Глава 16. Тренировки, работа и тихие отказы

      Перрон 9¾ гудел от голосов, смеха и прощальных напутствий, пока алый Хогвартс-экспресс выпускал клубы пара, готовясь к отправлению. Кэтрин стояла рядом с Эбби, наблюдая за хаосом вокруг — родители обнимали детей, первокурсники нервно поправляли мантии, близнецы Уизли о чём-то спорили с Перси, который пытался выглядеть самым ответственным старостой за всю историю Хогвартса.              -Ты точно ничего не забыла? -спросила Кэтрин уже в третий раз, проверяя взглядом тележку Эбби с чемоданом и клеткой с совой.              Эбби закатила глаза с таким подростковым раздражением, которое одновременно умиляло и слегка кололо сердце.              -Кэт, клянусь, я всё проверила дважды. Учебники — на месте, котёл упакован, мантия сложена, палочка в кармане, а Джинджер я точно не забуду, потому что она не перестаёт ухать, — она слегка потрясла клеткой, и сова внутри недовольно встрепенулась, -Видишь? Она тоже готова.              Кэтрин улыбнулась, но улыбка вышла немного натянутой. Она не хотела показывать, как тяжело ей даётся это прощание, как внутри всё сжимается от мысли, что Эбби снова уедет, и дом снова станет пустым, наполненным только эхом собственных шагов и тишиной, которая давит сильнее любого заклинания.              -Я просто хочу убедиться, — тихо сказала она, поправляя воротник мантии сестры, хотя тот и так сидел идеально, — Хогвартс — замечательное место, но там может случиться всякое, особенно если ты снова решишь лезть в какие-нибудь приключения с Гарри и Роном.              Эбби фыркнула.              -Кэт, это был один раз. И мы спасли философский камень! Это важно, разве нет?              -Важно, — согласилась Кэтрин, притягивая сестру в объятия, — Но ещё важнее, чтобы ты была жива и здорова. Обещай мне, что в этом году будешь осторожнее. Пожалуйста.              Эбби прижалась к ней, обнимая в ответ, и на секунду снова стала той маленькой девочкой, которая после смерти родителей забиралась к Кэтрин в постель, потому что боялась темноты.              -Обещаю, — пробормотала она в плечо сестры, — Буду писать каждую неделю. Или хотя бы раз в две недели. И если что-то случится, ты первая узнаешь.              Свисток паровоза прорезал воздух третий раз — последнее предупреждение перед отправлением.              -Мне пора! — Эбби отпрянула, схватила тележку и уже развернулась, чтобы бежать к вагону, но на последнем шаге обернулась, крикнув через плечо: — Люблю тебя, Кэт!               — Люблю тебя тоже, — ответила Кэтрин, но слова потонули в шуме отъезжающего поезда.              Она стояла на перроне, пока паровоз не скрылся за поворотом, пока последние студенты и родители не разошлись, пока перрон не опустел, оставив её одну среди рассеивающихся клубов пара. Только тогда она позволила себе выдохнуть, почувствовав, как внутри разливается знакомое, тяжёлое чувство пустоты.              Одна. Снова одна.              Торнхейвен встретил её тишиной настолько плотной, что казалось, будто дом сам затаил дыхание в ожидании чего-то. Кэтрин закрыла входную дверь за собой, прислонилась к ней спиной и замерла на мгновение, слушая эхо собственных шагов, которое отдавалось в пустых коридорах.              Дом был слишком большим для одного человека. Слишком тихим. Слишком наполненным воспоминаниями о тех, кого больше не было.              Она сбросила плащ, повесила его на вешалку и прошла на кухню, включая свет заклинанием. Чайник она поставила вручную, наблюдая, как вода в нём начинает медленно нагреваться, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности. Села за стол, положила голову на сложенные руки и просто сидела так, слушая тиканье старинных часов на стене и шум дождя за окном.              Эбби уехала. На девять месяцев. И хотя Кэтрин знала, что это нормально, что так и должно быть — дети растут, учатся, живут своей жизнью, — внутри всё равно было пусто и больно, как будто кто-то вырвал кусок из её груди и унёс с собой.              Чайник свистнул. Кэтрин встала, налила кипяток в кружку, бросила туда пакетик чая и ложку мёда. Горячий, крепкий, сладкий. Села обратно за стол, обхватила кружку ладонями, чувствуя тепло, которое медленно проникало в пальцы.              Нужно было вернуться к рутине. К работе. К тренировкам.              К тому, чтобы хоть как-то контролировать этот проклятый дар, который не давал ей покоя.              Флешбэк: Июль-Август              Ночь была тёплой и душной, такой, когда хочется распахнуть все окна настежь и надеяться, что хоть малейший ветерок принесёт прохладу. Кэтрин сидела на полу своей комнаты, скрестив ноги по-турецки, перед ней лежала открытая книга — «Оклюменция: Путь к закрытому разуму», её страницы были исписаны заметками на полях, некоторые абзацы подчёркнуты дважды.       Часы на прикроватной тумбочке показывали половину второго ночи. Эбби давно спала в соседней комнате, дом погрузился в тишину, нарушаемую только тихим шелестом листьев за окном и случайным поскрипыванием старых половиц.              Кэтрин дышала медленно и размеренно, считая вдохи и выдохи, как учила книга. Закрыла глаза. Визуализировала стену — высокую, серую, сложенную из грубого камня. Представляла, как кладёт кирпич за кирпичом, как раствор между ними застывает, становится прочным, непроницаемым. За этой стеной она запирала всё лишнее: эмоции, которые не принадлежали ей, шум чужих мыслей, остаточную магию, пропитавшую стены дома.              Барьер начал подниматься. Медленно. Неуверенно. Но он был.              Кэтрин почувствовала, как шум в голове стихает, как давление ослабевает, как внутри появляется пространство, наполненное только её собственными мыслями. Это было похоже на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душном помещении.              Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Двадцать.              Она считала, не открывая глаз, удерживая визуализацию изо всех сил. Стена. Камень. Прочность.              Двадцать пять. Тридцать.              Барьер начал дрожать. Кэтрин почувствовала, как концентрация ускользает, как стена начинает трескаться по краям.              Тридцать пять.              Рухнул.              Волна ощущений накрыла её, как цунами. Остаточная магия в доме — тёплая, знакомая, родная. Магия отца, который накладывал защитные чары на стены. Магия бабушки, которая варила зелья в подвале. Магия матери, которая была самой теплой.              Кэтрин открыла глаза, часто дыша, чувствуя, как по спине течёт пот. Прижала ладони к прохладному полу, пытаясь успокоиться, вернуть дыхание в норму.Тридцать пять секунд. Это был прогресс. Неделю назад она могла удерживать барьер только двадцать секунд. Но этого всё равно было недостаточно. Слишком мало.              Она тренировалась так каждую ночь, когда Эбби засыпала и дом погружался в тишину. Строила барьер снова и снова, доводя себя до изнеможения. Иногда получалось держать минуту. Однажды удалось продержаться полторы минуты, и она почувствовала что-то похожее на триумф, но на следующий день не смогла повторить результат.              Август был хуже. Гораздо хуже.       Дар усиливался, словно разрастался внутри неё, как растение, которое не могло остановиться. Кэтрин начала чувствовать не только эмоции людей, но и магию предметов. Слабо, расплывчато, но ощущение было настолько чётким, что игнорировать его не получалось.              Палочка матери, лежащая в шкатулке на комоде в родительской спальне, которую Кэтрин так и не решилась разобрать. Светлая, тёплая, грустная. Словно палочка помнила свою хозяйку и скучала по ней. Котёл в лаборатории бабушки в подвале. Насыщенный магией сотен сваренных зелий, пропитанный годами кропотливой работы. Когда Кэтрин спускалась туда за чем-то, она чувствовала, как эта магия окутывает её, словно невидимый плащ. Даже стены дома. Защитные чары, наложенные отцом за год до его смерти. Крепкие когда-то, но теперь истончившиеся, потускневшие, словно ткань, которую слишком часто стирали.              Всё это било по нервам, создавало постоянный фон, шум, гам, который никогда не затихал. Днём это было терпимо — работа, дела, разговоры отвлекали. Но ночью, в тишине, когда не на чем было сфокусироваться, шум становился невыносимым.              Кэтрин не высыпалась. Круги под глазами стали темнее, почти фиолетовыми. Она похудела, потому что аппетит пропал — есть не хотелось, только пить крепкий чай или кофе. Руки иногда дрожали, когда она пыталась держать перо или чашку.              Эбби заметила. Конечно, заметила. Она была слишком наблюдательной, несмотря на свой возраст.              — Кэт, ты выглядишь ужасно, — сказала она однажды за завтраком, глядя на сестру с беспокойством, — Серьёзно. Ты больна? Может, тебе к целителю сходить?              Кэтрин попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.              -Нет, Эбс, я не больна. Просто устала. Работа выматывает.              -Ты же работаешь в архиве. Что там может так выматывать? Ты просто сидишь и перебираешь бумажки.              Кэтрин промолчала, потому что не могла объяснить. Не могла сказать, что каждый день в Министерстве — это испытание. Что она окружена людьми, и их эмоции бьют по ней, как волны. Тревога. Раздражение. Усталость. Радость. Гнев. Всё смешивается в один постоянный гул, который невозможно выключить.              -Может, тебе отпуск взять? -настаивала Эбби, — Хоть недельку. Отдохнуть, выспаться.              -Я подумаю, — ответила Кэтрин.              Хотя знала, отпуск не поможет. Проблема не в работе. Проблема в ней самой.       Решение написать Снейпу далось с трудом. Кэтрин сидела за столом в гостиной, перед ней лежал чистый лист пергамента, перо дрожало в пальцах, чернила на кончике уже начали подсыхать, пока она собиралась с мыслями.              Дамблдор говорил ей ещё в прошлом году: «Если вам понадобится помощь в оклюменции, обратитесь к профессору Снейпу. Он один из лучших мастеров этой дисциплины, которых я знаю.»              Кэтрин не хотела. Боялась.              Обратиться к нему за помощью означало признать, что она не справляется сама. Означало сидеть напротив него в его кабинете, пока он вторгается в её разум, видит её мысли, её страхи, её чувства. Видит всё то, что она так старательно прятала даже от себя самой. Но выбора не было. Она зашла в тупик. Книги давали теорию, но не могли научить её тому, что можно было постичь только на практике.              Она окунула перо в чернильницу и начала писать, тщательно выбирая каждое слово.              «Профессор Снейп,       Прошу прощения за беспокойство. Уверена, у вас более чем достаточно дел. Однако профессор Дамблдор предложил мне обратиться к вам за консультацией по вопросу, который меня беспокоит уже несколько месяцев.       Я пытаюсь самостоятельно изучить оклюменцию, следуя учебникам и практикуясь каждый день, но прогресс идёт крайне медленно. Я могу удерживать барьер около минуты, но этого явно недостаточно. Не могли бы вы дать совет, как улучшить технику? Или, если это возможно, согласиться на несколько частных уроков?       Понимаю, что это большая просьба, и, если у вас нет времени, я пойму.       С уважением,       Кэтрин Эшборн»              Она перечитала письмо три раза, внося мелкие правки — убрала слишком личные фразы, добавила формальности. Нужно было звучать профессионально, вежливо, не слишком настойчиво. Отправила письмо с совой рано утром. Ждала ответа весь день, периодически поглядывая в окно, хотя понимала, что это глупо — Хогвартс далеко, сова не могла вернуться так быстро.              Ответ пришёл на следующее утро.              Кэтрин развернула пергамент дрожащими пальцами, пробежала глазами по строчкам.              Короткий текст. Холодный тон.              «Мисс Эшборн.       К сожалению, я не могу предоставить частные уроки оклюменции в данный момент. Мои обязанности в Хогвартсе не оставляют времени для подобных занятий. Рекомендую продолжить самостоятельное обучение по учебникам или обратиться к другому специалисту в этой области.       Профессор Снейп»              Кэтрин читала письмо, чувствуя, как внутри всё медленно сжимается, как в груди разливается тяжесть, которую невозможно было назвать иначе, кроме как разочарованием.              Отказ. Он отказал ей.              Она сложила письмо аккуратно, убрала в ящик стола, где уже лежали другие бумаги — документы, квитанции, старые счета. Закрыла ящик. Села обратно.              Хорошо. Она справится сама. Как и всегда.              Настоящее время. Сентябрь.              Министерство Магии встретило её привычной серостью — тусклыми коридорами, запахом старой бумаги и пыли, монотонным гулом голосов чиновников, которые сновали туда-сюда с папками под мышкой. Кэтрин прошла в свой тесный кабинет на третьем этаже, сбросила плащ на вешалку, села за стол, заваленный бумагами.              Опись. Каталогизация. Проверка соответствия записей. Рутина, от которой можно было сойти с ума, но которая хотя бы отвлекала от мыслей.              Элинор заглянула к ней в обеденный перерыв, постучав в дверной косяк для приличия, хотя дверь была открыта.              -Кэт, привет! Я иду в «Дырявый котёл», хочешь со мной? Выпьем по сливочному пиву, поболтаем. Ты же весь день торчишь в этом склепе, тебе нужно проветриться.              Кэтрин подняла взгляд от документа, который пыталась разобрать — почерк был ужасным, половина слов размыта чернильными кляксами.              — Спасибо, Эл, но не сегодня. У меня правда много работы, нужно закончить эту опись к пятнице.              Элинор прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди, и её лицо приняло то выражение, которое Кэтрин уже хорошо знала — смесь беспокойства и лёгкого раздражения.              -Кэт, ты каждый раз говоришь «не сегодня». Уже третью неделю подряд. Когда ты последний раз выходила куда-то кроме дома и работы?              -Я выхожу, — слабо возразила Кэтрин.              -Да? Куда? В Косой переулок за продуктами не считается, — Элинор вздохнула, подошла ближе, села на край стола, — Слушай, я понимаю, что тебе тяжело. Эбби уехала, ты опять одна в этом огромном доме. Но ты не должна закрываться от всех. Друзья у тебя есть, знаешь ли. Мы волнуемся.              Кэтрин почувствовала укол вины. Элинор была хорошим человеком, искренне заботилась о ней, и она это ценила. Но как объяснить, что дело не в одиночестве? Что выход в «Дырявый котёл» — это испытание, потому что там будет полно людей, и их эмоции обрушатся на неё, как лавина, и ей придётся пытаться держать барьер весь вечер, а это выматывает сильнее любой физической работы?              -Я знаю, что ты волнуешься, и я благодарна. Правда. Просто сейчас… мне нужно время. Я обещаю, что скоро выберусь куда-нибудь, хорошо?              Элинор смотрела на неё долгим взглядом, явно не веря, но не настаивая.              -Ладно. Но если тебе станет совсем плохо — пиши мне, договорились? Хоть среди ночи. Я приду.              -Договорились, — кивнула Кэтрин, и Элинор наконец ушла, оставив её наедине с бумагами.              Кэтрин вернулась к работе, но через несколько минут поняла, что не может сосредоточиться. Слова расплывались перед глазами. Она отложила перо, потёрла переносицу, чувствуя приближение головной боли.              Оливер заходил к ней дважды за две недели, оба раза появляясь внезапно, с этой своей неизменной улыбкой и лёгкостью в движениях, которая раньше казалась ей милой, а теперь почему-то раздражала.              -Кэт, привет! Как дела? -спросил он в первый раз, заглянув в её кабинет во время обеденного перерыва.              -Нормально. Работа, ты же знаешь, — ответила она, не отрываясь от документов.              -Слушай, есть одно место — новое кафе открылось, в маггловском стиле. Говорят, там потрясающий кофе и пирожные. Сходим завтра вечером? Ну, просто так, посидим, поболтаем. Ты же не против?              Кэтрин подняла взгляд. Оливер стоял в дверях, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с надеждой, которая читалась в каждой черте его лица. Он был хорошим человеком. Добрым. Искренним. И она чувствовала его эмоции — тёплые, открытые, немного тревожные, потому что он уже начинал понимать, что что-то не так, что она отстраняется.              Новое кафе. Незнакомое место. Люди, которых она не знала. Их эмоции, которые обрушатся на неё, как только она переступит порог. Она едва выдерживала рабочий день в Министерстве, где всё было знакомо, где она знала, чего ожидать. Новое место…              — Прости, Оливер, но я очень устала. Может быть, в другой раз? — сказала она, и даже самой себе её голос показался безжизненным.              Улыбка на лице Оливера поблекла, хотя он и попытался это скрыть.              — Конечно. В другой раз. Не вопрос, -он помялся ещё секунду, потом добавил, — Если тебе нужна помощь с чем-то или просто поговорить — ты знаешь, где меня найти, да?              -Знаю. Спасибо.              Он ушёл, а Кэтрин вернулась к бумагам, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины. Она отталкивала людей. Элинор. Оливера. Всех, кто пытался приблизиться. Но она не могла иначе. Просто не могла.              Второй раз Оливер зашёл через неделю, и на этот раз его улыбка была менее уверенной, а в глазах читалось что-то похожее на понимание.              — Кэт, послушай. Я не хочу давить на тебя или что-то такое. Просто… я вижу, что тебе тяжело. И если тебе нужно время или пространство — это нормально, правда. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь, если понадоблюсь. Как друг. Без всяких ожиданий.              Кэтрин посмотрела на него, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на благодарность, смешанную с облегчением.              — Спасибо, Оливер. Правда, спасибо. Мне просто нужно немного времени разобраться с некоторыми вещами. Но я ценю то, что ты рядом.              Он кивнул, и они оба поняли, что между ними что-то изменилось. Романтики не будет. Но, возможно, дружба останется.              Письмо от Эбби пришло две недели после начала учебного года, доставленное школьной совой, которая устало приземлилась на подоконник кухни Торнхейвена ранним утром.              Кэтрин развязала письмо, налила сове воды, которую та жадно выпила, прежде чем улететь обратно.              «Дорогая Кэт!       Хогвартс замечательный, как и всегда! Правда, начало года вышло немного… хаотичным. Гарри и Рон не успели на поезд - представляешь? Барьер на платформу закрылся прямо перед ними! Они запаниковали и решили лететь на заколдованной машине мистера Уизли. Летающей машине, Кэт! Они врезались в Гремучую иву, чуть не погибли, машина развалилась, Рон сломал палочку, а Макгонагалл была в такой ярости, что я думала, она их исключит на месте. Но их только отчитали и дали несколько недель отработок.       А ещё у нас новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств - Гилдерой Локхарт. Помнишь его, да? Мы видели его в Косом переулке, когда покупали учебники. Он… странный, конечно. Но очень красивый, а еще он очень храбрый. Правда, на первом же уроке он устроил тест по своим книгам - спрашивал, какой у него любимый цвет и какая мечта. Гермиона в восторге от него, но Гарри и Рон считают его полным идиотом. Я пока не определилась.       Как ты, Кэт? Работа нормально? Дом? Ты хорошо питаешься? Не забывай есть, ладно? Я знаю, что ты забываешь, когда я не дома.       Пиши мне! Скучаю.       Люблю,       Эбби»              Кэтрин перечитала письмо дважды, останавливаясь на каждой фразе. Летающая машина. Гремучая ива. Чуть не погибли.              Мерлин.              Она сжала пергамент в руках так сильно, что бумага затрещала. Внутри поднималась паника, смешанная с яростью. Что за безумие — лететь на машине в Хогвартс? Что они вообще думали?              Кэтрин встала, прошлась по кухне, пытаясь успокоиться. Дышать. Просто дышать.              Она села обратно за стол, взяла перо и начала писать ответ. Слова выходили короткими, отрывистыми, потому что голова болела, а мысли путались.              «Эбби,       Рада, что ты в порядке. Пожалуйста, будь осторожнее. И скажи Гарри с Роном, чтобы они тоже были осторожнее. Летающие машины — это не шутка.       Работа идёт нормально. Дом тоже. Ем хорошо, не волнуйся за меня.       Кэт»              Она перечитала письмо, поняла, как холодно и сухо оно звучит, но переписывать не стала. Просто не было сил. Отправила с ближайшей совой и вернулась к своему остывшему чаю.              Только потом, уже вечером, когда легла в постель, она поняла, что даже не написала «люблю тебя» в конце. И эта мысль кольнула где-то глубоко внутри, добавив ещё одну каплю в океан вины, который она носила в себе.