Глава 19: живая и живой

На рассвете детвора уже играет во всю: будь то догонялки или ещё что... На спинах их ранцы или портфели, но то вовсе не мешает им бегать. Но одному помешали, кажется, твёрдые шаги в кирзачах знакомого местного дядьки, живущего в большом-большом доме. —Поймал! – воскликнул один из пацанов, касаясь вставшего ладонью, – Ты водишь! Но тот лишь заинтересованно глядел на мужика. Он высокий, с шрамом на лице... И в камуфляжной куртке. И в кирзачах. И с ружьём в руках! Но, кажется, совсем без дичи... —Дядь Коль, здрасте! – узнал его доселе молчавший, – А вы что, не поймали сегодня никого? Мужчина повернулся, пытаясь не показать ни раздражения, ни смятения. Лишь поздоровался и ответил: —Доброе утро, мальчики. Нет, не поймал ничего. Мальчик, кажется, даже немного расстроился. Всегда у дяди Коли после охоты можно было увидеть зверя. Всё чаще он стал носить волков и лис, хотя всегда у него преобладали олени или кто-то явно меньше и резвее: зайцы, например. —Жалко... Ну ничего, в следующий раз обязательно поймаете! Мужчина лишь кивнул и ушёл прочь. А будет ли следующий раз? А сможет ли он... <...> Он у двери. Голову немного кружит. <...> Невен перед ним. Её усталые веки тяжело размыкаются. <...> Они на диване. Вместе. Вдвоём. Ведут беседу. Он под сильным и давящим чувством вины, она – точно под ненужными ей анорексигенами. —Коленька, ну неужели... – жена пытается подавить слёзы также, как и желание впиться в несуществующую мёртвую тушу. —Я искреннее прошу прощения. Я ничего не нашёл. —Правда?.. Никакого зверя?.. Но смутно чувствовал Николай, что зверь есть. Вот он, прямо перед Невен. Убивший почти человека... —Нет. Никого. ...Он не скажет. Никому не узнать. Тот оборотень мёртв, и смерть его не принесёт ничего, кроме как... —Я страдаю, Коленька... Страданий его родным. У него они, может, есть. Но кто-то же его родил... Чьё-то же он отродье! —Ты ела хотя бы что-то? У всех есть семья. И у Николая... Вот она – его жена, а дальше и ребёнок появится... —Д-да! Там же суп из оленины оставался... Еда-то у нас есть, я ела, но мне голодно по-другому... И убит тот оборотень был просто так. Он не будет съеден, а кровь его не будет выпита, ибо человеческая моральность покинет их, если они выпьют кровь из такого же человека, как и они. —Я тоже хочу крови, Неви. У меня тоже всё внутри сжимается... А нам потом ещё и на работу. ...Такого ли, как и они? Почему негуманной эта охота становится только лишь тогда, когда он показывает свой человеческий лик? —Мы можем перенести... Можем вместе на охоту пойти, убьём первую на наших глазах дичь и разделим кровь. Морозилки наши и без того доверху заполнены мясом. А становится ли это мясо человеческим, когда их убивают так? Такое же ли оно? —Я согласен. Без лишних колебаний. Да даже без сомнений. Но стоит понимать, что они – не люди. Они... "Они" – это кто? В эти "они" здесь попадают все. <.....> А рассвет окрашивает небо. Сильвен сидит напротив трупа. Всё ещё смотрит. Николай он... Он повёл себя как чудовище. И эти его слова всё ещё заставляют дёрнуться... Он жесток и страшен как никогда. Солнце слепит глаза. Оно слишком яркое. Яркого оттенка разливалась недавно и кровь Исаака, которая ныне затвердела. Она больше не алая. Скорее буроватая. Исаак... —Исаак! – слышится женский голос, что заставляет дрогнуть от внезапности, – Я сегодня не иду на занятия! Я свободна! – она громко зовёт, – Ну, давай, выходи! Мы с Мерл и Бируте ищем тебя! Какая-то из его подруг. Ох, как же не захочется ей узнать о том, что... —Нашла!.. – гордо говорит она, застав приятеля в положении ничком. Но её энтузиазм растворяется, когда она оглядывает ранение на его шее и большое количество крови. А после, видит и неизвестного парня, оплакивающего Исаака. —А-а-а... – прерывисто выпалила девушка с каштановыми волосами, – Н-нет... Быть не может... —Астрид?.. – глянул на неё оплакивающий, пытаясь догадаться насчёт имени. Надлом её бровей показывал, что она сбита с толку. —Откуда ты знаешь?.. И неужели, Исаак— —Он рассказывал мне о тебе. И о всех его друзьях... —Этого можно было ожидать от кого-то вроде него, но... – она начала тяжело дышать, сдерживая слёзы, но голос её ломался под давлением, – Он что... Был застрелен? —Да. Его застрелил охотник, но он успел обратиться, а потому... Она проморгалась, после чего, услышав слабые шаги, оглянулась. И судорожно потянулась к ране, закрывая её руками. Выхода нет. Они увидят... —Астрид, не надо было так спешить!.. – начала низенькая светловолосая девушка, подбежавшая сзади, – Мы с Мерл не успевали за тобой! —Тут не на что смотреть! – вскрикнула Астрид, – Я не нашла Исаака здесь!— —Исаак здесь?.. – послышался немного хриплый голос. И она показалась за спиной Астрид. Худая, смотрящая куда-то сквозь кожу своими тускло-янтарными глазами. Под её же кожей слабо виднелись кости, а в её пока не ослабшей улыбке – чёткий рельеф клыков. Но вскоре она застыла. Перестала улыбаться. Глаза стали ещё более пустыми при виде лежащего Исаака. После, из них начали катать росинки слёз. Из мелких в большие, пока она не закрыла глаза тонкими руками. Ей не хотелось смотреть. Не хотелось верить. —Мой б-брат, он... – и не смогла продолжить, ибо плач подавлял всё. Однако порой она вскрикивала. Но это были не крики наряду с плачем навзрыд... Это был болезненный и сиплый крик. Она хрипела, кашляла, держась за живот и сжимаясь так, что сквозь майку было видно горизонт рёбер. Астрид и, кажется, Бируте, сели рядом. Светловолосая посмотрела на Сильвена, заговорив: —Эй, парень. Тот наклонил голову, ожидая следующих слов подруги покойника. —Что конкретно тут случилось? Кто ты вообще такой? —Кстати, да... – поинтересовалась Астрид, параллельно прижимая к себе рыдающую Мерл, – Ты кто? —Я Сильвен. – представился он, – Мы с Исааком подружились, он помог мне найти камень, так как у меня его отобрали... А потом через некоторое время, его застрелил из ружья один вампир, и— Бируте в недоумении глянула на нового знакомого. Одним только своим взглядом она дала понять, что она недовольна. Он ли сказал что-то не так, или дело в... —Вампир? – переспросила она. —Д-да. —Тьфу. Я уверена, он не родился вампиром. Или мутация какая-то. Вот наши бы не стали так делать! —Наши?.. —Наши, наши. Я ж тоже вампир, но против других ничего не имею. Особенно против Исаака... Он... – Бируте тоже пробило на слезу, – Он был так дорог нам!.. —А помнишь, когда он нас всех познакомил?.. – подключилась и Астрид. А пока беловолосая судорожно кивала в надежде на то, что ветер смахнёт её слёзы, младшая уже начала затихать. Поняла, кажется, что слёзы сделают её больному телу лишь хуже. Пусть её и не отпускало, она стала тише. —Так не бывает... – шептала она, похрипывая, – Н-нет... Он живой... Живее всех живых... Её бледные губы дрожали, из-за чего говорить было бесполезно: её молчания желает хрип от тягостных слёз и пленяющий мандраж. —Бируте... – начала Астрид. Названная откликается, кивая, мол, зачем зовут. —Неси лопаты. – продолжила она, гладя Мерл по голове. <.....> А пара отправилась в лес. Невен пришлось одеться во что-то невзрачное, дабы её не заметили. И она станет заметна лишь в момент, когда изобилие сердечного сока будет течь с её губ. Сейчас же, силуэт Невен даже ей самой казался поблеклым. Она голодна. Но голодна не пищей, а запретной субстанцией, от которой следует воздержаться, но она не может: это её топливо, без которого она заглохнет... <...> —Коленька, стреляй в первого пропавшегося. Нам ещё на работу идти. Домой даже можно не идти: попьём здесь, чего молоть пустую солому? —Прямо с тела? – задал вопрос Николай. В его голосе всё ещё чувствовалось смятение. То ли от отсутствия сна ночью, то ли от чего ещё. Возможно, способствовала неудача на охоте, ведь по словам Николая, он никого не нашёл. —Ага. – ответила его жена, – И дело с концом. Раздался лёгкий шорох. —Оплошность. – догадался мужчина. Передвижение было почти бесшумным, а ритм сбивающимся. —Лиса. И он зазрел её мелькающий силуэт. Она к чему-то принюхивалась, фыркала. —Меня когда отец охоте учил, я лису сам подстрелить смог. – полушёпотом сказал Николай. —Тебе тогда ещё в руки Чезет упал? – жена ухмыльнулась. —Кстати, да. —И так ты с ним и не расстался, гляжу. —Этот уже новее. – мужчина гордо и ласково глянул на оружие, точно на верного товарища – Но тот у родителей дома сейчас. —А лиса эта нас, кстати, не слышит. —Видишь, у неё уха одного нет? —Вижу. —Контуженная, видать. —Стреляй. Кивнув, мужчина нацелился и выстрелил. Зверь тут же упал замертво, а Невен глянула с изумлением. Глаза её стали ещё более голодными. Она уже было собралась двигаться к телу, пока не послышался испуганный крик. Человеческий. Было похоже на голос парнишки. А после показался и он сам... Весь рыжий, лицо бледное, но в веснушках. Он глянул на тело лисы и дрожащим голосом выпалил: —Мама... Невен и Николай переглянулись. Мужчина старался сохранять холодный рассудок, а женщина смотрела со страхом и осознанием. Оглядев свои руки, она наткнулась на их дрожь. —Коля... – начала она, сглатывая, – Коля, пошли... А сколько... Ещё семей было разрушено так? —А? Они не лучше падальщиков. —Пойдём отсюда, я не могу... – она уже всхлипывала от нахлынувших чувств, – Пожалуйста... Мальчик засмотрелся на семейную пару. С подбородка капали слёзы, а весь он был поглощён явной скорбью... Но глаза его говорили одно: этим двоим здесь не место. Его взгляд судил их будто бы за все совершенные ранее убийства, разрушения семей... И Невен понимала это. Николай же, старался держать рассудок холодным. ...Или просто не чувствовал больше ничего? <.....> Светало всё жёстче. Детектив всё ещё не может отвязаться от того прихода сына комиссара... Он мог сдать их двоих. Может, её обложили бы налогами, а может, даже посадили бы... По сути, это справедливо, но ведь и смыслом её нынешнего существования является правосудие! Возможно, и для её помощницы тоже. И в начале их командной работы она думала, что лажать будет именно новая подруга, но это было ошибкой. А вот для их операции ошибками вчера могли стать две вещи: тюрьма и изъятие. Произошло, как видно, второе. Ошибка была неизбежна. Не произойдёт одно, так произойдёт другое. И неизбежно это было ровно также, как влегкую палящее солнце над головой приятельницы. Она размыкает ореховые глаза. Неспешно и будто бы желая поспать немножечко подольше. Переворачивается на живот. Лениво потягивается, после чего, кидает ленивый взгляд на сожительницу и приветствует её в новом дне: —Доброе утро, Док. Глядя на то, как она медленно встаёт на ноги, из её уст послышалось приветствие: —Доброе... Непривычное, виноватое. Рыжая оглядывает подругу с ног до головы, как-то оценивающе смотря. —Как тебе... Спалось? —Хорошо, а тебе?— —Слышала звуки ночью?!.. – протараторила Дока, однако потом для ответа на вопрос снизила темп, – Я вот, например, да, но спала хорошо! —Нет..? – протянула девушка напротив, – Что за звуки? Ханна непонимающе глядела. И взгляд её стал чуть строже, а веснушчатый нос поморщился. —Да так... Гроза. Пожав плечами, рыжая побрела оглядывать владения. Она глянула на землю. Затем на Доминику. Позже – снова на землю. И на худой конец – опять на Доминику. —А где, кстати, камень? Она увидела сразу же. Не позволила пройти этому просто так. —Ну... Надо найти оправдание!.. Или правду во всём этом... —Ханна, понимаешь ли... Нас чуть не настиг закон. Пренебрежительно сощурившись, стоявшая напротив усмехнулась: —Хрена с два, он бы нас не настиг! Мы же за правосудие! —Но мы... Кхм-кхм. – прокашлялась она, перед тем как начать, – Взяли незарегестрированное или заброшенное здание за место жительства, незаконно хранили драгоценный камень, скрывая его месторождение от правительства, не платим налоги, а как подметил сын комиссара – именно налог на богатство. —И ты клюнула на ЭТО? Я... Я поверить не могу! —Это закон! Мы, между прочим, на его стороне, мы не можем ему не подчиняться! —Обмани судьбу – тогда и повезёт... Не слышала? —Не слышала. —Иногда нужно брать от всего самое лучшее: от закона – привилегии, а наказание – отсеивать. Мы же на его стороне, он не должен нас наказывать, он должен наказывать других! —Это так не работает. —Тогда они кусают ту же руку, что их и кормит. А я-то думала, что ты можешь дать отпор... —Могу! Но не закону. Нам и так разрешили ничего не платить, просто камень забрали и всё. —Ладно... —Мысли позитивно: у нас его не заберут, он теперь в неизвестном даже нам месте. —Ну, получается, так... Всё равно нам этот камень нужен не был. Я обхожусь и без него, а ты... Ты человек. Для тебя это так, украшение. —Получается, что так. А вообще, я тут так задумалась... А где сейчас вообще находится Вирсавия? <.....> Сегодня пациентка сработала по схемам Невен, пока та была рядом с ней. Но глядеть в глаза этой санитарке – тот ещё страх. Они сталью блестали сквозь очки, а сама она выглядела очень строго. Строго так, будто бы знает, что Вирсавия в курсе обо всём. И была она на взводе. Весь день не могла держать спину ровным силуэтом, как это делает обычно, походка была слегка рваной. Да на ней даже нет привычной винной губной помады! Что-то явно не так. В пожирающем собственную белизну коридоре походка Невен также не была ровной. Она чуть ли не оступалась, но всячески пыталась держаться и не показывать. Вирсавия же, наблюдала за её движениями чётко, несмотря на то, что в голове немного мутно. Она для себя начинает свыкаться, пусть и ясно, что к боли нельзя привыкнуть, можно лишь принять её как должное. —Невен. Маккейн притронулась к высокому плечу санитарки, на что та резко обернулась. —А?! – с испугом вырвалось у женщины. Дрожь пробрала и пациентку. То ли от препарата, то ли от страха за то, что Невен может знать. Она боится... Они, должно быть, боятся друг друга. Только вот, Невен, по суждениям пациентки, боится того, что внутри Вирсавии, а сама Вирсавия напугана фактом того, что знает слишком много и невольно может творить страшное. Но пришла пора сказать... —Извини. От этого короткого, но виноватого слова Шанерина подняла строгие брови, недоумевая. —Вирсавушка, то что мне тебя прикрывать приходится – не повод для извинений. Я тебя понимаю и готова помогать. —Нет... Не в этом дело... —А в чём же? Они встали посреди пустого коридора, где никто пока не проходил и не собирался. Неодобряющая тишина и резкий холод встали поперёк горла. —Альтер эго покушалась на твою жизнь, но— —Вы – две разных персоны. Ты – прекрасный человек, а она – мерзотное порождение жестокости... Эта её идеализация всего человеческого также создавала ощущение неправильности, ибо в этом коридоре нет ни одного человека. —...Но мы не знали, что у тебя будет ребёнок! Женщина уставилась на неё. Не по-строгому, а с неким сожалением. Ей что-то вспоминалось, словно какая-то сцена... Она наполнена жестокостью. Для Вирсавии было похоже на реакцию на резкое воспоминание о том, как альтер эго метилась на различные области её беспомощного тела... А для Невен – что-то иное. Где виновата уже она и её желание следовать за мужем вопреки всему. ОНА обрекла себя на то, чтобы стать кровопийцей. ОНА пожелала преждевременной смерти другим одним лишь своим желанием быть заодно с любимым. —Так что... – не заслышав ответа, Маккейн слабо выдала, – Я не хотела. Я испытываю сильнейшее чувство вины за то, что могла нанести вред тебе и твоему ребёнку... Правда... —Нанести вред... Ребёнку... – бормотала Шанерина, вспоминая сцену в лесу, и глотая воздух, – Ты не знала. – говорила она, то ли обращаясь к подруге, то ли пытаясь успокоить себя неизгладимым прежде неведением, – Это мне стоило рассказать тебе раньше. —Я хочу, чтобы он вырос здоровым... И она, естественно, тоже желает этого своему ребёнку. —Я тоже, Вирсавушка. – тепло и любя улыбнулась Невен, – Я тоже. Но не себе самой. <.....> На месте тела теперь стоит большой камень, пред ним – луговые цветы, а вокруг всего этого действа столпились многие друзья убиенного и его больная сестра, о которой он так заботился, и чья смерть должна была наступить раньше. Один из таких друзей недавно карманным ножом выцарапал на камне слова: "Исаак Рандольф Вестерхольт" Падали в землю слёзы, хороня верного друга. И все успокаивали друг друга, и вспоминали то, каким добрым был тот, ради кого все здесь собрались. Подтягивалось всё больше различных существ к могиле, все скорбили. И пришедшие участники хора пели, и кто-то подпевал, если знал песню... Складно получалось, даже Бируте пела, но с отдышкой, так как много усилий ей потребовалось, чтобы закапывать тело. Но, благо, ещё две лопаты были в доступе: одна – Астрид, другая – Сильвену. И последний размышлял о многом. И о том, как всех смог сплотить Исаак, даже будучи мёртвым, и о том, как он помогал всем... И Сильвену. Именно после этого он и умер от зловещей пули Николая. А если бы он не пошёл туда, если бы не оказался там!.. Был бы жив. И сестра его бы сейчас так не надрывалась от слёз, провоцирующих боль... <..........> Шаги по тому же коридору, что и в тот же раз. Только вот, на этот раз её ведёт Николай. Взгляд его напряжён так, будто бы он идёт на ответственное мероприятие, но он просто ведёт её... Куда? —Николай, а куда мы идём? – задала вопрос Вирсавия, – Я уже приняла свои лекарства. Бросив на неё короткий взгляд так, словно он знает, что только что выдвинутое ею утверждение – ложь, он ответил: —В комнату для свиданий. И она резко оживилась, глаза её, прежде пустые и непонимающие, засияли от счастья. —Я встречусь с Сильвеном? Мужчина, не смотря на этот блеск в её глазах, кивнул. Дорога шла до очередной процедурной и доселе неизвестной комнаты... Как оказалось, комнаты для свиданий. <...> Уже усевшись на кресло, девушка оглядывала помещение: мягкий ковёр под ногами, кофейный столик... И напротив такое же кресло. И всё такое белое, как и всегда... Вирсавия уже начинает привыкать к этому. Внезапно, дверь открывается. Внутрь заходит Сильвен. С добрым взглядом и тёплой улыбкой. Вирсавия, приподнимаясь, идёт ближе к нему, но он делает более широкие шаги и крепко сжимает её в объятиях, приподнимая так, что её ноги больше не касаются пола, а она и не против. Разве что... Она явно стала легче, чем это было до. —Я так рад тебя видеть... – начал О'Коннелл, – Как ты себя чувствуешь? Она опустилась и уже было хотела что-то сказать, но их прервал санитар Николай, который, между прочим, стоял в комнате и неуклонно пялил каждому в душу: —Попрошу вас выслушать правила свидания. – без колебаний, словно по заданному сценарию, – Отведённое время: час, но мы имеем полное право досрочно завершить визит в случае, если пациент или посетитель представляет опасность и демонстрирует деструктивное или нетрезвое поведение, передаёт контрабанду, коей являются колющие, режущие, огнеопасные, используемые для удушения предметы, спирт и всё, где он содержится, лекарства, химикаты, еда, напитки, а также гаджеты. Всё то, что не попало под запрет может быть выдано на складе после выписки в случае, если посетитель передал это. К слову, под запрет также попадают длительные физические контакты, – он сделал акцент на этом, выпиливая взглядом обоих, – Длительные объятия, поцелуи и прочие действия подобного рода являются недопустимыми. Минимум: короткие объятия и рукопожатия. Прошу взять это во внимание. Ваша встреча контролируется представителем персонала, а также записывается камерами видеонаблюдения. Благодарю за внимание. И после такого долгого (скорее всего, заученного наизусть) заявления он ровно ушёл к двери, пристально наблюдая за парой, что явно чувствовала неловкость. Они смотрели друг на друга. Не решались ничего сказать. Всё было подавлено чужими глазами и ушами. Но, виновато оглядываясь назад, Сильвен вздохнул. Вновь посмотрел на Вирсавию. И протянул ей руку для рукопожатия. Она протянула свою ещё более бледную, чем прежде. Двое посмотрели друг на друга, улыбаясь. И даже несмотря на эту убийственную белизну, несмотря на контроль, им ещё было то, что они хотели бы сказать друг другу. Оно не испарилось, витает где-то в воздухе, рядом с ними. Но это нечто личное. Но не такое стандартное, как простое "я люблю тебя". Это была скорбь по убитому мужчиной в этой комнате товарищу, были страдания от медикаментов, был взлом, были попытки не сломиться... И желание уйти живой или живым.