Глава 4: между двух многоэтажек

Мерцает луна, расплескав свой блик по лужам, что образовались ещё с самого дня. Тропинка, ранее протоптанная здесь была залита водой. Девушка развязано шла по воде в длинных, уже грязных сапогах на шнуровке. Ноги уже изнылись от долгой ходьбы, но её всё равно никто не заметит. Всем в общине всегда было плевать, кто выходит на улицу ночью. Потому, кажется, не так уж далеко и слышался лай собак. Слов в нём Ханна не различала. Может, и захотела бы различить если бы настроение было хорошим, но сейчас желания нет, а настроение совершенно иное. Ей нет никакого дела до того, о чём беседуют другие, ведь ей самой никто слова не давал. Ноги мокнут. С каждым разом, когда она чувствует это, её лицо всё больше хмурится. Наконец, хватает ума свернуть с тропы и ступить на траву, продолжив идти там. Так-то лучше. Во время такой своеобразной прогулки, она заглядывается на муравейники: большинство пустует, она разорила их. Но чем дальше её ведёт лесная дорога, тем меньше становится тронутых муравейников, пока таковые вовсе не исчезают. А вот теперь они исчезли. Их нет на проезжей части, к которой Ханна подступает прямо сейчас. В её глазах сверкает уверенность, совмещённая с некой обидой за то, что ей никто не верит. Но всё поправимо. <.....> Уже неделю Сильвен живёт у Вирсавии. Он уже здорово освоился здесь! Теперь, живёт как человек. Ну, почти... Не все люди спят на матрасе, который лежит рядом с нормальным, даже разложенным на двоих диваном. Несмотря на то, что оба обитателя квартиры доверяли друг другу, понимали, могли поддержать, делили жильё, девушка, всё же, не пускала его к себе на диван. Ей больше нравилось спать одной, нежели чувствуя на себе давление чьего-то чужого взгляда. Но вот сейчас, пока Вирсавия на работе, а Сильвену нечем заняться, он просто лежит на сложенном диване и глядит в окно. На улице пасмурно, скоро рванёт дождь. Ничего за окном не меняется. Оборотень отводит взгляд в сторону шкафчиков напротив... А там стоят грациозные статуэтки самых разных животных, от мала до велика: ласка, горностаи, кошка, собаки, а также пара красивых, особо тонконогих и высоких оленей. Особо внимание Сильвена привлекли собаки. В них-то он разбирался, оно и ясно. Среди пород, находившихся на полке у Вии красовались немецкая овчарка, корейский чиндо, бордер-колли, русская борзая, золотистый ретривер, а также ирландский красно-белый сеттер. И в некоторых он узнаёт членов общины. Образец бордер-колли ну очень похож на представителей кого-то из О'Коннеллов... Точно Шэйн, тоже окрас чёрно-белый. Та русская борзая – определённо Пелагея Винокурова. Молодая, величественная, грациозная... Но при том может постоять за себя, в любой момент готова броситься в сражение за то, что по праву принадлежит ей или её семье. В золотистом ретривере узнаётся Перси Форрестер, примерный семьянин общины. А его жена, Мэриголд, ещё и шить умеет. Форрестеров в общине уважают, но до элитного статуса им ещё далеко: всё-таки, семья неполная. А вот Коннолли, которых Сильвену напоминали ирландские красно-белые сеттеры... Очень страшно приближены к Рикелте. Недалеко и Сильвену до них!.. Осталось лишь выжить и ужиться с людьми. Кстати о Коннолли... В животных формах их детей друг от друга практически не отличить. Но Ханну... Никто не видел, кроме её родителей и братьев с сёстрами никто и не знает. А может, и они не в курсе именно по причине того, что она, всё-таки, человек? Шэйн ведь говорила об этом. Но её поведение напоминало оборотня... Слишком. Может, если уж верить младшей О'Коннелл, и Ханна – человек, то это простое переигрывание? Приёмная Коннолли постоянно дичилась, делала резкие движения, словно её ранили, либо же нервы страдают. Ну, учитывая отношение к ней в семье, тут, скорее, подходит последнее... Даже жаль её. А ведь Сильвен переживает то же самое, он не ощущает себя явной частью семьи или общины. Может быть, именно по этой же причине Ханна так таращилась на него? Завидовала. Они ведь, получается, в похожей ситуации. Оба, словно белые вороны в своих семьях, будто бы не способны никому ничего доказать. Но как только у О'Коннелла появилась возможность, у этой подозрительной рыжей просочилась зависть. Такова уж была теория Сильвена в ходе рефлексации у полки со статуэтками. Пора бы проветриться и поговорить с кем-нибудь, раздумья пробуждают желание дискуссии. Но вариант для собеседника один – Вирсавия. Может, наведаться к ней на работу? <...> Через некоторое время, О'Коннелл уже шёл по улице. Проходил рядом с кафе, размышлял о самом разном. Что ждёт его сегодня здесь, в этом чудесном городе, полном стольких интересных личностей? —О'Коннелл! – выдёргивает из раздумий голос, заставляющий обернуться. Знакомый и женский. Но это не голос Вирсавии, она не может быть здесь! Это была Джоллиотте. С чего бы ей звать его? Не похоже, чтобы рядом с ней был Август, чтобы знатно простебать... Да и сама Фуко была в униформе. Так что ей нужно? —Ты мне? – задал вопрос парень, усомнившись. Та же, подойдя ближе, задала встречный вопрос: —А кому ещё? – Джоллиотте выглядела беспокойной, выплёскивая руками, – Мне... Нужна твоя помощь! Именно твоя помощь. Неожиданно. Опять же, с чего? Почему? —Что? Зачем? —Выслушай! Дело в том, что мы с Августом договорились на встречу у кафе во время моего обеденного перерыва, но он не пришёл! Он всегда очень пунктуальный и сообщает, если не может прийти... Мы должны найти его! Гляди, – она достала брелок в форме сердца, – это он мне подарил, совсем недавно. Найдёшь его по этому? Прекрасно, сначала эти двое всеми возможными силами мешают Сильвену жить, а потом одна из них, наименее враждебная, к слову, просит его найти того парня, которому лишь бы грубо пошутить или применить грубую силу! —А с чего бы мне тебе помогать? – снова задал вопрос О'Коннелл, – Этот твой Август всегда ужасно ко мне относился. Он ведь бил меня на твоих глазах! —У Августа доброе сердце, но очень... Очень злой язык. —И руки. —И руки... Но всё же, помоги мне его найти! А я поговорю с ним, чтобы он так с тобой не обращался... Обычно, он меня слушает. Заметив, что О'Коннелл всё равно не доверяет, официантка нашла ещё один способ: —Если ты поможешь мне его найти, остальную неделю я буду кормить вас с Вирсавией за счёт заведения. А вот это уже – совершенно другой разговор! Парень выхватил из её рук брелок, сказав: —Согласен! —Славненько... Только, пожалуйста, подожди меня. Нам с Ноланом надо обговорить! Джоллиотте зашла внутрь, позвав коллегу: —Нолан! Тот же, сразу же откликнулся и подошёл к девушке: —Да? Ты что-то хотела? —Подмени меня, прошу... Я знаю, что второй перерыв – уже слишком, но я волнуюсь за Августа. Немного переговорим, и я пулей прибегу, обещаю! Я заплачу тебе! —Джолли, не стоит. Я сам всё сделаю, не переживай. Отсутствуй столько, сколько это потребуется. Я понимаю тебя. Мне не нужны деньги, у меня достаточно. Удачи тебе, передавай Шнайдеру привет! Фуко прекрасно понимала, что её друг, вероятно, будет зол на привет от Нолана, но всё же ответила: —Хорошо, спасибо! <...> Через несколько минут, из кафе уже выскочила Джоллиотте в повседневной одежде: —Сильвен, мы можем выдвигаться на поиски! Спасибо за ожидание. Блондин кивнул, после чего, пальцем указал сторону, в которую им стоит пойти. Уверенно и смело двигался Сильвен в эту сторону, а Джоллиотте за ним. <...> Шло время, они пересекли уже весь свой район, зайдя в следующий. Фуко усомнилась: —А мы точно идём туда, куда нужно? —Не сомневайся во мне! Я способен найти его... – он внезапно остановился, принюхиваясь, – ОН ЗДЕСЬ! Рядом! Мы близко! О'Коннелл рванул влево. Он точно чувствовал, что там они найдут Шнайдера. Не хотел бы он встретиться с ним, но официантка пообещала, что они поговорят насчёт поведения. Вдруг, искомый запах смешался с более неприятным. Напоминает алкоголь, а также ещё что-то... Неприятно. Нет, не неприятно... Отвратительно. Чувствуется прямо между двумя многоэтажками. В пространство между ними вход выходом и представлен, ведь впереди – тупик. Недалеко валялась бутылка. А точнее, её горло. Остальная часть снизу была невозвратимо разбита. А запах всё сильнее и сквернее. Джоллиотте ещё пытается добежать до того места, где сейчас Сильвен. Сам же "ищейка" был ошеломлён. Перед ним взяла своё место не самая лицеприятная картина. Наконец, подруга Шнайдера пришла сюда. Первое, что она застала – напуганного оборотня. Он округлил глубокие карие глаза, слегка отшагнув назад. Худые руки дрожали, роняя брелок. Брови невольно подняты в удивлении. —Сильвен? Ты в порядке? Она снова выдернула его из, верно, потока мыслей. Ответ последовал рваным, неуверенным голосом: —Н-не д-думаю... Додумавшись посмотреть вперёд, Фуко увидела ту же картину, что и её бывший одноклассник: тело. Разомлевшее и лишённое способности дышать тело. Лицо Шнайдера посинело, а на шее уродовались бордовые следы от верёвки, представленные странгуляционной бороздой, которую кровожадно раздразнили, оставив поверх царапины. На волосах оставались зелёные осколки. Кажется, царапины на борозде были сделаны чем-то таким же, если не теми же осколками бутылки. —А-Август?!.. – выпалила Джо, рванув к лучшему другу. Август был мёртв. Кто-то явно жестоко убил его. Его верная подруга ощупывала пульс, трогала лоб, пыталась разглядеть жизнь в его лице, но... Тщетно. Тело остыло. Лицо покойника было ужасно жалобным, словно молящим палача о пощаде. Никогда он не выглядел таким приклонным к кому-то так сильно, как в момент скоропостижного заката его жизни. Он почил молодым. —У НАС ЗДЕСЬ ТЕЛО! – уже жалобно кричала в телефон Джоллиотте, – ПОЖАЛУЙСТА, ПРИШЛИТЕ ВРАЧЕЙ, ПОЛИЦИЮ, ДА КОГО УГОДНО! Она тоже молила. Молила почти в том же отчаянии, что и Август во время своего конца: так, словно от этого зависит вся жизнь. Только вот, для её товарища это было чистейшей реальностью: он, несмотря на свою самоуверенность, всем телом чувствовал, что умрёт. Он знал, что не выживет. Он рвался, пытался жить, но убийца был сильнее его воли, сдавливая до конца. Сильвен же, был в шоке. Перед ним тело его врага. Август... Мёртв? Он понимал, что он правда умер и больше не потревожит его, но как-то брал ужас за это. Он не скучал за обидчиком, но было и жаль его. О'Коннелл впервые видел его таким взывающим к гуманности. Глядя на лицо покойника, перед глазами сразу же всплывала картина того, как он бьётся в предсмертной агонии и мучениях. Он рвался? Он пытался жить? В тот момент, он осознал самое ценное для себя? Он, может быть, внутри себя молился Всевышнему о том, чтобы дожить и встретиться с любимыми? Он был рад существовать до самого конца. Точно. Он был счастлив осознавать то, что он просто есть. Упиваться чужой моральной болью, которую он и спровоцировал, чтобы потом умереть от физической боли, причинённой кем-то, кого он, скорее всего, даже не заметил? А может, сразу же, как только он увидел своего палача, он и умер? Его взору не дали зацепиться о черты лица убийцы. Его воля была сдавлена бутылкой о голову, а процесс жизнедеятельности прекращён верёвкой, которой рядом не наблюдалось. Но... Рядом было то, что сбивало с причины его смерти. Нож. Может быть, это им и перекривили ту борозду, а вовсе не осколками алкогольной бутылки? Раздумья не покидали и Джоллиотте. Ей было больно видеть мёртвого друга. Хотелось взглянуть на него в последний раз перед тем, как его похоронят, но и не хотелось биться взглядом о его безжизненное лицо. Веки покойницки закрыты, рот приоткрыт, что позволяет увидеть верхний ряд зубов Шнайдера. Тот самый небольшой скол, который, будто бы был у него всегда... Он должен дышать через рот, должен! Это не может быть реальностью... Сон. Просто дурной сон. Кошмар, скорее! Но, обнимая саму себя, Джоллиотте давала себе отчёт о том, что всё это происходит по-настоящему. Было бы славно, если бы сейчас она проснулась, ринулась к телефону, дабы позвонить живому Августу и задать вопрос, как он себя чувствует... Но он здесь. Лежит. Его тело непрошено задубело. <...> Сирены отчаянно завывают, словно умирающие от чужих рук люди. Пока что ещё живые, ещё существующие, точно уверенные в том, что желают существовать и дальше... Они зовут на помощь. Так и эти сирены: взывают дать дорогу колёсам машины скорой помощи. Рядом стонет и сирена полицейской машины. Из обоих автомобилей выходят люди. Врачи бегут к телу Августа, осматривая его и ощупывая. Несколько умелых движений руками, немного особых врачебных махинаций, после чего, мужчина в форме выдаёт: —Он не выжил. После, промокнув пот со лба, сухо и несколько безразлично добавляет: —Его уже не спасти, он лежит здесь достаточное количество времени. Слёзы бегут прямо из карих глаз Джоллиотте. Руки дрожат, берёт и жестоко бьёт мандраж, который усиливался всё больше, перетекая из горячеющей головы в самое сердце. Его не спасти. —Простите, но вам лучше уйти. – заявил один из офицеров полиции, – Мы сейчас же возьмёмся за дело и в течение суток сообщим вам обо всём, что узнаем. Внезапно, к телу подскочила подозрительная девушка. В руках её был фотоаппарат, волосы покрашены. Она фотографировала мертвеца с разных сторон, притрагивалась, шарилась в своей наплечной сумке, пока её не окликнул тот же офицер: —Девушка, вы что опять делаете на месте преступления?! – желал припугнуть он, – Полиция сама со всем разберётся! Она, блеснув стёклами очков, которые поправляла, отдёрнулась. Сжав губы, она смущённо отошла от Августа, а после, и вовсе скрылась за следующим поворотом. Кажется, это была не первая её попытка определить чью-либо причину смерти. Или... Что она вообще делала? —Сколько уже можно... – офицер устало положил руку на лоб, – Прошу, не волнуйтесь. Мы со всем разберёмся. Сообщите всем близким о том, чтобы были осторожны на улицах. Это может быть не первым убийством в ближайшие дни. Близким сообщить... Сообщила бы, первым же делом, Августу. Но он не успел дожить и стал, кажется, первой жертвой. Может, был и кто-то до него? Джоллиотте давно не садилась за новости. <...> Она неторопливо пошагала по улице. Всё ещё брало чувство вины такое, будто бы это она убила его. Слёзы капали на сухой и бездушный асфальт. Нигде нет души больше. Ничего не спасёт. Она даже не попрощалась с Сильвеном, который ушёл, наверное? Он уходил, ведь полиция сказала ему то же самое, что и было сказано Джоллиотте, но та помнила это размыто. Всё теперь как в тумане, она сбита со своего привычного ритма. Не замечает даже, как заходит в кафе. Просто существует, а не живёт. Может, они с Августом мертвы оба? Только вот, он знает, что мёртв, а она лишь догадывается о своей душевной кончине. Пустует помещение для персонала. Джоллиотте аккуратно заходит туда, после чего, садясь у холодильника, обнимает колени. Всё ещё трясёт. Всё ещё горячо. Оплакивающие всхлипы доносятся из комнаты, она пыталась подавить этот звук, издаваемый её пока живым телом. Скоро придут и за ней, она-то знает. Внезапно, дверь открывается. Кажется, уже пришёл палач и по её душу. Будет плохо, будет больно. Она зажмуривает глаза и прячет голову за колени, опуская нос. Но чувствуется лишь... Прикосновение. Лёгкое, несмелое. Оно будто бы спрашивает, можно ли касаться её колена с целью завести разговор. Это была тёплая и живая рука Нолана. Он выглядел озадачено, задавая вопрос: —Джоллиотте... Что с тобой? Кареглазая, немного приподняв голову, смахивая слёзы, кратко ответила: —Я не успела. —Куда не успела? О чём ты? – не догадывался Нолан. —Август, он... Мёртв!.. Я и-искала его вместе с тем парнем, Сильвеном, н-но мы нашли его уже мё-мёртвым... – голос дрожал и срывался от всхлипов, – Я не могу поверить... Врачи сказали, что его не спасти, а-а п-полиция... Говорят, что разбер-рутся... Но мне страшно! Но уже не з-за то, что меня могут т-тронуть, а потому что... А-Август... Его больше нет со мно-о-ой!... Глаза официанта округлились, а губы разжались. Он попытался вымолвить: —Какой кошмар! Мне... Ужасно жаль, что так вышло. Прими мои соболезнования... Пойдём, я обниму тебя. Он открыл руки для объятий, на что та благополучно свалилась в них. Нолан гладил её по голове, успокаивая: —Я понимаю, каково это терять близких. Мои родители погибли в автомобильной аварии не так давно. —Оу, мне... Мне тоже ужасно ж-жаль.. Я помню тот день, т-ты говорил... —Прошу, не убивайся по этому поводу. Шнайдер не бы хотел видеть твоих слёз... Маре внезапно закончил говорить, смутившись, но, после чего, снова продолжил: —Наверное, и меня с тобой он не хотел бы видеть... Я имею ввиду то, что я обнимаю тебя, а парням обычно не нравится, когда их девушку обнимают... Другие парни. Проморгавшись, официантка подняла взгляд на Нолана: —Н-нет-нет, что ты, мы не парой были вовсе, всё хорошо... —Правда? Мне всегда казалось, что вы встречаетесь. Просто... Он всегда так сильно намекал тебе, показывал различные романтические жесты. Прошу меня простить, если я не прав. Джоллиотте, перелистывая свою память, начала осознавать: большинство действий Августа несли... Очень романтический подтекст. Цветы, стихи, смена фамилии и ещё очень и очень много самых различных его жестов свидетельствовали о его конкретно романтической любви к ней. Неужели, всё это время она не осознавала?.. Это известие удивило её. Единственное, что она выдавила, было: —А-ага... Всё хорошо. М-мы были... Друзьями. —Я же вижу, что всё не так хорошо, как ты говоришь. Тебе нужно развеяться... Не имеется желания прогуляться после работы? Тебе нужно взбодриться, я не могу наблюдать за твоим горем также, как и не может Шнайдер. Он говорил правильно. Потому, Фуко согласилась: —Д-да, славно... Погулять н-нужно. Нолан улыбнулся, обнимая её крепче. Она же, обхватывая его плечи хрупкими руками, осознавала: она не могла понять многое на протяжении долгого времени. Слишком долгого, чтобы попросту не успеть. С того света уже не будет пути обратно. Может быть, если бы она поняла намёки, и они начали бы встречаться, то она бы уберегла Августа от смерти? Если бы просто была рядом?.. <...> —...А потом, мы наткнулись на труп Августа! – эмоционально рассказывал Сильвен, – Тот, кто всю жизнь травил меня – мёртв, но мне как-то не по себе... Вирсавия слушала с изумлением. Но последующий вопрос удивил О'Коннелла не менее: —Ужас какой... А не опишешь внешний вид его трупа? —Что, прости?.. Зачем тебе? Поняв, что вопрос был явно нестандартным и несколько неуместным, Маккейн слегка сжалась, а её нос поморщился. Но она стояла на своём, надеясь на то, что ей удастся вернуть понимающий взгляд друга: —А затем, чтобы знать, умер он окончательно или стал призраком. Выкладывай! Но... Давай лучше пойдём наружу. Мы не сможем долго поговорить, у меня скоро клиент, а если он услышит твоё описание трупа... Будет немного стрёмно. —На улицу? Голубоглазая кивнула, идя с парнем на улицу. Как раз к тому месту, где он раньше спал. —Ну, кхм... – помялся О'Коннелл, – Как бы описать... На шее был след от верёвки, а на нём ещё порезы. Недалеко была бутылка от какого-то алкогольного напитка, на волосах её осколки. О, а ещё недалеко валялся нож! —Это было самоубийство? – попыталась догадаться девушка, – Была предсмертная записка или ещё что-то, что свидетельствовало бы о смерти? —Я не видел. Не пойдёшь же ты этот труп рассматривать? —Рассматривание мёртвого тела не слишком похоже на действие, согласованное с нормами морали и приличия среди людей, поэтому... Нет. Но если это было не самоубийство, то он стал призраком и будет преследовать тебя... Это проблема. —Я вспомнил! Я не думаю, что Август убил себя. У него была достаточно хорошая жизнь... —Тебе лишь могло так казаться. Всё не всегда так хорошо, как люди показывают. —Это не единственная причина! Верёвки, которой его задушили рядом не было! Значит ли это, что его убили, а потом убежали с ней? —КАК ТЫ МОГ УПУСТИТЬ ТАКУЮ ВАЖНУЮ ДЕТАЛЬ С САМОГО НАЧАЛА?! —Я вспомнил только сейчас! —О-о-ох... О-о-ох... – нервно вздыхала Вия, – Какой кошмар... —А? —Помнишь как я сказала, что быть призраком после смерти – отстой? —Да... К чему ты? —Август им стал... ТЕБЯ ПОСТИГНЕТ ЕГО ПРИЗРАК И ТЕБЯ МОГУТ МУЧИТЬ СНЫ С ЕГО УЧАСТИЕМ! А В ГОРОДЕ ЕЩЁ И ОРУДУЕТ УБИЙЦА... Она на повышенных тонах заявляла об этом всём, пока её рот не закрыл Сильвен своей ладонью, сказав: —Не думаю, что стоит так громко говорить об этом на улице... Но не волнуйся за то, что меня будут мучить кошмары! Всё будет хорошо, пустяки. —Л-ладно уж... Но... – она убавила тон, – Я ещё волнуюсь, что тебя могут убить. Ты можешь показаться убийцам лёгкой жертвой: у тебя ни паспорта, ни чего ещё... —Не загадывай смерть заранее. Мы в общине о ней вообще не задумываемся, так и ты не накручивай себя! Да и, к тому же, я за себя постоять могу. —Самоуверенно. Мне напомнить тебе о случае в лесу? —У меня, вроде бы, нет проблем с памятью... Но я могу отбиться, правда! —Я поверю тебе. Вия помрачнела, располагая свою руку на плече Сильвена. В этом мраке серьёзного выражения её лица блестали лишь глаза. Они влажнеют. —Просто... – начала она, – Если ты, всё-таки, умрёшь, я буду мстить. Жестоко. Так жестоко, что все, кто будет под подозрением познают то, как ты страдал, умирая!..— —ВИЯ! – остановил он её от пафосных речей, выражая волнение, – Ну не закапывай меня раньше времени! Поняв, что она звучала явно жестоко, она снова смутилась. Маккейн вовсе не хотела пугать и так встревоженного друга. —Прости! Я очень привязалась к тебе за последние дни, понимаешь? Я не думаю, что смогу нормально жить и смириться, если ты... Она поняла, что вновь переходит на эту тему: —Ты понял. —Понял... Так значит, что не только я здесь так быстро привязался? Ты при нашей первой встрече сказала это. —Выходит, что так... Ты скрашиваешь мою жизнь. Никто из тех, кого я встречала за всё время не был таким, какой ты. И это не только потому что ты первое нечеловеческое существо, которое я встретила среди людей! Хотя, это тоже... —Мне никто и никогда не говорил настолько приятных вещей... Вия, спасибо тебе! —Береги себя. Ты такой один. —И ты тоже! Они обняли друг друга. Теперь, оба надеялись на то, что выживут. Если будут держаться вместе – их не убьют. Или это так не работает? В любом случае, лучше держаться вместе, нежели разделяться и подвергать друг друга опасности. Ведь, как оказывается, они не могут друг без друга.