. Рядом стоял массивный, почерневший от времени пень-колода, в который был щедро всажен колун — тяжёлый, с длинной деревянной ручкой и ржавым, но острым лезвием. Подойдя к ней, глазом приметил. Поленья были всё теми же — снаружи они выглядели как обугленные, мёртвые куски дерева, но внутри, на месте старых сколов, тускло мерцала та самая пугающая красная древесина, похожая на запекшуюся кровь. «Интересно, чьи это кости?» — мрачно пошутил я про себя, вытаскивая первое полено и устанавливая его на пенёк. Я взялся за колун. Он был тяжёлым, но сбалансированным. Примерился, размахнулся, стараясь не слишком нагружать левое, заживающее плечо, и ударил. Хрясь! Лезвие сочно вошло в чёрную кору, расколов полено надвое. Внутри оно вспыхнуло ярким, почти пульсирующим малиновым светом, прежде чем снова потускнеть. Я вошёл в ритм. Взять полено, поставить, замах, удар. Хрясь! Хрясь! Спустя минут пятнадцать я изрядно запыхался. С непривычки мышцы спины и рук начали ныть, а левое плечо недовольно пульсировало, но работа давала свои плоды. Около пенька быстро росла горка аккуратно наколотых, "кровавых" дров. Физический труд творил чудеса. Я перестал чувствовать пронизывающий холод Изнанки — тело разогрелось, под курткой стало даже жарко. Но главное — в голове стало ясно и чисто. Все тревоги, мысли о ритуалах, Хозяине и надвигающейся смерти отступили на задний план, уступив место простой, первобытной концентрации на ударе. Дыхание выровнялось, превратившись в мерный метроном. Я рубил дрова в аду и чувствовал себя абсолютно живым. Я замахнулся для очередного удара, когда вдруг услышал за спиной знакомый, с лёгкой хрипотцой голос: — А я смотрю, кое-кто решил отработать свой хлеб? Я замер с поднятым колуном и обернулся. На краю двора, прямо у кромки серого пепельного снега, стояла Алиса. Она выглядела... впечатляюще. Её оранжевая шубка была расстёгнута настежь, обнажая белый мех. Она тяжело дышала, выпуская в морозный воздух плотные клубы пара, словно после долгого, изматывающего марш-броска. Но главное было в её руках. В одной лапе, обтянутой чёрной кожей перчатки, она сжимала огромный, бесформенный свёрток, сооружённый из куска какой-то грязной мешковины. Сквозь ткань выпирали круглые, гладкие очертания. В другой руке, перекинутой через плечо, она волокла связку корней и трав, которые выглядели так, будто ещё сопротивлялись, слабо подёргиваясь. Алиса была похожа на древнюю воительницу, возвращающуюся с успешного набега, а не на школьницу, пошедшую за продуктами. Я медленно опустил колун, опершись на его длинную ручку. — С возвращением, добытчица, — сказал я, не скрывая восхищения. — Я погляжу, охота удалась? Она фыркнула, сбрасывая связку корней на землю. Они глухо стукнулись о пепел, издав звук, похожий на предсмертный стон. — Охота? — она хмыкнула, и в её голосе сквозь усталость пробились те самые задорные, хищные нотки. — Это был форменный грабёж со взломом, Антоша. И отягчающими обстоятельствами в виде пары недовольных пернатых. Она подошла ближе, аккуратно опуская на снег свой мешок. Ткань слегка разошлась, и я увидел то, что она принесла. Яйца. Но это были не просто птичьи яйца. Каждое из них было размером с хороший футбольный мяч. Скорлупа была абсолютно чёрной, матовой, как уголь, и казалась такой плотной, что о неё можно было бы точить ножи. От них не исходило тепла, наоборот — они, казалось, вытягивали свет из окружающего пространства. — Ни хренаж себе ... — невольно вырвалось у меня. — Это... от тех ворон? — Бинго! — Алиса самодовольно похлопала по одному из яиц. — Самые свежие. И самые скандальные. Ты бы слышал, какой хай подняли эти наседки, когда я залезла в их гнездо. — Пришлось немного побегать, — призналась она, и я заметил, как дрожат её пальцы. — Эти твари клюются больно. Одна чуть маску мне не сдёрнула, зараза. Но Лисичка быстрее. Она посмотрела на меня, и её взгляд задержался на колуне, на горке наколотых дров, а потом скользнул по моему раскрасневшемуся от работы лицу. Янтарные глаза в прорезях чуть сузились, изучая меня. — А ты тут, я смотрю, зря времени не терял? — протянула она, и в её голосе зазвучало явное одобрение. — Решил помочь старой карге с отоплением? — Надо же как-то отрабатывать лечение, — я пожал плечами, вонзая колун обратно в пенёк. — Да и согреться хотелось. Мороз тут у вас... бодрящий. Алиса подошла вплотную, оставив свои жуткие трофеи на снегу. От неё пахло сыростью, озоном. Она вдруг подняла руку и, стянув перчатку — обнажив свои тёмные, покрытые бархатистой шерстью пальцы с коготками — легонько коснулась моей щеки. Её рука была холодной от мороза, но этот жест обжёг меня изнутри. — Ты даже не кашляешь, — прошептала она, и в её голосе была такая неприкрытая, щемящая радость, что у меня перехватило дыхание. — Мора не соврала. Зелье сработало. — Я же говорил, что живучий, — я улыбнулся и накрыл её шерстистую ладонь своей рукой, прижимая к лицу. — Благодаря тебе. Алиса фыркнула, но руку не убрала. Её хвост, до этого неподвижно свисавший из-под полы плаща, вдруг ожил и лениво, довольно вильнул. — Не обольщайся, Антоша. Я просто не хотела, чтобы ты испортил мне аппетит своим предсмертным хрипом, — привычно съязвила она, но её глаза смеялись. — И вообще, прекрати разводить тут сырость. У нас на повестке дня — кулинарный шедевр! Она резко отстранилась, натягивая перчатку обратно, и подхватила свой мешок с чёрными яйцами. — Бери дрова, лесоруб. Пошли покажем этой четырёхглазой ведьме, как выглядит настоящий завтрак чемпионов. А то её плесень у меня уже в печёнках сидит. Я рассмеялся, подхватывая охапку расколотых, "кровоточащих" поленьев. — Идём, шеф-повар. Посмотрим, как ты справишься с говорящей яичницей. Мы зашагали к хижине. Алиса шла впереди, гордо неся свою добычу, а я шёл следом, чувствуя, как внутри меня разгорается то самое, тихое и непоколебимое счастье. Пару секунд и мы вошли в хижину, и тепло мгновенно обняло нас. Я с грохотом сгрузил охапку расколотых дров у печи. Выбрал пару самых сухих, с яркой, пульсирующей красной сердцевиной, и закинул их в топку. Огонь тут же ожил, жадно вцепившись в свежее топливо, и по хижине поплыл тот самый сухой, жаркий дух. Алиса, тем временем, уже стягивала с себя уличную броню. Сапожки полетели в угол. За ними последовала тяжёлая шуба и маска. Оставшись в своей истинной, природной форме — покрытая густой, лоснящейся медно-рыжей шерстью со светлым подпалом на животе — она повела плечами, словно сбрасывая остатки лесного напряжения. Моры в комнате не было. — А где наша гостеприимная хозяйка? — спросила Алиса, оглядываясь. Её уши настороженно дёрнулись. — Наверное, в лаборатории, — я кивнул в сторону задвинутой занавески, из-за которой не доносилось ни звука. — Сказала, что пойдёт приводить себя в порядок перед твоим кулинарным триумфом. — Отлично, — Алиса довольно вильнула хвостом. — Значит, мешаться под лапами не будет. Она подошла к столу и начала раскладывать свою добычу. Я сел на скамейку у печи, вытянул ноги и стал просто наблюдать. Это было зрелище, достойное отдельной картины. Хтонический оборотень, наводящий ужас на тайгу, с грацией заправской домохозяйки взялась за готовку. Она начала с яиц. Чёрные, матовые скорлупы вороньих яиц оказались на удивление крепкими. Алиса взяла со стола тяжёлый каменный пестик и с силой ударила по одному из них. Скорлупа треснула с сухим, почти металлическим звуком. Она аккуратно раздвинула края когтями и вылила содержимое на разогретую чугунную сковороду, которую Мора оставила на краю очага. Яйцо было огромным. Белок оказался не прозрачным, а слегка перламутровым, с синеватым отливом, зато желток... Желток был пылающе-оранжевым, как маленькое закатное солнце, и его было так много, что он занял почти всё дно сковороды. Затем настала очередь трав. Алиса развязала пучки принесённых кореньев. Её движения были быстрыми и точными. Она отрывала нужные листочки, крошила какие-то сухие стебли своими когтями прямо над сковородой, и при этом что-то тихо, ритмично бормотала себе под нос. Это было похоже на заговор. Я прислушался, пытаясь уловить слова, но она бормотала на каком-то странном, полуптичьем, полузверином наречии. На что она колдовала? На хороший аппетит? Или чтобы пища Изнанки усвоилась в моём человеческом желудке без последствий? Я смотрел, как она ловко подхватывает сковороду за длинную чугунную ручку и профессиональным жестом подкидывает гигантскую яичницу в воздухе. Края белка уже начали золотиться, а по хижине поплыл совершенно невероятный запах. Это не пахло гнилью или сырым мясом. Это был насыщенный, пряный аромат жареного масла, острых специй и чего-то неуловимо лесного, свежего, от чего у меня моментально свело желудок от голода. Алиса получала искреннее, неподдельное удовольствие от процесса. Её уши были торчком, хвост мерно и довольно покачивался из стороны в сторону, задевая ножки стола. В её глазах, обычно таких настороженных, сейчас плескался чистый, созидательный азарт. Я сидел у печи, и реальность вокруг меня начала медленно, плавно размываться. Дым от очага, аромат жарящейся еды, её грациозные движения — всё это складывалось в уютную, одурманивающую картину, которая уносила меня далеко от Тёмной Тайги. Смотря на неё в голове, проецировал это мгновение на будущее. На то самое, о котором мечтал сегодня утром, глядя на её спящее лицо. Представлял, как она могла бы стать идеальной женой. Как вот так же, по-домашнему, она стояла бы у плиты в нашей собственной кухне, где-нибудь далеко от этого проклятого леса. Готовила бы завтраки, напевая себе под нос. Создавала бы уют одним своим присутствием. Моя фантазия, подогретая теплом и усталостью, разыгралась не на шутку. Я вспомнил мультфильмы Диснея, которые мы смотрели с Олей. «Фантазия», «Красавица и Чудовище»... Почему бы и нет? Если она обладает магией, зачем ей вообще стоять у плиты? И вообразил, как она, слегка поведя изящной, покрытой шёрсткой рукой, заколдовывает домашнюю утварь. Швабры и метёлки сами бы танцевали по полу, выметая пыль. Кастрюли бы пузато кипели, сами помешивая супы, а сковородки жонглировали бы блинчиками. А она? Она бы просто сидела в большом, мягком кресле. В её ногах — или прямо у неё на коленях — сидели бы наши дети. Маленькие, рыженькие, с хитрыми лисьими глазками. Они бы смотрели на эти летающие поварешки и заливались звонким, чистым детским смехом, тыча пальчиками в ожившие предметы. А Алиса бы обнимала их, смеялась вместе с ними и смотрела на меня, стоящего в дверях, тем самым тёплым, любящим взглядом, который я видел сегодня утром. Эта картинка была настолько яркой, настолько щемяще-светлой, что я невольно расплылся в глупой, блаженной улыбке, полностью выпав из реальности. Я почти физически слышал этот детский смех в стенах хижины Моры. — Эй, Зайчик! Приём! Земля вызывает Антона! Звонкий голос Алисы вырвал меня из транса. Я вздрогнул, моргнул, прогоняя видение, и сфокусировал взгляд. Алиса стояла передо мной, уперев одну руку в бок, а другой держа деревянную лопатку, с которой капало масло. Её янтарные глаза смотрели на меня с откровенной насмешкой. — Ты там уснул с открытыми глазами? Или у тебя снова температура подскочила? — она наклонилась ближе, и я почувствовал пряный запах её готовки. — Чего лыбишься, как кот на блюдце со сметаной? Я тряхнул головой, чувствуя, как краснеют уши. Рассказывать ей сейчас о своих фантазиях про летающие швабры и лисят было бы равносильно самоубийству — она бы засмеяла меня до смерти. — Да так, — я потёр затылок, стараясь придать лицу серьёзное выражение. — Задумался. Пахнет просто потрясающе. Не думал, что из вороньих яиц можно сделать что-то съедобное. — Съедобное? — Алиса фыркнула, картинно взмахнув лопаткой. — Это не просто съедобно, Петров! Это кулинарный шедевр! Искусство! То, что заставит нашу четырёхглазую хозяйку подавиться от зависти! Она развернулась обратно к столу, её хвост довольно вильнул. И в этот момент из-за занавески, словно по команде, вышла Мора. — О, искусство, значит? — протянула Мора, грациозно опираясь о косяк. И её четыре глаза с откровенным скепсисом оглядели скворчащую сковороду. — Посмотрим-посмотрим. Только чур, если от твоего «шедевра» у нас с Зайчиком шерсть на ушах выпадет, посуду моешь ты. Алиса, не оборачиваясь, ловко подкинула яичницу, которая, вопреки законам гравитации и здравому смыслу, идеально перевернулась в воздухе и плюхнулась обратно, не пролив ни капли золотистого желтка. — Не переживай — мурлыкнула Алиса. — От моей стряпни ещё никто не умирал. В отличие от твоих отваров, после которых хочется на луну выть. Мора лишь хмыкнула и, плавно подойдя к столу, уселась на своё место. — Садись, Антон, — скомандовала Алиса, снимая сковороду с огня. — Сейчас будем дегустировать. Она ловко разделила гигантскую, пышущую жаром яичницу на три равные части и разложила их по глиняным тарелкам. Выглядело это действительно аппетитно. Яичница была приправлена какими-то тёмными корешками, которые Алиса обжарила до хруста, и источала густой, пряный аромат, от которого у меня мгновенно заурчало в животе. Мы сели за стол. Я взял деревянную вилку, сглотнул набежавшую слюну и посмотрел на Алису. Она сняла маску, положив её рядом с тарелкой. Её пульсирующее, лишённое кожи лицо с появляющимися и исчезающими глазами уже не вызывало у меня ни капли отторжения. Я улыбнулся ей. — Приятного аппетита, — сказал я и отправил первый кусок в рот. Я ожидал чего угодно — привкуса серы, горечи, земли... Но это оказалось... божественно. Желток был нежным, с лёгким сливочным оттенком, а обжаренные корешки добавляли пикантную, островатую нотку. Это было похоже на лучшую в мире яичницу, приготовленную на костре, только в сотню раз вкуснее. — М-м-м! — не удержался я, зажмурившись от удовольствия. — Алиса, это просто... нет слов. Это потрясающе! Алиса просияла. По её обнажённым мышцам пробежала волна удовлетворения, а основные янтарные глаза довольно прищурились. — Я же говорила, — гордо заявила она, отправляя в пасть огромный кусок. — Лисичка знает толк в еде. Я скосил глаза на Мору. Ведьма жевала медленно, с закрытыми глазами, словно профессиональный дегустатор. Прожевав, она открыла все четыре глаза, посмотрела на Алису и, к моему удивлению, едва заметно кивнула. — Признаю, — произнесла она ровным тоном. — Это съедобно. Даже весьма. Для существа, которое большую часть жизни жрало сырое мясо вместе с костями — колоссальный прогресс. Это был комплимент высшей пробы, учитывая, от кого он исходил. Алиса самодовольно дернула хвостом. Мы ели в тишине. После бессонной ночи, страха и физической работы (колка дров дала о себе знать — спина приятно гудела), эта еда казалась лучшим, что со мной случалось. Я уплетал яичницу, чувствуя, как силы возвращаются в тело. Когда тарелки опустели, Мора отодвинула свою и, подперев подбородок рукой, посмотрела на нас. — Ну, раз уж все сыты и довольны, — начала она, и её голос стал чуть более деловым, лишённым привычной ленивой издёвки. — Пора переходить к насущным вопросам. Времени у вас немного. Она перевела свой четырёхглазый, пронзительный взгляд на меня, явно намекая, что пауза затянулась и пора выкладывать карты на стол. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри сжимается пружина. Взглянул на Алису. Она сидела, опустив глаза, её пальцы нервно перебирали деревянную вилку. — Мора права, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Времени у нас в обрез. Завтра утром мне нужно быть в посёлке, чтобы встретиться с Ромкой, а у нас ещё... дела. Я повернулся к Алисе и мягко накрыл её руку своей. — Пока мы здесь, в безопасности, нам нужно действовать. Я хочу, чтобы Мора провела ритуал Двоедушия. Первую его часть. А затем... затем мы узнаем, как провести вторую, завершающую стадию, чтобы разорвать твою связь с Хозяином навсегда. Алиса вздрогнула, словно я ударил её. Вилка выпала из её рук и глухо звякнула о стол. Она медленно подняла голову. В её обнажённых, лишённых кожи мышцах лица читалась глубокая, застарелая мука. — Антон... — прошептала она, и её голос сорвался. — Я... я не могу. Ты же знаешь, чем это грозит. Ты знаешь, что будет, если мы не найдём вторую часть ритуала. Я не хочу быть твоим убийцей. Я не могу на это пойти. В её янтарных глазах стояли слёзы. Ей было мучительно сложно решиться. Сто лет она жила в страхе, привыкла к нему, срослась с ним. А теперь я предлагал ей шагнуть в абсолютную неизвестность, поставив на кон мою жизнь. Я придвинулся ближе и сжал её ладонь обеими руками. — Алиса, послушай меня, — заговорил я тихо, но настойчиво. — Вчера ночью ты открылась мне. Ты показала мне свою боль, свой ад. И я безмерно благодарен тебе за это доверие. Но жить так дальше... нельзя. Ни тебе, ни мне. Я заглянул в её глаза, пытаясь передать всю ту уверенность, что бурлила сейчас во мне. — Я не прошу тебя идти с оружием на Хозяина. Я прошу тебя хотя бы попытаться. Попытаться сделать друг друга счастливыми. Начать жить нормально, без оглядки на Лес, без этого вечного, пожирающего Голода. Она покачала головой, слёзы уже текли по её изувеченным щекам. — А если не получится? А если мы не найдём Истинный Якорь? Ты сгоришь, Антон. Сгоришь из-за меня. — Я не собираюсь умирать, — отрезал я, и в моём голосе зазвенел металл. — Слышишь? Я не собираюсь помирать и оставлять тебя одну. И пока у нас есть эта отсрочка, пока есть возможность, мы найдём способ завершить ритуал. Я клянусь тебе. Алиса замерла. Она долго смотрела на наши сцепленные руки, на свои чёрные когти, утопающие в моих пальцах. Тишина в хижине была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Затем она медленно, очень медленно подняла на меня взгляд. Слёзы всё ещё блестели в её глазах, но сквозь них проступила железная, кристальная ясность. Страх отступил, уступив место чему-то более твёрдому — отчаянной, звериной решимости. — Пообещай мне, — прохрипела она, и её голос вибрировал от напряжения. — Пообещай, Зайчик. Поклянись, что ты не оставишь меня одну. Что ты выживешь. — Обещаю, — сказал я, не раздумывая ни секунды. — Клянусь. Она всё ещё вглядывалась в моё лицо, словно искала там малейший след лжи или сомнения. Искала доказательства того, что я не просто мальчишка, играющий в героя, а человек, осознающий тяжесть своего обещания. Наконец, она судорожно, со всхлипом выдохнула. Её плечи опустились, напряжение ушло. — Хорошо, — прошептала она едва слышно. — Я согласна. В этот момент в нашу интимную паузу вклинилась Мора. Она громко, демонстративно хлопнула в ладоши, заставив нас вздрогнуть. — Ну просто театральная постановка! — заявила ведьма, откидываясь на спинку стула и довольно жмурясь. — Столько драмы, столько патоки. Отлично. Я помогу вам. Но давайте-ка спустимся с небес на землю. Мора оперлась локтями о стол, её фиолетовые глаза вспыхнули деловым азартом. — Я помогу вам с первой частью ритуала Двоедушия. Но это не яичницу пожарить. Это древняя магия крови, она требует серьёзной подготовки, очищения алтаря и особых фаз луны. Прямо сейчас, на коленке, мы это не сделаем. К тому же... — она сделала паузу, многозначительно подняв коготь, — ...какой смысл начинать первую часть, если вы не знаете, как провести вторую? Если вы свяжете себя сейчас, а потом застрянете в поисках Истинного Якоря, мальчик просто начнёт высыхать раньше времени. Алиса нахмурилась, её пальцы нервно застучали по столу. — И что ты предлагаешь? Сидеть и ждать? — Я предлагаю действовать с умом, Лисичка, — Мора снисходительно улыбнулась. — Сначала нужно узнать хотя бы теорию. Выяснить, что именно вам понадобится для завершающей стадии ритуала. А первую часть мы всегда успеем провести, как только у нас на руках будет весь "рецепт". И пока у вас ещё есть время — та самая фора, которую ты, дорогая моя, выбила у Хозяина, скормив ему того бедолагу... — Мора хитро прищурилась, давая понять, что её не так-то просто провести. — Лучше отправляться за знаниями прямо сейчас. — К кому? — спросил я, подавшись вперёд. — Ты говорила про кого-то... самую ведающую. — Именно, — кивнула Мора. — К Василисе Премудрой. Или, как её звали до того, как она окончательно обросла болотной тиной — к Царевне-Лягушке. Она сидит в своих Топях Памяти и знает о магии Изнанки больше, чем мы все вместе взятые. Только она сможет подсказать, как именно выковать и зарядить ваш Истинный Якорь. Алиса тихонько зарычала. — Топи Памяти... — проскрежетала она, и её обнажённые мышцы на лице напряглись. — Это на другом конце Леса. За Гнилым Оврагом. Пешком туда идти — верная смерть. Там мороки такие, что даже я могу заблудиться. — Вот поэтому, — невозмутимо продолжила Мора, — пешком вы туда и не пойдёте. Пойдём мы все вместе. А ты, Лисичка, нас довезёшь. На своей широкой, мохнатой спине. Ты же у нас быстрый транспорт. Алиса ошарашенно посмотрела на ведьму. — Ты? Поедешь на мне? — она возмущённо фыркнула. — Я тебе что, ездовая лошадь?! — А у нас есть выбор? — парировала Мора. — Без меня с этой старой жабой вы не договоритесь. Она гостей не жалует, а меня, по крайней мере, выслушает, прежде чем пытаться утопить в трясине. Так что давай, запрягайся. Ради своего же Зайчика стараешься. Алиса на секунду закрыла глаза, явно борясь с желанием вцепиться Море в глотку. Затем она глубоко, судорожно вздохнула. — Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Я отвезу вас. Но если ты хоть раз дёрнешь меня за уши, Ткачиха, я сброшу тебя прямо в Гнилой Овраг. — Договорились, — Мора довольно улыбнулась. — Но, как вы понимаете, в Изнанке ничего не делается бесплатно. И за мою помощь с ритуалом, и за лечение нашего бледного юноши... я потребую платы. Алиса тяжело, с мученическим видом вздохнула и приложила руку к лицу — туда, где должен был быть лоб. — Ну конечно, — пробормотала она себе под нос. — Тётушка Мора никогда щедростью не славилась. Снега зимой не допросишься. И что на этот раз? Душу младенца? Слезу девственницы? И в этот самый момент, пока Алиса картинно закатывала глаза, Мора быстро, почти неуловимо перевела взгляд на меня. Она хитро, заговорщицки подмигнула мне сразу двумя правыми глазами — верхним и нижним. Я едва сдержал улыбку, поняв её игру. Мора блестяще отводила подозрения, маскируя мой тайный заказ обручального кольца под свои "корыстные" требования. — Что тебе нужно, Мора? — спросила Алиса, опуская руку и глядя на ведьму с подозрением. — Выкладывай список. Мора откинулась на спинку стула, приняв вид скучающей аристократки. — Мне нужны пара-тройка специфических вещиц для моих... личных нужд, — начала она лениво, поправляя оборку сарафана. — Так сказать, для пополнения лаборатории. Ничего сверхъестественного. Сущие пустяки. Она начала загибать когти на руке. — Во-первых, немного чешуи Змея Горыныча из Огненной Пáди. Во-вторых, крошка камня Алатырь. Ну, и в-третьих... хороший кусок малахита. Кристально чистого наполовину. От Хозяйки Медной горы. Алиса поперхнулась воздухом. Её челюсть отвисла, обнажив острые зубы. — Пустяки?! — взвизгнула она. — Чешуя Горыныча?! Малахит от Каменной Бабы?! Ты совсем спятила?! Это же самоубийство! — Спокойно, Лисичка, — Мора даже бровью не повела. — Никто не говорит, что будет легко. Но вы пойдёте туда вместе. И я вам помогу. Вы оба поможете мне достать эти вещи, а я взамен свяжу ваши души так крепко, что даже Хозяин Леса не сможет их разорвать. Это справедливая сделка. Я посмотрел на Алису. Она всё ещё тяжело дышала от возмущения, но в её глазах уже закрутились шестерёнки. Она оценивала риски. — Алиса, — я взял её за руку, прерывая её панику. — Мы справимся. Вместе. Нам всё равно нужно было бы искать способ. А теперь у нас есть план. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Затем перевела взгляд на невозмутимую Мору. — Ладно, — процедила она наконец, сдаваясь. — Мы достанем твои камушки и чешую. Но если хоть один волос упадёт с его головы... Она не договорила, но угроза повисла в воздухе, плотная и осязаемая. Мора лишь благодушно улыбнулась и хлопнула в ладоши. — Вот и чудно! — воскликнула она, поднимаясь из-за стола. — А теперь собирайтесь. Я пойду за тёплой шалью, а ты, Лисичка, готовь свою пушистую спину. Путь предстоит долгий. Ведьма скрылась за своей плотной занавеской, оставив нас одних. Я поднялся из-за стола и уверенно взял Алису за руку. Её пальцы слегка дрожали. Я слегка сжал их, привлекая её внимание. — Мы справимся, — сказал я тихо, но твёрдо, заглядывая прямо в её янтарные, лишённые маски глаза. — Обещаю. Алиса слабо, чуть кривовато улыбнулась в ответ. По её напряжённой позе, по подрагивающим мандибулам было видно, насколько сильно ей не нравится вся эта затея. Это был не просто риск — это было путешествие в самые опасные и запретные уголки Изнанки, которых избегали даже самые матёрые хищники. Но она тяжело вздохнула и чуть сжала мою руку в ответ. — На другое я и не рассчитываю, Зайчик, — пробормотала она, и в её голосе скользнула привычная, чуть ворчливая теплота. — Куда ж я денусь с этой подводной лодки? Она отстранилась и, потянувшись к своей маске, лежащей на столе, быстро надела её, возвращая себе привычный, "безопасный" облик. — Давай, собирай свой рюкзак, выживальщик, — скомандовала она, поправляя рыжую шубку. — А я пойду на улицу. Надо размять лапы. Всё-таки мне ещё двоих тяжеленых балбесов на себе тащить пару часов по сугробам. Она приблизилась ко мне вплотную, быстро чмокнула меня в щёку холодным папье-маше и, ехидно вильнув невидимым под шубой хвостом, направилась к выходу. Дверь за ней хлопнула, впустив на секунду холодный сквозняк. Я проводил её взглядом, чувствуя, как внутри расплывается теплое, успокаивающее чувство. Она боялась, но шла вперёд. Ради меня. Ради нас. Развернувшись, я чуть не вздрогнул. Мора стояла в проёме своей "лаборатории", уже накинув на плечи пуховую, тёмно-серую шаль крупной вязки. Её четыре глаза смотрели на меня с нескрываемой, довольной хитрецой. Она явно слышала весь наш разговор и наслаждалась своей ролью дирижёра в этом маленьком оркестре судеб. Я подошёл поближе и, понизив голос, искренне сказал: — Спасибо, Мора. За то, что... подыграла с кольцом. Ведьма лениво отмахнулась длинными когтями. — Пустяки, Зайчик, — промурлыкала она. — Учитель всегда должен брать шефство над своим учеником. Особенно, если ученик такой... романтичный и бестолковый. Я слегка улыбнулся её язвительности. — Раз уж я ученик, — спросил я, разводя руками, — что мне тогда сейчас делать? Есть какое-то особое, магическое задание перед дорогой? Может, начертить защитные руны? Или собрать лунную пыль? Мора медленно, с театральной важностью обвела взглядом комнату, задержавшись на столе, где стояла пустая сковорода, грязные глиняные тарелки и кружки из-под чая. Затем она перевела свои смеющиеся фиолетовые глаза на меня. — О, задание будет крайне ответственным и магическим, — с серьёзным видом заявила она. — Для начала, мой юный кохай... помой-ка ты посуду. Негоже оставлять хижину в грязи перед долгой дорогой. Я опешил, застыв с поднятыми руками. Слово резануло слух своей абсолютной неуместностью в декорациях избушки из корней и костей. — Кохай? — я недоверчиво моргнул. — Откуда древняя русская ведьма знает такие слова? Мора издав короткий, бархатистый смешок, отвернулась. Её хвост грациозно вильнул, сметая невидимую пылинку с пола. — Мир куда шире, чем ваш лес и этот снег, Зайчик, — протянула она, и в её голосе зазвучали таинственные, тягучие нотки. — Изнанка не знает ваших человеческих границ. Она обернулась через плечо, и её фиолетовые глаза блеснули в полумраке, как два аметиста. — Там, далеко на Востоке, где солнце встаёт из океана, тоже живут Лисицы. Особенные... многохвостые. Очень древние и очень гордые, со своими сложными традициями и строгой иерархией. Иногда... — Мора загадочно улыбнулась, — ...иногда наши пути пересекаются. На границах туманов. У них я и нахваталась этих забавных словечек, пока мы... обменивались опытом. Я стоял, переваривая эту информацию. Масштабы этого мира, продолжали ломать мой мозг. — Тряпка у печи, вода в ведре, — добавила она, скрываясь в глубине дома. — А я пойду соберу дорожный мешок. Занавеска за ней закрылась. Я остался один посреди кухни, глядя на грязные тарелки. — Ну да, — усмехнулся я вслух, закатывая рукава свитера. — Путь к великому волшебству всегда начинается с раковины. Классика.