Главная инвестиция господина Жэньши (Часть 1)

      Сегодня произошла какая-то аномалия.       Жэньши — региональный менеджер. Теоретически это означает, что он должен каждый день курсировать между десятью аптеками нашего района. Но на практике он ведёт себя так, будто застрял в ловушке именно в моей аптеке.       У него есть негласный ритуал: ровно в 09:00, когда основной поток пенсионеров уже получил свой цитрамон, а мамы с колясками ещё не проснулись, он заезжает к нам. Официальная версия: «Контроль выкладки товара». Реальная версия: он пьёт мой кофе, ноет о жизни и пытается флиртовать, пока я фасую порошки.       Сегодня часы показывали 10:30. Жэньши не было.       Гаошунь сидел в углу на стуле охранника и с подозрительной сосредоточенностью читал состав освежителя воздуха. Он тоже нервничал, хотя по его каменному лицу это поняла бы только я.       — Он приедет? — спросила я, проходя мимо него с коробкой физраствора.       — У него… совещание. В другом филиале, — уклончиво ответил охранник, не поднимая глаз.       Не верю. У Гаошуня дёргается левая бровь, когда он врёт.       Колокольчик над дверью зазвенел только в 11:15. Жэньши вошёл быстро, по-деловому.       — Всем доброе утро, извините, задержался на объекте №7, там проблемы с кассой, — бросил он, проходя мимо меня прямо в подсобку.       Он даже не остановился у зеркальной витрины, чтобы проверить причёску. Не пошутил про мой «убийственный взгляд». Не спросил, как чувствует себя моя сколопендра.       Я проводила его взглядом.       Внешне всё было идеально: костюм сидел безупречно, как и белоснежная, накрахмаленная рубашка. Но что-то всё же изменилось: верхняя пуговица была застёгнута не в ту петлю (что для педанта Жэньши — нонсенс), возле губы осталось какое-то крошечное пятно, которое он, видимо, забыл стереть. А главное — его плечи. Они были так напряжены, словно он нёс на них не пиджак, а мешок кирпичей.       — Кофе будете? — крикнула я ему вслед, пытаясь нащупать почву.       — Нет, спасибо, я уже пил, — глухо донеслось из материальной комнаты.       Следующие два часа прошли в странном режиме. Жэньши присутствовал физически, но ментально был где-то очень далеко. Он механически перекладывал бумаги, молча подписывал накладные, даже не попытавшись поржать с курьером. А когда в аптеку зашла постоянная клиентка, Жэньши не выбежал к ней с чарующей улыбкой, а смотрел в монитор, хотя я краем глаза видела, что экран выключен.       Это было хуже истерики. Затишье перед бурей.       Я не выдержала. Взяла кружку со своим «специальным чаем» из смеси мяты, мелиссы и капли настойки пустырника — для особо тяжёлых случаев, — и подошла к нему. Он стоял у стеллажа с БАДами и смотрел на банку с рыбьим жиром так, будто там был написан смысл жизни.       — Пейте, — я сунула кружку ему в руку.       Жэньши вздрогнул, едва не уронив банку.       — Что это? Опять твои дьявольские эксперименты?       — Антидот от тупости и успокоительное. У вас такая рожа кислая, словно у вас запор, шеф.       Он посмотрел на кружку, потом на меня. Попытка улыбнуться вышла кривой и жалкой.       — Ты как всегда сама доброта, Маомао.       — Я наблюдательная. Вы, кстати, пуговицу криво застегнули.       Он опустил взгляд на пуговицу, тихо выругался, поставил банку назад на стеллаж и начал нервно исправлять ошибку. Его пальцы едва заметно дрожали — мелкий, специфический тремор.       — Спасибо, Маомао. Просто… тяжёлое утро. Много езды.       — Вы врёте хуже, чем производители гомеопатии, — констатировала я. — Вы сегодня не похожи на себя. Больше на человека, который продал почку, а деньги потерял. Что с вами случилось?       Жэньши пробормотал что-то невнятное и взял чашку с чаем в руки. Этот ответ, разумеется, меня не устроил. Здравый смысл подсказывал: «Уходи. Это не твоё дело. Иди занимайся своей работой, чёрт подери и уйми своё совсем не нужное любопытство». Я ненавижу влезать в чужие проблемы. Ведь чужие драмы — как токсичные отходы: трогать опасно, а отмыться потом почти нереально. Но мой внутренний диагност просто не мог развернуться и уйти. Сейчас Жэньши выглядел не как мой надоедливый начальник, а как пациент в критическом состоянии, который упрямо утверждает, что у него всё хорошо, хотя кардиограмма вот-вот нарисует прямую линию. Оставить его так — всё равно что пройти мимо человека с артериальным кровотечением, потому что боишься испачкать халат. Я медик, чёрт возьми, а не палач. Придётся вскрывать этот нарыв, даже если будет больно.       — Я видела вас вчера, — выдохнула я, решив резать правду-матку без анестезии. — У «Розового пони» с какой-то женщиной. Вы кричали.       Его глаза расширились на долю секунды, но он мгновенно взял себя в руки.       — Ты видела?       — Я не слепая. Она кричала на вас и вы на неё. Это не похоже на разговор о поставках ваты.       Жэньши отвёл взгляд, разглядывая свои идеальные ногти.       — Это… семейные дела, Маомао. Ничего, что касалось бы работы. Просто старые разногласия.       Враньё. Я видела это по тому, как дёргалась жилка на его шее. И по тому, как он избегал встречаться со мной взглядом.       — И что это за такие семейные дела, которые заставляют законченного педанта застёгивать рубашку наискосок? — спросила я и нахмурилась.       Жэньши не понравился мой вопрос. Впервые за всё время он посмотрел на меня очень суровым взглядом. В нём читалось: «Вот сейчас ты явно сказала лишнего, девочка. Пожалуйста, не лезь туда, куда тебя не просят». Это смутило меня, и я автоматически сделала шаг назад.       Но этот взгляд продержался всего пару секунд. Потом его тёмные глаза снова потускнели. Похоже, этот мужчина не умеет долго злиться.       Я решила больше не давить на него и вернуться к своим профессиональным обязанностям, но осеклась, когда губы шефа шевельнулись.       — Маомао, — внезапно сказал Жэньши, опустив голову. — Скажи… ты любишь эту работу?       Вопрос был настолько неожиданным, что я вскинула брови. Уже второй человек за последнее время спрашивает меня об этом… Словно сговорились.       — Люблю конечно. Есть доступ к препаратам, подсобка, клиентов страшными словами пугать можно.       — Нет, я серьёзно. Если бы… если бы тебе пришлось выбирать: либо ты бросаешь всё это — исследования, яды, аптеку — и живёшь безопасной, «нормальной» жизнью… либо ты теряешь всё, и тебя больше никогда не допустят к медицине. Вообще. Нигде.       Он снова поднял на меня глаза. В них было столько боли и какого-то странного, жертвенного страха, что мне стало не по себе.       Он спрашивал не про меня. Скорее — про себя. Или… про то, что ему тогда сказали.              — Кто-то мне угрожает? — я прищурилась. — Это та женщина?       — Это гипотетический вопрос, — быстро сказал он, но слишком резко. — Просто… представь. Тебе запрещают делать то, что ты любишь. Чтобы спасти… скажем, саму возможность существования этого места. Что бы ты сделала? Смирилась бы?       Я посмотрела на свои руки. На них были следы от реактивов, мелкие шрамы от порезов, мозоль от ручки. Это и была моя жизнь, за которую я готова драться на ножах.       — Я бы нашла другой путь, — твёрдо сказала я. — Варила бы яды в подвале, продавала бы лекарства на чёрном рынке. Я бы отравила того, кто ставит мне такие условия. Никто не имеет права отбирать у меня то, что мне дорого.       Жэньши грустно улыбнулся.       — Отравила бы… Да. Ты бы смогла.       Он протянул руку, будто хотел коснуться моего плеча, но остановился на полпути и сжал пальцы в кулак.       — Ты сильная, Маомао. Сильнее меня. Спасибо за чай. Иди работай, — и с этими словами он снова исчез в подсобке, как черепаха, спрятавшаяся в панцирь.       Я вернулась за кассу с ощущением, что упустила что-то важное. Пазл не складывался. Почему он спрашивал о запрете? Почему выглядел так, будто прощается со мной?       Я хотела обдумать это, разложить на молекулы, но колокольчик над дверью вдруг зазвенел.       Порыв холодного воздуха ворвался в помещение вместе с запахом дорогих духов. Я подняла глаза. На пороге стояла женщина — та самая. Из-под кофейни.       Идеальное каре, костюм цвета мокрого асфальта, взгляд, острый настолько, хоть металл режь. Она не смотрела на витрины, не искала лекарства. Она смотрела прямо на дверь подсобки, где сидел Жэньши.       — Здравствуйте, — её голос звучал как хлыст. — Позовите мне менеджера. Немедленно.       Я почувствовала, как в животе скрутился холодный узел. Это как перед казнью, ей-богу. И, судя по побледневшему лицу Гаошуня, который медленно поднялся со своего стула, мы все были в неё втянуты.       — А вы, собственно, кто? — спросила я, инстинктивно выходя из-за прилавка, чтобы преградить ей путь.       Она медленно перевела взгляд на меня. Её тёмные глаза сузились.       — Я та, кто решает, будет ли существовать этот филиал завтра утром. А-Дуо, исполнительный директор.       Дверь подсобки скрипнула.       Жэньши вышел. Он был весь белый, как полотно, но шёл прямо, будто на эшафот.       — Я здесь, — тихо сказал он. — И я вроде бы просил тебя не приходить.       — И с какого это перепугу ты решил, что можешь мной командовать? — безэмоционально произнесла А-Дуо, не шевельнув ни одним мускулом лица. — Прояви хоть каплю уважения к тому, кто выше тебя по статусу.       — Хватит уже тыкать мне своим статусом, — нахмурился Жэньши. — Такое ощущение, что кроме него у тебя ничего нет.       А-Дуо хмыкнула и в тот же миг оценивающе уставилась на меня. Я почувствовала себя лягушкой, которую собираются препарировать. Она сканировала мой мятый халат, небрежный высокий хвостик на голове, очки, руки со следами от реактивов и мой бейджик, криво висящий на груди.       — Так вот она, твоя «главная инвестиция»? — её голос был сухим, как шелест купюр. — Девчонка-замухрышка с рассечёнными руками, которая пахнет спиртом и смотрит на мир как на чашку Петри.       — Не трогай её, — Жэньши шагнул вперёд, заслоняя меня спиной. Его голос дрожал, но не от страха, а от едва сдерживаемой ярости. — Ты очень пожалеешь, если хоть пальцем её тронешь.       — Жэньши, мальчик, — А-Дуо медленно обошла его, не сводя с меня глаз. — Мы же об этом уже говорили. Не заставляй меня повторять дважды.       Она подошла к прилавку вплотную. Я инстинктивно сжала в кармане ампулу с нашатырём. На всякий случай.       — Я подписала приказ, — она швырнула на стол папку. Звук удара прозвучал как выстрел. — У вас две недели на ликвидацию товара. Помещение выставлено на торги. А ты, Жэньши, возвращаешься в Главный офис. Отец устал от твоих игр в «народного менеджера».       Жэньши побелел. Он выглядел как человек, у которого выбили землю из-под ног.       — Я не вернусь. Делайте с отцом что хотите, но я лучше уволюсь, чем вернусь в этот серпентарий!       — И куда ты пойдёшь? — устало спросила А-Дуо. — Ты же ничего не умеешь, кроме как тратить семейные деньги и строить из себя того, кем ты не являешься. Запомни, без фамилии ты — пустое место.       Она развернулась, собираясь уйти, считая разговор оконченным. Её каблуки цокали по плитке, отсчитывая секунды нашего краха. Но у самых дверей она остановилась. Медленно повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах не было ни тени сожаления — лишь холодный расчёт, как у хирурга, решившего в последнюю минуту ампутировать конечность.       — А эту — уволить, — бросила она, указав на меня подбородком. — Немедленно.       — Ты не имеешь права… — начал было Жэньши, но она перебила его, даже не повысив голос.       — Фора закончилась. Если позволить ей и дальше проводить свои эксперименты, это, рано или поздно, приведёт к ещё одному несчастному случаю, — она сделала паузу, чтобы каждое слово врезалось в воздух. — Как это было с твоим папочкой, перед потерей лицензии. Помнишь, Маомао?       Эти слова ударили меня сильнее пощёчины.       Воздух в лёгких внезапно закончился. Я застыла, сжимая край прилавка так, что побелели пальцы. Откуда? Откуда эта корпоративная акула знает о Ломэне? И о том случае? О моей самой большой травме, из-за которой я так и не решилась стать врачом?       А-Дуо даже не стала ждать реакции. Она толкнула дверь и вышла в осеннюю морось, оставив после себя лишь шлейф дорогих духов и руины моего спокойствия.       Колокольчик над входом жалобно звякнул.       В аптеке воцарилась мёртвая тишина. Я слышала лишь гул холодильника и стук собственного сердца, что колотилось так, будто сейчас пробьёт грудную клетку. Я хотела что-то сказать, защититься, бросить что-нибудь едкое ей вслед, но горло сжало спазмом. Я просто стояла и смотрела в пустоту.       Вдруг я почувствовала тепло.       Не сразу поняла, откуда оно — словно кто-то включил свет в комнате, где я слишком долго сидела в темноте.       Жэньши не стал ничего спрашивать. Он не побежал за ней, не обернулся. Вместо этого сделал шаг ко мне, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства, и крепко прижал меня к себе.       Я почувствовала запах его одежды — лёгкий, смешанный с чем-то едва уловимо горьким. У него дрожали руки. Не сильно, но достаточно, чтобы это было заметно. Он обнимал меня так, будто пытался укрыть от всего мира: от сказанных слов, от прошлого, от того яда, которым только что плеснули мне в лицо.       Я застыла, не в силах поднять руки в ответ. Тело словно не успевало за происходящим. Я уткнулась носом в его смятую рубашку, чувствуя, как под тканью неровно бьётся сердце.       — Сяомао… — прошептал он куда-то мне в макушку. Его голос тихий, сочувствующий — и от этого внутри что-то болезненно сжалось.       И именно тогда я поняла: мои стены, которые я строила вокруг себя годами, дали едва заметную трещину. И через неё уже просачивалось тепло.