Глава 20: маска

Всё женское отделение в предвкушении стоит в одной ровной линии. Осмотр для сбора статистики... Заботятся ли они в самом деле? Или это, как всегда – так, для показухи, мол, глядите, как хорошо лечим? И осознание подступало. То место, где она работает – скорее всего, с большей долей вероятности, заставит всех поверить во второй вариант исхода. Есть тут ещё одна, к кому осознание подступало даже сквозь жар и тремор – лжепациентка. Это не её место. Не её наклейка с номером палаты на плече. Она выбивается из всех, а лучше бы выбивалась из больницы. Очередь и до неё дошла. У лба бесконтактный пистолет... Может, "контактный", всё же? Всё же с дулом, с пулями... А, нет, он для измерения температуры, кажется. В голове путаница. Всё петляет, а в мозгу большая такая, зияющая и рваная дыра... —Тц... – цокнула врачиха. Цокнула так, словно прочла её мысли. И про пистолет, и про дуло, и про пули... Подумала, наверное, что придётся переводить на более серьёзные медикаменты какие-то, будто бы этих недостаточно... И на разговоры эти, мол, жить здорово и весело, живи с счастливо, никому зла не делай... —Маккейн. Ты и не сможешь. Твоё лицо больше станет похоже на маску, которую ты носишь. —Маккейн. Хочется содрать... Лицо-маску... —Маккейн! Крик оглушает и эхом бьёт по стенам и людям, особенно пробираясь под кожу и до самых костей... А губы стоит разомкнуть. Хочется откликнуться этой женщине... —Не... – с неприязнью говорит она, но говорит не то, – Стреляйте... Губы кривятся в злой улыбке. Не её губы, губы врачихи. А хотя... —Температурит. – делает умозаключение женщина. Все они здесь – в одной лодке, а Маккейн – ненужный груз. И тут варианта два: либо ослабить его, либо выбросить вовсе. Второе – негуманно, хотя где здесь гуманность, раз уж диагноз был определён неверно, а нейролептики уже прописаны, а некоторые уже совершают путешествия по её венам который день? Или уже неделю... <...> Перед зеркалом у раковины Маккейн дрожащими и ослабшими пальцами гладит по ныне горячим впадинам под глазами. Раньше их не было. Палец произвольно касается глаза. Отяжелевшая рука пытается отдёрнуться туда же, откуда и начала, только теперь в ход идёт вся ладонь в целом. Она уже не видит себя в зеркале: тяжёлые руки закрыли весь обзор, открывать не желают. Поднять их – уже подвиг. Но они могли бы соскользнуть вниз, если шею запрокинуть... Теперь скользят. Словно по приказу скользят. Но приказывает здесь явно не Вирсавия, да даже не альтер эго... Зато всё прекрасно видно... Было бы, если бы белый свет так больно не обжигал, а картинка не плыла. Шея болит и тоже тяжелеет. Хочется вскрикнуть от боли, но единственное, что она может выдавить из себя: небольшое скривление губ и притуплённое "хм", но от этого чувствуется ужасная и режущая боль. Спазм глотки и это отвратное чувство в ушах... Ею издаваемый звук режет её же саму. Девушка пытается закрыть уши, но все кости её скелета, кажется, в раз сто отяжелели. Она пытается поднять руку, однако густо-киселевый воздух не даёт конечности поддаться. Всё её тело... Ей не подчиняется. Она зовёт на помощь, но и речевой аппарат не видит в ней авторитета. И дело даже не в сильной режущей боли: все звуки просто стали глухими и почти неслышимыми, а после кое-как состроенных слов она поперхивается. Все "подруги по несчастью" разговаривают в палате... Их языки не стали мокрой глиной, а тело не бьёт тревогу при каждом издаваемом звуке... Она же – всей душой желает пронзительно вскрикнуть, дабы обратить на себя внимание, раз уж ноги остолбенели, а рука даже не может потянуться дальше... —Отпусти меня! – мысленно говорит Вирсавия. И вновь поневоле каждодневная собеседница вступает в диалог. На этот раз, не первая, как оно обычно бывает. С ней заговорили. —При всём уважении, это не я! – послышался встревоженный голос альтер эго. Её тревога была настоящей. Похожей на тревогу Вирсавии... Естественно. —А кто ещё?!.. —Я сама пытаюсь понять это! А если бы ты дала мне контролировать себя, я бы не довела до этого... А она уже понадеялась, что альтер эго разделяет её чувства целиком и полностью, однако ту всё ещё волнует контроль... —Опять ты про свой чёртов контроль... —Я п-понимаю, ты зла, но это правда сделала не я! Мне наше с тобой тело очень важно, я бы не стала так напрягать его, сама понимаешь... В её словах слышалась правда и тревога. Не было той наигранности, которая сопровождала её тон каждый новый раз. —Тогда... Что это? Лишний по её мнению дух вылетел из тела. И тело стало на грамм меньше. Не будь кости такими отяжелевшими, при подобном раскладе она бы почувствовала, что масса её тела теперь составляет этот самый грамм. Несоизмеримая лёгкость циркулировала бы по её телу, но эта скованность убила всю радость. —Наши глаза! – ужаснулся призрак альтер эго, – ...Застыли. А губы дрожат. Да даже улыбку на лицо натянуть не получается от факта того, что она получила желаемое освобождение... Да даже убежать не было возможности, альтер эго снова внутри. —Вербена? – повернулась, судя по голосу и прозвищу, Черген, – О, нет... Её тон удручал. Послышались звуки шагов двух пар ног... —Не может быть... Вербена! Ты меня слышишь? Она слышит. Но не может ничего сказать. Лишь пытается издать звуки, которые хотя бы наполовину будут похожи на одобрение. —Анемона, зови Аконит! Живо! И слышался шум, ошарашенные вздохи... А порой и страдальческий голос альтер эго. <.....> Она тихо сидела в углу и плакала. Тихо – потому что больно. Плакала – потому что ещё больнее. И лишнего внимания привлекать не хотелось. Дверь открывается. Девушка заходит в, к слову, свою комнату и протягивает тарелку супа и ложку. —Поешь, пожалуйста. – просит она, жалобно глядя на сидящую, – Понимаю, тяжело. Понимаю, больно. —...Но без этого я умру ещё быстрее?.. – догодалась временная гостья. —К сожалению. —Исаак... – она всхлипывает, держась за живот, – Он всегда так говорил. Это для меня и является мотивацией есть... Нгх... А когда он умер... Мне есть ещё больнее. Но Исаак не хотел бы, чтобы я теряла веру в жизнь... Как и всегда. Я буду жить до последнего. Она берёт ложку и зачерпывает суп. Он тёплый, как чувствуется... И вкус приятный. Это прекрасное чувство... Удовольствие от еды. —Приятного аппетита, Мерл. – по-доброму улыбнулась девушка, глядя на то, как та наконец-то ест. Аппетит в самом деле приятный. Пусть она и зачерпывает медленно и вовсе не жадно, как оно бывает при голоде, она наслаждается. Дверь вновь открылась. Туда вошёл высокий мужчина, начиная говорить: —Астрид, дорогая моя... Постоянная обитательница комнаты хмурится. —...Я несколько обеспокоен фактом того, что твоя подруга ночует у нас уже которые сутки. – поворачивается к Мерл, – Где твои родители? Мерл, не желая прекращать приём пищи, так как что-то сквозное внутри её мыслей говорило, что этот момент удовлетворения не так уж вечен, просто отрицательно помотала головой, опустив взгляд. —Нет родителей? – догадался мужчина. Внезапно, больная вздрагивает, как от удара. Чувствуется то, о чём хотелось забыть – тошнота. Но она кивает. Кивает этому мужчине. —Карл, нельзя такие вопросы задавать так прямо. – цокнула Астрид. Теперь хмурится уже Карл. —Не зови меня по имени, я твой отец. —Нет. —Что? —Не отец ты мне. Ты тот, из-за кого папа ушёл. Карл понял, что спорить бесполезно, а потому перешёл на другую тему: —Астрид, можем отойти и поговорить? —Нет. Всё что хочешь сказать – говори в присутствии Мерл. Вестерхольт сжалась. Неуютно здесь со всеми этими разговорами... Но она продолжала есть. Уже несколько чувствуя подступающую боль, она игнорирует. Разговоры прекратились. Дверь закрылась. Теперь в комнате только она одна. Астрид, видимо, всё же послушала Карла ушла на разговор с ним в другую комнату. Мерл точно не знала ситуации, весь мир будто бы исчез вокруг неё в момент, когда она наконец смогла поесть почти без боли. Через время желудок начал ныть. Его словно крепко сжимают и не спешат отпускать. Сводят будто бы к спине и крепко надавливают... ...Надавили и на дверь. В комнату ворвалась Астрид, отвечая собеседнику вслед: —А маме скажи, что я уже взрослая, мне уже давно семнадцать! Она поймёт меня. Я-то её знаю... А после закрывает дверь, не давая Карлу возразить. Теперь, она жалобно глядит на Мерл, стонущую от боли. —Мерл... – начала Астрид, – Мы съезжаем. И без того слабая рука роняет ложку. Вестерхольт негодует. —А на какие деньги?.. Обычно в домах живут за деньги... Старшая, уверенно хмыкнув, достала копилку, сказав: —Я несколько месяцев копила на новую гитару, но... Новый дом нам важнее. Нам нужен дом, где тебя будут уважать. —Н-не стоит! Я всё равно скоро— —Нет. Не смей так говорить. Ты будешь жить счастливо до последнего. Я исполню то, чего хотел Исаак. <.....> Дома есть небезопасно просто из-за чувства вины, а потому теперь каждый новый обеденный перерыв не обходится без хотя бы маленького кусочка мяса. Здесь хотя бы есть гарантия того, что это мясо от существа неразумного... ...Или нет? Рука соскользила, пока она резала куриное мясо. Это всё ещё было живое существо. Но людям нужно есть мясо, а иначе живых существ в мире будет меньше, так? А она не человек... Она вампир. Ей нужно не только есть мясо живых существ, а ещё и пить их кровь... И нужна кровь свежая. Она до последнего не хотела пить её после того случая, когда её муж убил чью-то мать... Но он заставил её, иначе она бы умерла. ...Было бы на одного вампира меньше. Но она продолжает резать. И вот, рука снова скользит, а на пальце теперь след от лезвия ножа, который она произвольно положила в карман, точно убийца, который желает скрыть орудие от тех, кто уже идёт... Её позвали: —Прошу прощения, там Вирсавии плохо! Помочь мог какой угодно санитар, но в этом случае она является единственной, кто полностью поймёт её здесь. Вирсавии нужна именно Невен. <.....> —...Прости меня. – раздаётся голос у могилы. Парень с блондинистыми волосами сел перед плитой и долго говорил что-то, пока не закончил на извинении. Всё это залицезрели Астрид и Мерл, гуляя неподалёку. Та, что постарше сразу же поприветствовала юношу: —Здравствуй, Сильвен. Он обернулся, кивая и здороваясь: —Привет. Вы что тут делаете? Девушка, подходя ближе, объяснилась: —Думаем, куда нам пойти. Нам нужен новый дом. —Знаете Энтхилл? —Я что-то слышала. А ты, Мерл? —Ну... – она задумалась, – Мы видели когда-то здание с вывеской с таким названием, вроде бы.. —Я там живу. – объяснил Сильвен. Астрид сразу же повеселела: —Ты хочешь пригласить нас жить к себе? Как мило с твоей стороны!— —Нет-нет, что вы! – он в моменте понял, что это звучало грубо, – Вернее... Я не думаю, что Вия будет рада этому. —Вия? —Моя девушка. Хотел бы я увидеть её снова поскорее... —Так вы вместе живёте, нет? —Живём. Вернее, жили бы, если бы она внезапно не оказалась в больнице. Смогу навестить её через два дня! Я так мечтаю, чтобы её поскорее выписали... <.....> Она прекрасно помнит, почему сидит в инвалидном кресле. Прекрасно понимает то, что её везёт санитарка, но не понимает двух вещей: чем она это заслужила и... Куда она едет? Но даже со всем этим она спросить не сможет. Её лицо почти стало Мореттой: эмоций не держит, звуков не издаёт. Она пытается, изо всех возможных сил пытается говорить. Ей есть что сказать. Через боль она скажет... Через боль сможет излагать мысли... —Н...Н... Нев...и... Может сказать лишь сокращённо. Планировалось сначала назвать её полное имя, потом лишь первые три буквы, а после эта "и" сама добавилась. Но нежности её словам это не добавило, однако санитарка отреагировала: —Что такое? Губы предательски подрагивают, после чего Вирсавия давится так, будто захлёбывается. Но мысль не притуплена. Температура с трудом угасла, а это значит, что она как минимум знает цену своим словам. —Ост... Ах... Останов...и-и-и... Кхе... Снова давится, и искренне желает выдавить боль лицом, но она даже моргнуть без усилий не может: глаза распахнуты и округлились. Единственное, что даёт понять её боль – это слёзы. И по причине того, что она глаз не смыкает, и по причине того, что ей плохо в целом, а изложить все свои мысли она не может, хотя чувствует всё... Как призрак. Его никто не видит, но он видит всё. Незримый взгляд в костенеющем от собственного холодного безразличия мире. Но мир не виноват. В этом нет его вины. Природа так задумала, что люди призраков не видят. И Неви глядела на её состояние со страхом, встав напротив и наклонившись ближе к пациентке. Она ведь в самом деле остановила, чтобы выслушать... И в звуках её различила слова. —Вирсавушка, говори. Слеза бельмом покрыла округлившиеся глаза. Казалось бы, реакция такая естественна, тело пытается больше зрительной информации увидеть... Но зачем это Вирсавии? Она и так слишком много видит для той, кто сказать нормально не может. —Я... Я... Кх... Свинцовая рука кое-как тянется к карману санитарки, а та и не сопротивляется. Санитарка, естественно. Рука-то будет сопротивляться до самого конца. Спустя время пальцы отдёргивают глубокий карман. Но теперь она уже чувствует, что не сможет достать предмет оттуда. А потому, просит: —Я-я... Страд... аю-ю... Кхеп!.. Пожа...луй...ст...ах... Хват... Хвать... Хвати-ит... В глазах её – неподдельное отчаяние, а на всём остальном лице – ничем неловимый ураган чувств. Она желает прекратить это. Желает... —Я вижу, что страдаешь, вижу... Я тебе помочь пытаюсь! —Мн... Мнь... Мне.. Кх... Уже нич-ег...ох... Не помо... Ж-же-ет.. —Поможет! Я сейчас осведомлю остальных, и... Невен уже начала отходить назад, но в этот момент пальцы пациентки кое-как, но проникли в её карман, а это удерживало. —Нье... Кх.. Нет..! У тебя-я... Но-ож... Ес... ть. —И? —Уб... Убей... Мен-ня... Глаза её кажутся ещё более жалобными и молящими. Только молят они о том, что противолежит пощаде. —Т-ты ж... Види... ш-шь... Я опас-сна... И даже... Кх... Если ты... Так не думаешь... Кхе-кх... Пок... Покончи-и... С мои-ми стр... Страдани-ями... Хотя бы... Она отстранилась от инвалидного кресла, ахнув от её слов. Но карман всё ещё удерживала тяжёлая рука. —Н-нет! Ты что, совсем с ума свернула?! – но от такого варианта её отрывало отсутствие температуры, – Ты будешь жить! Дрожь губ Вирсавии даже слегка начала напоминать улыбку. По крайней мере, ей так хотелось думать. Улыбку она и предполагает: —Так б-будет полез-зн-нее для... Всех... Молю... —А о Сильвене ты подумала?!.. – Невен пытается привести её в чувства хотя бы этим. —Силь... С-Сильвену скажи, ш-ш-что... Кх... Меня перевели... В другое отделение, где сидят... Опасные психи... —Зная его, он тебя и там достанет. —А зная то, что я м-мертва... Кхе... Он опустит руки... Я не х-хочу, чтоб-б он закончил как я-ах... —Вирсавушка... —Ум-моляю... Я и б-без того... Кх... Умру в мучениях. Покончи со мной... – и вновь пытается тянуться. Невен тягло вздыхает, глядя в её полные отчаяния и слёз глаза. Выхода в самом деле нет, а раз так... <.....> Два дня в Энтхилле пролетели незаметно. Астрид и Мерл неплохо устроились жить на первом этаже. И вопреки всему, Мерл хотя бы половину тарелки супа ест... Целый подвиг для неё. И сейчас её старшая сожительница вышла из квартиры, дабы купить ей что-то сладкое, но чтобы и полезным было. Фрукты какие-нибудь, соки... Порадовать хочется. И вот, выходя из квартиры, она встречает Сильвена, спешащего на выход. А ей как раз туда же. —Здаров, О'Коннелл! – приветствует она, – Ты куда? —И тебе привет! Я в больницу спешу, прости, не могу говорить! Она, усмехнувшись, лишь пожелала удачи вслед. <...> И через время Сильвен видит ту же пожилую женщину у стойки, вновь с брошюркой, как и в первый раз, когда они встретились. —Здравствуйте! – привлекает её внимание он, на что та поднимает взгляд, – Я записан на встречу с Вирсавией Маккейн, можно бейджик? —Не получится. Её в другое отделение перевели.