Часть 2 «Между клятвой и долгом»

«Иногда течение выносит к твоим ногам не раковину, а целую вселенную. Всё, что от тебя требуется — не пройти мимо, пока прилив не смыл следы» На следующий день мир упрямо пытался вернуться в привычные берега. Солнце встало, меткайинцы рыбачили, Тсирея болтала без умолку за завтраком. Но для Нетейама всё было окрашено в новые тона. Он ловил себя на том, что ищет в толпе янтарный отблеск женских глаз, прислушивается, не звучит ли в общем гаме её мелодичный голос. И когда отец положил ему руку на плечо, жестом приглашая отойти, Нетейам понял — «спокойно» не будет.  — Поговорить надо, — сказал Джейк, и в его глазах читалась не ярость, а та самая тяжелая, оценивающая забота, которая всегда предшествовала самым трудным разговорам. Они шли вдоль кромки воды, в стороне от проснувшейся деревни. Шум прибоя заменял здесь тишину, но для Нетейама он звучал как набат. — Ты вчера чуть не прожёг взглядом эту девушку — Ши’ан, — голос Джейка был низким, беззвучным для посторонних, но для Нетейама каждое его слово резало слух. — Это было… неловко. Прости, — выдавил Нетейам, глядя на свои следы, которые тут же смывала набегающая волна. — «Неловко» — это когда споткнулся и упал лицом в грязь. А у тебя, сын, был вид человека, которого ударили по голове чем-то тяжелым. Что случилось? Вопрос повис в воздухе, солёном и свежем. Нетейам молчал, чувствуя, как клятва, данная Ши’ан, смыкается у него в горле в тиски. Он не мог сказать. Но и солгать отцу было равносильно предательству самого себя. — Я… я думал, что узнал её, — начал он осторожно, выбирая слова на самом краю правды. — Мне показалось… — Показалось? — Джейк остановился, и его взгляд стал пронзительным. — Нетейам. Мы на чужой земле по воле Эйвы и по милости Меткаины. Невеста сына их вождя — не та, с кем стоит связываться. Это дипломатия. Один неверный взгляд может быть истолкован как оскорбление. Или как вызов. — Я знаю, — глухо ответил Нетейам. — Это не было вызовом. Это было… замешательство. Больше не повторится. Он надеялся, что на этом всё закончится. Но отец не двигался, изучая его с тем пристальным, аналитическим вниманием, которое видело дальше слов. Бывший морпех как никак.  — Со мной так не разговаривают, Нетейам, — произнёс Джейк тихо, но так, что каждый слог резал глубже самого острого клинка. — Я видел тебя в бою. Видел, как ты погиб, защищая семью. Ты не тот, кого сбивает с ног просто красивое лицо. Что-то было. Или… есть. Говори. Пока это не вылилось во что-то, с чем я не смогу помочь. В груди у Нетейама что-то оборвалось. Давление правды, доверия и страшной тайны грозило разорвать его изнутри. Он посмотрел на отца и увидел в его глазах не гнев вождя, а тревогу отца, который чувствует, как его сын ускользает в какую-то пропасть. — Я не могу, — вырвалось у Нетейама, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я дал слово. Не ей… то есть, не только. Я просто не могу тебе это объяснить. Поверь мне. Это не угроза для нас. Это мое. Мое дело.  Последние слова прозвучали почти как мольба. Он стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как предаёт всё, чему учил его отец: доверию, чести клана, тому, что у Салли нет секретов друг от друга. Но клятва, данная в сумерках у моря, была сильнее. Она была той самой вещью, которая принадлежала только им двоим.  Джейк долго смотрел на него, и его лицо постепенно менялось. Острая тревога медленно уступала место тяжёлой, усталой понимании. Он видел не бунт и не глупость. Он видел взросление — мучительное, неловкое и упрямое. — Ладно, — наконец выдохнул он, и это слово стоило ему очевидного усилия. — Твоё. Пока оно твоё. Но, Нетейам… мы не дома. Все очень хрупко, — он шагнул вперёд и положил руку ему на затыток, старый, крепкий отцовский жест. — Если это «твоё» начнёт тянуть тебя под воду, ты закричишь. Сразу. Потому что тонуть в одиночку — не храбрость. Это своего рода эгоизм. А будущий вождь не имеет права на эгоизм. Ясно? Нетейам кивнул, он знал — отцу все это не нравилось. Знал, что тот не станет рушить чужие решения. Не станет лезть в политику Тоновари и Таррамоном.  — Иди, — сказал Джейк, отпуская его. — И будь осторожен. Нетейам кивнул ещё раз и пошёл прочь, оставляя на песке цепочку одиноких следов. Разговор окончился не победой и не поражением, а тяжёлым, хрупким перемирием. Отец отступил, но граница была проведена. Тайна осталась его, но теперь она была под надзором. И когда он снова увидел вдали смеющуюся Ши’ан в компании Ао’нунга и других, он понял, что игра не просто усложнилась. Она теперь шла на два фронта: с одной стороны — её тайна и её предупреждение, с другой — доверие отца, которое он только что поставил на кон. И где-то посередине, между этими двумя полюсами, билось его собственное сердце, которое уже не принадлежало целиком ни ему, ни его клану.                                        *** Тишина в Маруи была иного свойства — не как на берегу, где её заполнял шум океана. Здесь она была плотной, тяжёлой, как вода на большой глубине. Ши’ан сидела, скрестив ноги, и чувствовала, как каждое биение её сердца отдаётся в этой тишине упрёком. Она провела ночь не в мечтах о лесном принце, а в холодном, ясном анализе. Он узнал. Дал клятву. Но выдержит ли? — Ты молчишь дольше обычного, дочь, — Голос Таррамона прозвучал негромко. Он не смотрел на неё, занятый чисткой ритуального ножа, но всё его внимание было подобно сети, наброшенной на неё. — Размышляю об отливе, отец. В этот раз он будет особенно сильным, — ответила Ши’ан, её голос прозвучал ровно, как отполированная волнами галька. — Не об отливе. — Отец положил нож. Звук металла о дерево прозвучал неожиданно громко. — О взглядах, которые сеют смуту.  Ши’ан не двигалась, но её плечи чуть напряглись. Отец поднялся. Его осанка, обычно расслабленная и мощная, была теперь собранной и натянутой, как тетива лука.  — Тот мальчишка. Сын Джейка Салли. Весь вчерашний вечер твой дух метался, как птица в шторм. В прочем это заметил не только я. Тоновари заметил твой взгляд. И что он был направлен не на его сына и друга детства, а на чужака. Ао’нунг тоже видел. Твой взгляд задерживался дольше, чем того требует простая вежливость. Ты поставила под сомнение не просто приличия, ты задела честь будущего вождя Меткайны. Нашего союзника. Таррамон наконец поднял на неё взгляд. Его глаза, цвета тёмной бухты, видели не просто дочь, а звено в цепи, скрепляющей народы. — Объясни. Но помни: сейчас я спрашиваю не как отец, а как вождь. А соль океана отравит того, кто лжет вождю.  Это был не вопрос. Это был приказ. И Ши'ан поняла, что никакие полуправды здесь не пройдут. Ей нужно было дать факт, который успокоит вождя, даже если разорвет сердце дочери. — Между нами не было контакта. Я увидела его впервые, — начала она, глядя прямо перед собой, как на смотре. — Его реакция… она была не ко мне. Возможно он видел в моих чертах кого-то другого. Призрак из своего прошлого, может быть. Это было замешательство чужака, потерявшегося в чужих водах. Не более того. А мне было просто интересно.  Она сделала паузу, вкладывая в голос всю убедительность, на которую была способна. — Но я признаю свою ошибку. Я позволила случится этому недоразумению . Я забылась. Прости. Таррамон молчал, вглядываясь в неё. Тишина сгущалась. — «Забылась», — наконец повторил он, и в его голосе не было гнева, а лишь усталая тяжесть веков. — У тебя нет права «забываться», Ши’ан. Твоё тело, твой взгляд, твоя улыбка — всё это принадлежит народу. Ты — будущее Меткайина. Брак с Ао’нунгом — это не формальность. Это стена, которую мы строим против бурь будущего. Это гарантия.  — Ао’нунг — как брат, — парировала Ши’ан, медленно поднимаясь и подходя к столу. Она взяла в руки ветку сушёных водорослей, будто изучая её узор. Жест давал время и создавал барьер. — А чужака… интересно изучать. Разве не для этого мы здесь? Чтобы учиться? — Учиться — да. Терять бдительность — нет. Он подошёл к ней так близко, что она видела каждую морщину на его лице, каждую каплю заботы и суровой решимости в его глазах. — Ты будешь скалой, Ши’ан. Не просто недвижимой — непоколебимой. Ты не проявишь к нему ни капли интереса. Ни намека на то, что его смятение тебя волнует. Твой путь предопределен. Твоё сердце должно биться в ритме прибоя Меткайны, а не в такт странным снам чужеземца. Ты поняла меня? Ты не должна позволить ему волновать тебя. Никак. Никогда.  Знал бы он, что ее сердце уже давно бьётся в такт с лесным чужеземцем. Бьётся с того самого для, когда она его спасла. Ши’ан сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Это была не игра. Это был приговор. Ей приказывали не просто наблюдать, а убить в себе саму возможность откликнуться. Она медленно выдохнула, опустив голову не в знак покорности, а в знак принятия долга. Девушка вышла на свежий воздух. Лицо её было спокойным и пустым, но внутри рушился целый мир. Нетейам заинтересовал, сильно. Она думала о нем, смотрела, ловила каждое движение. Он был полной противоположностью Ао’нунга. Спокойных, тихий, рассудительный и мягкий. Тот, кто привык решать все словами, чьи слова имеют вес.  А теперь ей предстояло смотреть в те самые глаза, в которых уже была её вселенная, и делать вид, что видит лишь пустоту. Они были связаны — она это знала. Но теперь эта связь стала цепью, приковывающей её к долгу. Любой её взгляд, любое биение сердца в его сторону становилось бы предательством всего своего народа.