Часть 7

      Солнечный свет слепит невыспавшиеся глаза. Ирина уверенно ведёт машину, сосредоточившись на дороге, Андрей молча смотрит в окно на мелькающие поля - тишину нарушает только гул мотора и тихая музыка из радио.       – В Ростове сильный отдел по экономическим преступлениям? Ты с ними раньше пересекалась? - вдруг изрекает Высоков после долгого молчания.       Вопрос задан нейтрально, как коллега коллеге.       – Я не просто пересекалась, я была одной из них, ещё стажёром. Помню, мы тогда дело по хищению бюджетных средств на ремонте школ раскрыли, — в её голосе прорывается лёгкая, почти ностальгическая нотка. — Месили грязь по подвалам, искали списанную технику... Тогда ещё старые архивы были, бумажные. Всё в пыли…       – Звучит... фундаментально. Не то, что сейчас, всё в цифре. Чувствуется вес.       – Вес в виде радикулита у половины отдела, - усмехается Шумская. - Но да.., — она замолкает, и её лицо на секунду смягчается, — было чувство, что ты копаешься в чём-то настоящем. Не в битах и байтах.       Она сама удивлена, что заговорила об этом, потому что вообще редко распространялась о прошлом. Андрей, подмечая её настроение, осторожно продолжает:       – А почему тогда ушла в уголовное дело? Экономика же... чище, что ли.       – Наскучило, - Ирины пальцы чуть сильнее сжали руль. - Иски, договоры, счета... Всё виртуальное. А там.., — она делает неопределённый жест рукой, — там всегда живые люди. Или мёртвые. Либо ты нашёл убийцу, либо нет. Всё просто.       – Не сказал бы, что в нынешних делах всё просто.       – Конечно, не просто, но не банально, понимаешь? Воры и взяточники хитрые, строят сложные схемы, и в этом есть какая-то неправда, потому что на самом деле они так или иначе хотят денег. А в уголовке всё наоборот - есть труп, как результат, а вот что именно послужило мотивом к преступлению и кто убийца, надо еще понять. Обратная перспектива.       Она говорит это с той же прямотой, с которой ведёт машину — уверенно, без лишних сантиментов. Но в её словах слышна усталость от сложностей и лицемерия, с которыми она столкнулась в прошлом.       – Значит, сбежала от распутывания сложных схем с предсказуемым результатом? - усмехается Высоков.       – Не сбежала - повысили, - Шумская бросает на него короткий взгляд, делает паузу и добавляет тише, почти про себя: — А, может, и сбежала.       Она не уточняет от чего, но в машине повисает невысказанное понимание, что речь не только о работе.       Андрей больше не задаёт вопросов. Он получил ответ. Её прошлое в Ростове было связано не только с пыльными архивами цепочками цифр, но и с чем-то ещё, что заставило её уехать.       Они едут дальше в тишине, но теперь это не неловкое молчание, а тихое, общее понимание какой-то грусти, которую оба предпочитают не трогать.       – А почему ты выбрал именно клиническую психологию? - через некоторое время спрашивает в ответ Шумская.       Вопрос повисает в воздухе, нарушая лёгкое гипнотическое состояние от мелькания дороги. Андрей медленно поворачивает голову от окна к ней, как будто возвращаясь из далёких мыслей. На его лице — не удивление, а лёгкая задумчивость, будто он давно ждал этого вопроса, но не знал, когда прозвучит ответ.       – Потому что это была... попытка навести порядок, — он говорит медленно, подбирая слова. — Внутри. И снаружи.       Андрей смотрит на Ирин профиль, очерченный солнцем, на сосредоточенные глаза, устремлённые на дорогу.       – В детстве я был очень неудобным ребёнком. Для всех. Для родителей, учителей, — в его голосе звучит не боль, а констатация факта. — Я не понимал простых вещей. Почему люди говорят одно, а думают другое. Почему улыбаются, когда им больно. Почему делают вид, что всё хорошо, когда всё... нехорошо. Это казалось мне нарушением логики. Сломанным кодом.       Ира молча слушает, лишь чуть прибавив скорость.       – А потом я обнаружил, что есть целая наука, которая как раз пытается этот код... починить. Объяснить, почему он ломается. И я подумал.., — он делает небольшую паузу, — если я пойму, как ломаются другие, может быть, я пойму, что сломалось во мне. Или, по крайней мере, научусь с этим жить без постоянного чувства, что я с другой планеты.       Он не говорит это с жалостью к себе. Скорее, с холодным, научным любопытством к самому себе как к объекту исследования.       – И что? Помогло? Нашёл свои "поломки"? - спрашивает Шумская, не отрывая взгляда от дороги.       – Нашёл, - усмехается Высоков. - Целый склад. Но оказалось, что понимать теорию "поломок" и "чинить" себя — это немного разные вещи, — он смотрит на свои руки. — Я научился диагностировать, научился видеть паттерны, причины, последствия. Но... это как быть картографом, который идеально чертит карты местности, однако так и ходит по ней спотыкаясь. Знание и принятие "поломок" - не равно исцелению.       Он замолкает, и в салоне повисает тишина, наполненная неожиданной откровенностью.       – А потом я понял, что помогать другим составлять их “карты” - это хоть какая-то компенсация. Возможно, их “карты” окажутся проще. И, может быть, помогая им, я однажды найду короткий путь и для себя.       Он говорит это так просто и так беззащитно, что Ирина на секунду отрывает взгляд от дороги и смотрит на него. Она видит не психолога, не загадочного интеллектуала, а того самого “неудобного ребёнка”, который так и не смог до конца расшифровать правила мира.       – А этот твой… "склад поломок"… мешает работе? Или помогает? - спрашивает Шумская, не скрывая своего интереса.       – Он причина работы, Ир, - Андрей вновь смотрит на её профиль, очерченный лучами солнца. - Без него я бы, наверное, стал бухгалтером или программистом. И был бы гораздо счастливее, — он позволяет себе лёгкую, кривую улыбку. — Но гораздо менее... полезен для тебя в данный момент.       Она фыркает, и напряжение спадает. Ира внезапно понимает, что дорога сделала своё дело: “эффект случайного попутчика” сработал и Высоков позволил ей, холодному, даже жесткому следователю, увидеть щель в своей броне.       Некоторое время они молчали, но тишина между ними стала другой. Более плотной, более доверительной. Они будто стали союзниками, которые увидели дыры в “крепостной стене” друг у друга и решили пока не тыкать в них пальцами.       – Но почему именно клиническая психология? Это ведь общение с преступниками, маньяками…       Вопрос Ирины, точный и резкий, как выстрел, на секунду оглушает привычный шум дороги. Андрей замирает, его взгляд становится острым, будто он нащупал болевую точку — но не её, а свою собственную.       – Потому что они честные, — он произносит это тихо, но с какой-то странным воодушевлением. — Маньяк, насильник, психопат - они не прячут свою "поломку" за социальными условностями. Они носят её на рукаве. Их "код" может быть ужасающим, но он последователен. В нём есть своя чудовищная логика.       Андрей поворачивается к ней, и в его глазах читается не отстранённость учёного, а почти болезненная искренность.       – Обычные люди врут. Себе и другим. Сегодня они любят, завтра ненавидят. Обещают и не делают. Говорят “всё хорошо”, а у них внутри — война. Это хаос. А там.., — он делает легкий жест рукой, словно указывая на невидимую аудиторию своих пациентов, — там есть система. Ужасная, но система. И её можно изучать. Можно понять правила. Можно предсказать развитие.       Ирина молчит, впечатлённая этой внезапной, новой для неё мыслью. Она никогда не думала о преступниках как о честных людях.       – Клиническая психология - это медицина. Ты имеешь дело с болезнью в её чистом, обострённом виде. Без прикрас, без лжи. Ты видишь самую суть того, как может сломаться человеческая душа, — доктор замолкает, и его голос снова становится тише, уставшим.       Он смотрит в окно, и его отражение на стекле кажется призрачным.       – А ещё.., — он добавляет уже почти шёпотом, — с ними проще. Они не ждут, что ты будешь делать вид, что всё в порядке. Они знают, что с ними что-то не так. И это освобождает от необходимости притворяться.       В салоне повисает тяжёлое молчание. Ирина понимает, что только что заглянула в самую бездну его мотивов. Он не стал психологом, чтобы помогать людям. Он стал им, чтобы найти хоть какой-то смысл в хаосе человеческих отношений. И нашёл его среди тех, кого общество считает чудовищами.       – Страшноватый способ наводить порядок в своей голове, - после долгой паузы голос Шумской звучит неожиданно мягко.       – Эффективный, — поправляет Высоков и замолкает, а потом добавляет: — И, в конечном счёте, менее болезненный. Лучше изучать чужое безумие, чем постоянно натыкаться на своё.       Больше они не говорят ни слова до самого Ростова.       Машина Ирины медленно плывёт в утреннем потоке по Большой Садовой. Огни витрин отражаются в лужах после недавнего дождя. Андрей молча смотрит в окно, погружённый в свои мысли.       Внезапно Шумская сбрасывает скорость и почти незаметно кивает головой в сторону тенистого сквера с облезлой бронзовой скульптурой:       – Вот в том скверике я первый раз попробовала алкоголь. Не пиво, а настоящее вино из пластикового стаканчика, - её голос звучит непривычно тепло, почти мечтательно. - Сидели на той самой скамейке с подружкой из института и решали, как будем менять мир, — Ира тихо усмехается. — Мир так и не поменяли.       Андрей поворачивается к ней, слегка удивлённый, не ожидая таких воспоминаний.       Она проезжает ещё немного и указывает на невзрачное кафе с зелёным навесом.       – А здесь был мой “офис”. Так мы его называли. После лекций приходила сюда с конспектами, брала самый дешёвый кофе и сидела до закрытия, готовясь к экзаменам. Официантки меня уже знали и приносили кофе даже тогда, когда я его не заказывала, — в её голосе слышна лёгкая ностальгия, почему-то смешанная с горечью.       Машина поворачивает на более широкий проспект.       – О, смотри! - вдруг оживилась Шумская. - А вот здесь.., — она указывает на массивное здание из красного кирпича с колоннами, — тут у нас был самый жуткий и самый любимый преподаватель по криминалистике. Старик Сухов. Он мог завалить на экзамене одним взглядом. Но именно он сказал мне: “Шумская, из вас выйдет толк. У вас нюх на ложь”, — она замолкает, и её лицо на мгновение становится грустным. — Я потом, после моего последнего ростовского дела с крабами... хотела ему позвонить, сказать, что меня повысили. Но так и не позвонила. Теперь уже поздно.       Ирина говорит это не для жалости - она просто констатирует факт, глядя на уплывающее здание своего института. Андрей молча слушает и не задаёт вопросов, не комментирует. Он просто позволяет ей вести его по карте своего прошлого, которое вдруг ожило и стало осязаемым за стёклами автомобиля.       Высоков сейчас видит не строгого следователя, а молодую, амбициозную девушку с папкой конспектов, бегущую на лекцию. Девушку, которая верила, что можно всё изменить, и которая ещё не знала, сколько раз ей придётся падать и подниматься.       – Ладно, хватит воспоминаний, - вдруг отрезает Шумская и ее голос вновь становится деловым. - Следующий поворот направо...       Но несколько секунд тишины в машине говорят громче слов. Она позволила Андрею заглянуть в дверцу, за которой хранилась не просто биография, а часть её души. И он принял это молчанием, которое было красноречивее любых расспросов.