Глава 35. Размышления, дистанция и карта Марадеров

      Неумолимо пришедшее утро облегчений не принесло, чужая тайна, так неожиданно разгаданная вчера, все еще была правдой. И как бы она ни старалась отвести от себя эту мысль, она, подобно тени, неотступно следовала за ней.       Кэтрин отошла от окна и прошла к креслу у камина. Села, глядя на огонь. Руки её дрожали — от злости ли, от потрясения ли, она и сама не могла бы сказать; быть может, от того и другого сразу, как это часто бывает, когда душа человеческая разрывается между чувством и долгом.       Римус Люпин — оборотень.       Эти слова, простые и страшные, крутились в её голове, как крутятся иногда самые обыкновенные мысли, когда вдруг оказываются наполненными новым, неожиданным смыслом. Она повторяла их мысленно, будто надеясь, что частое повторение притупит их остроту. Но этого не происходило. Вместо успокоения в ней поднималась злость — горячая, острая, почти унизительная.       Он не сказал мне…       Кэтрин сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.       Они столько разговаривали. Часами. О студентах, о Гарри, о прошлом. Римус рассказывал ей о родителях — о Кристофере и Розалинде Эшборн, о том, как они сражались в Ордене Феникса. Делился воспоминаниями, улыбался той тёплой, грустной улыбкой, которая всегда заставляла её чувствовать связь с ним.       Значимый человек, друг,— думала она тогда, Тот, кто знал маму и папу. Кто помнит их такими, какими я их почти не помню.       И всё это время он молчал.       Молчал о том, что он оборотень. Что каждый месяц превращается в чудовище. Что работает с детьми, рискуя их жизнями.       Он не счёл нужным сказать мне.       Кэтрин встала, не в силах сидеть на месте. Начала ходить по кабинету, шаги глухо стучали по каменному полу.       Она доверяла ему. Не так, как доверяла Снейпу — их доверие было рабочим, молчаливым, построенным на компетентности. С Римусом было иначе. Он был тёплым, открытым, дружелюбным. Он помогал ей освоиться в Хогвартсе, когда она только пришла. Делился советами, поддерживал.       И всё это время скрывал правду.       Злость усилилась, смешиваясь с чувством предательства. Не романтического — нет, между ними никогда ничего такого не было. Но предательства доверия. Предательства той связи, которую она чувствовала из-за родителей.       Кэтрин остановилась у окна, глядя на еще тёмную территорию замка. Снег лежал тонким слоем на земле, серебрясь в раннем утреннем свете. Запретный лес был чёрной стеной на горизонте.       Хуже всего было даже не то, что он оборотень. Это — данность, проклятие, болезнь, с которой он живёт, никто не спрашивал его о том хочет он этого или нет. В этом нет его вины. Но было другое — то, что он сам согласился преподавать. Сам выбрал быть рядом с детьми. Сотнями детей. Зная, что однажды может не успеть. Забыть зелье. Пропустить момент.       Кэтрин закрыла глаза, представляя. Оборотень в коридорах Хогвартса. Студенты, бегущие в панике. Кровь на каменных полах. Резко открыла глаза, прогоняя образы. Этого не случится. Снейп варит зелье. Римус принимает его. Дамблдор следит.       Но что, если однажды что-то пойдёт не так?       Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и страшный.       Кэтрин вернулась к креслу, опускаясь в него. Усталость навалилась разом. Она положила голову на спинку, глядя в потолок.       И вдруг, среди всех этих тяжёлых, спутанных мыслей, Кэтрин с удивлением — почти с недоверием к самой себе — почувствовала, что встала на сторону Снейпа. Мысль эта показалась ей сначала странной, почти невозможной. Северус Снейп. Мрачный, язвительный, нелюбимый студентами. Тот, кто никогда не упускал возможности язвительно пройтись по Гриффиндору. Но чем дольше она размышляла, тем яснее становилось: да, она действительно согласилась с ним. Он был её деканом, когда она училась в Хогвартсе. Видел её взросление, её успехи в учёбе, её способности в зельях и рунах. Кэтрин никогда не доставляла ему проблем — была тихой, прилежной, талантливой ученицей. И он помнил это. Относился к ней с уважением, которого не оказывал другим.       Между ними было… что-то. Кэтрин не могла назвать это точно. Не дружба. Не просто рабочие отношения. Что-то ещё.       Она чувствовала себя комфортно рядом с ним. Работа над защитными чарами была… приятной. Снейп не требовал от неё ничего, кроме компетентности. Не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не ждал эмоций. Просто работал. И ей было спокойно       Мне нравится быть рядом с ним.       Мысль застала врасплох. Кэтрин замерла, чувствуя как что-то сжимается в груди.       Нравится?       Она попыталась анализировать это чувство. Что именно она чувствовала, когда думала о Снейпе?       Уважение. Определённо. Он был блестящим зельеваром, талантливым магом, компетентным профессором.       Доверие. Да. Она знала, что он не предаст, не скажет лишнего, выполнит обещанное.       Но было и что-то ещё. Что-то, чего она не хотела называть вслух даже самой себе.       Заинтересованность.       Кэтрин чувствовала, как краснеют щёки. Хорошо, что в кабинете темно и никто не видит.       Заинтересованность. Не влюблённость — нет, это было бы глупо. Она была взрослой женщиной, профессором, не глупой девчонкой. Она не влюблялась в коллег.       Но…       Вот почему я встала на его сторону. Потому что доверяю ему. Потому что он прав. Потому что…       Законы об оборотнях существовали не просто так. Они были написаны кровью — кровью тех, кто пострадал от оборотней, кто был убит ими. И законы были ясны: оборотни не могут работать с детьми. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       Но Дамблдор нарушил этот закон. Потому что верил в Ремуса. Потому что хотел дать ему шанс.       За счёт жизней студентов?       Кэтрин сжала подлокотники кресла. Она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как злость постепенно утихает, оседает. Не исчезает — нет, она всё ещё злилась на Римуса. Злилась, что он не сказал. Что скрывал. Что подвергал опасности студентов.       Но теперь к злости примешивалось что-то ещё. Решимость.       Следить. За Люпином. За полнолуниями. За тем, принимает ли он зелье. Если почувствую хоть малейшую опасность — скажу Снейпу. Мы решим, что делать.       Вместе.       Кэтрин закрыла глаза, позволяя мыслям утихнуть. Дар пульсировал на краю сознания — тихий, постоянный фон. Она опустила барьеры, позволяя ему развернуться. Магия замка нахлынула, как всегда. Древняя, тёплая, знакомая. Хогвартс спал — студенты еще не проснулись. Всё было спокойно.       Но Кэтрин сосредоточилась на одном, ищя знакомую магию Люпина на территории замка. На мгновение она почувствовала ее, далеко в другом крыле замка, где были покои профессора ЗОТИ. Добрая магия. Тёплая. Усталая.       И надломленная.       Вот что я всё это время чувствовала.       Кэтрин открыла глаза, глядя в огонь. Она всегда чувствовала что-то странное в магии Римуса. Что-то не совсем целое. Добрые эмоции — искренние, настоящие. Тепло, забота, желание помочь. Но они были будто раздавлены чем-то. Нецельные. Надломленные, словно треснувшее зеркало, в котором отражение искажено.       Тогда она не понимала, что это значит. Думала, что это просто усталость. Или старые раны, которые так и не зажили.       Но теперь понимала.       Быть оборотнем — значит нести проклятие. Каждый месяц превращаться в чудовище. Терять человечность. Знать, что ты опасен для всех, кого любишь. Это ломает душу. Магию.       Часть её — маленькая, почти незаметная, но всё же существующая — тянулась к тому, чтобы посочувствовать ему. Чтобы понять, как тяжело должно быть человеку жить с таким знанием о себе; как страшно каждый месяц ждать приближения полнолуния, зная, что в какой‑то момент потеряешь власть над собственным телом, над собственной волей. И в этой мысли было что‑то человеческое, простое, то самое чувство, которое в человеке возникает помимо рассуждений, — жалость.       Но другая часть — большая, твёрдая, как камень, — оставалась всё ещё зла. И эта злость была не вспышкой, не капризом, а чем‑то более глубоким, почти нравственным. Она знала: сочувствие не отменяет ответственности.       Он не сказал мне. Работает с детьми. Рискует.       Он мой друг. Ты могла бы поговорить с ним. Сказать, что знаешь. Поддержать. Он наверняка боится, что ты отвернёшься, если узнаешь. Может, именно поэтому молчал — боялся потерять твоё доверие.Он ведь друг. Он знал твоих родителей. Он добр к тебе.       Мысль застряла в горле комом.       Был. Был моим другом.Дистанцироваться. Остаться на стороне Снейпа, ты обещала ему. Римус не сказал тебе. Ты считала его другом, доверяла ему, а он молчал. Скрывал такую важную, опасную вещь. Это предательство. Предательство твоего доверия.       Эти короткие, почти рубленые мысли звучали в ней как приговор, который человек выносит не в гневе, а в ясности. Сочувствие не оправдывало этого. Не могло оправдать.       Круг замкнулся. Мысли крутились, не давая покоя.       Я не могу поддержать его. Как бы мне ни было жаль. Как бы ни хотелось помочь. Я не могу. Потому что он опасен. Потому что рискует Эбби. Потому что я не могу простить молчание.       И потому что я обещала Снейпу.       Последняя мысль была самой честной. Она останется на стороне Снейпа. Будет дистанцироваться от Римуса. Не скажет ему, что знает. Будет вежливой, холодной, сдержанной. Но будет больно. Потому что Римус был другом. И отпускать его было больно.       Завтрак в Большом зале уже был накрыт.

***

      Декабрь пришёл с морозами.       Территория Хогвартса преобразилась за ночь — белое покрывало укрыло землю, деревья, крыши башен. Студенты проснулись и ахнули, глядя в окна. Снег был повсюду, чистый и сверкающий, словно из сказки.       Замок наполнился предрождественской суетой. Домовые эльфы развешивали гирлянды и омелу в коридорах, украшали Большой зал еловыми ветками и красными лентами. В воздухе витал запах корицы, имбиря и апельсинов — традиционные рождественские ароматы, которые заставляли студентов улыбаться и мечтать о каникулах.       Но больше всего все ждали одного — поездки в Хогсмид.       Последняя перед Рождеством поездка была назначена на субботу, и студенты с третьего курса и старше буквально считали дни. Хогсмид в декабре был особенно прекрасен — огни в окнах магазинов, снег на крышах, горячее сливочное пиво в «Трёх мётлах».       Кэтрин наблюдала за этой суетой с некоторой отстранённостью. Она продолжала вести уроки, проверять сочинения, работать со Снейпом над защитными чарами. Но большая часть её внимания была направлена на одно.       На Римуса Люпина.       Она следила за ним. Незаметно, осторожно. Замечала, когда он уходил из Большого зала раньше обычного. Когда его лицо становилось бледнее. Когда он прикасался к карману мантии — там, где, вероятно, хранил флакон с зельем.       Полнолуние было три дня назад. Римус вернулся в замок на следующее утро — бледный, с тёмными кругами под глазами, еле держащийся на ногах. Но живой.       Кэтрин чувствовала облегчение.       Она старалась вести себя с ним как обычно. Здоровалась в коридорах, кивала за ужином, иногда обменивалась несколькими фразами. Но теплота ушла. Кэтрин больше не задерживалась, чтобы поговорить. Не спрашивала, как дела. Держала дистанцию.       Римус заметил. Она видела это в его глазах — удивление, лёгкую обеспокоенность. Но он ничего не говорил. Возможно, думал, что она просто занята, а Кэтрин не собиралась объясняться. Не собиралась говорить, что знает. Обещала Снейпу молчать — и будет молчать.       Но держать дистанцию она умела.

***

      Суббота наступила холодная и ясная.       Студенты толпились у входных дверей замка с самого утра, проверяя разрешения, кутаясь в шарфы и шапки. Филч стоял у дверей с мрачным видом, придирчиво изучая каждое разрешение, словно надеясь найти подделку.       Кэтрин наблюдала за этой сценой из окна учительской, попивая утренний чай. Эбби, Гермиона, Рон толпились среди студентов.       Но Гарри не было.       Кэтрин нахмурилась. Конечно. У него не было разрешения. Дурсли никогда бы не подписали его.       Она допила чай и вернулась к проверке сочинений. Пятый курс написал эссе о защитных рунах от тёмной магии, и большая часть работ была посредственной. Кэтрин вздохнула, беря следующий пергамент.

***

      Гарри Поттер сидел в гостиной Гриффиндора, пытаясь сосредоточиться на домашнем задании по трансфигурации.       Не получалось.       Все ушли в Хогсмид. Эбби, Рон, Гермиона. Даже Невилл и Симус. Башня была почти пустой — только несколько младшекурсников, которые ещё не могли посещать Хогсмид.       — Гарри!       Он поднял голову. Фред и Джордж Уизли спускались по лестнице из спальни мальчиков, ухмыляясь во весь рот.       — Мы слышали, ты не поехал в Хогсмид, — сказал Фред, подходя ближе.       — Потому что у тебя нет разрешения, — добавил Джордж.       — Да, — Гарри пожал плечами. — Дурсли не подписали.       — Жаль, — Фред покачал головой. — Хогсмид в декабре — лучшее место на свете.       — Горячее сливочное пиво…       — Сладости в «Сладком королевстве»…       — Визжащая хижина…       Гарри слабо улыбнулся.       Близнецы переглянулись. Потом Фред достал из кармана что-то, аккуратно свёрнутое.       — Что ж, — торжественно сказал он, — мы не можем позволить тебе упустить всё веселье.       — Мы дарим тебе это, — Джордж положил свёрток на стол перед Гарри.       Гарри посмотрел на них недоверчиво.       — Что это?       — Открой.       Гарри развернул свёрток. Внутри был старый, потрёпанный пергамент. С виду пустой.       — Э… спасибо? — неуверенно сказал он.       Фред рассмеялся.       — Это не простой пергамент, Гарри. Это…       — Карта Мародёров, — закончил Джордж.       — Что?       — Карта Хогвартса, — объяснил Фред. — Показывает каждый коридор, каждую комнату, каждый секретный проход.       — И каждого человека в замке, — добавил Джордж. — В реальном времени.       Гарри уставился на пергамент.       — Как это работает?       Фред достал палочку, коснулся пергамента и произнёс:       — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость.       Пергамент вспыхнул. Тонкие линии начали расползаться по нему, формируя коридоры, комнаты, башни. Надписи появлялись повсюду — названия мест, имена людей.       Гарри ахнул.       — Мы стащили её у Филча на первом курсе, — гордо сказал Джордж. — Она нам больше не нужна — мы выучили замок наизусть.       — Но тебе она пригодится, — Фред ткнул пальцем в карту. — Смотри. Вот здесь проход за статуей горбатой ведьмы на третьем этаже. Он ведёт прямо в Хогсмид.       — Что?! — Гарри не мог поверить. — Я могу попасть в Хогсмид?       — Конечно, — близнецы ухмыльнулись одновременно. — Просто будь осторожен. Не попадайся. И…       — Когда закончишь, коснись карты палочкой и скажи: «Шалость удалась», — закончил Джордж. — Она снова станет пустым пергаментом.       Гарри смотрел на карту, не веря своему счастью.       — Спасибо. Огромное спасибо!       — Пользуйся с умом, — Фред похлопал его по плечу.       Гарри быстро собрался, накинул мантию-невидимку для верности, взял карту и отправился на третий этаж.       Хогсмид встретил Гарри снегом и праздничной атмосферой. Улица была заполнена студентами — все гуляли, заходили в магазины, смеялись. Гарри снял мантию-невидимку, спрятав её под обычную мантию, и влился в толпу. Радость переполняла его. Он шёл по главной улице, рассматривая витрины, вдыхая запах сладостей и дыма из труб. Везде были украшения — гирлянды, омела, волшебные огни.       Гарри зашёл в несколько магазинов, купил сладостей, просто бродил. Потом решил, что нужно найти Рона, Гермиону и Эбби. Они, скорее всего, в «Трёх мётлах».       Он направился к пабу. «Три мётлы» были переполнены. Студенты занимали почти все столы, громко разговаривали, пили сливочное пиво. Гарри протиснулся внутрь, оглядываясь.       И увидел их — за столом в углу. Рон, Гермиона, Эбби. Все трое с кружками пива, разговаривали о чём-то.       Гарри хотел подойти, но вдруг заметил кое-что ещё. За соседним столом сидели профессора. МакГонагалл, Флитвик, Хагрид, Фадж — министр магии. И они разговаривали.              Гарри замер. Что-то в их тоне заставило его насторожится. Он незаметно накинул мантию-невидимку и подошёл ближе к столу профессоров. Устроился рядом, стараясь не шуметь. Они обсуждали Сириуса Блэка. Гарри услышал имя — и всё внутри оборвалось.       Сириус Блэк. Друг его отца. Крёстный. Хранитель тайны Фиделиуса.       И — предатель.       Фадж говорил о взорванной улице, о двенадцати погибших маглах, о Питере Петтигрю, от которого остался один палец. МакГонагалл — о том, как Блэк стоял среди руин и смеялся. Хагрид — о доверии Джеймса и Лилли.       Гарри слушал, не двигаясь. Слова падали тяжело, одно за другим, и мир вокруг будто становился уже, темнее. Злость поднималась волной — горячей, слепой. Гарри сжал кулаки под мантией, чувствуя, как магия вспыхивает в венах.       Гарри развернулся и вышел из паба. Он шёл по улице, не видя ничего вокруг. Снег падал, но он не чувствовал холода, только ненависть и призрение.       К вечеру все вернулись в Хогвартс. Эбби заметила, что что-то не так, когда они прошли в гостиную Гриффиндора.       Гарри сидел в гостиной у огня, бледный, с пустым взглядом. Он не поднял голову, когда они вошли. Не поздоровался. Просто сидел, уставившись в пламя.       — Гарри? — Эбби подошла осторожно. — Ты в порядке?       Он вздрогнул, словно не слышал. Повернулся к ней, и Эбби ахнула. Его глаза были полны ненависти. Такой яркой, что она физически отшатнулась.       — Гарри, что случилось?       — Ничего, — голос был глухим, чужим. — Всё нормально.       — Не похоже…       — Я сказал, всё нормально! — он вскочил, и Эбби отступила.       Рон и Гермиона подошли ближе, обеспокоенные.       — Друг, ты точно в порядке? — спросил Рон.       Гарри молчал, глядя на них. Потом выдохнул.       — Простите. Я просто… устал. Пойду спать.       Он ушёл, оставив их троих в недоумении.       — Что с ним? — прошептала Эбби.       — Не знаю, — Гермиона нахмурилась. — Но что-то произошло. Определённо.       Следующие дни прошли в странной, напряжённой тишине.       Гарри ходил по замку словно в тумане — бледный, молчаливый, с пустым взглядом. Эбби, Рон и Гермиона пытались вытянуть из него хоть что-то, но он отмалчивался, уходил от ответов, запирался в себе.       Пока однажды вечером, когда они сидели в гостиной Гриффиндора у камина, Гарри не выдержал.       — Я был в Хогсмиде, — тихо сказал он.       Трое уставились на него.       — Что? — Рон чуть не подавился печеньем. — Как?       — Неважно. — Гарри покачал головой. — Я был там. И… я слышал разговор. В «Трёх мётлах». Профессора говорили о… о Блэке.       Гермиона побледнела.       — О Сириусе Блэке? Что они говорили? Гарри сжал кулаки, глядя в огонь.       — Что он был крёстным моего отца. Лучшим другом. Они были неразлучны.       Тишина упала тяжёлым грузом.       — И что он был Хранителем Секрета, — продолжал Гарри, голос дрожал. — Когда мои родители прятались от Волдеморта. Они использовали Фиделиус. Выбрали Блэка Хранителем. Доверяли ему больше, чем кому-либо.       — Гарри… — Эбби протянула руку, но он не заметил.       — А он предал их. Рассказал Волдеморту, где мы. Из-за него они погибли. Из-за него я остался сиротой, — голос сорвался,— И потом он убил Питера Петтигрю. Взорвал всю улицу. Двенадцать маглов погибли. А Блэк… Блэк смеялся. Когда его арестовали, он стоял среди тел и смеялся.       Гермиона прикрыла рот рукой, глаза наполнились слезами.       — Мерлин…       — Он мой крёстный, — прошептал Гарри. — Должен был заботиться обо мне. А вместо этого… убил моих родителей.       Эбби бросилась к нему, обнимая крепко. Гарри не сопротивлялся, просто сидел, уткнувшись лицом в её плечо.       — Мне так жаль, — шептала Эбби. — Так жаль, Гарри.       Рон положил руку ему на плечо.       — Он за это заплатит. Клянусь. Если он придёт за тобой…       — Мы будем рядом, — твёрдо сказала Гермиона.       Они сидели так долго — четверо друзей у камина, пока огонь не начал угасать и ночь не накрыла замок.