Часть 24

      – Ирина Анатольевна, у Антона родился гениальный план, как найти убийцу, - встретила её у кабинета Олеся.       – Что за план? - сдвинула брови Шумская, припоминая слова доктора о сливе информации и с подозрением смотря на Мальцева.       “А ведь между ним и Олесей тоже мог бы быть роман, если бы Мальцев понял, что вторую половину надо искать среди своих”, – подумалось вдруг Ирине, и она тут же одернула себя. Чёртов доктор, совсем запудрил ей мозг своим романом… Вернее, их романом.. Вернее… Чёртов доктор!       – А что если мы кинем “утку”, что узнали, что убитый Белов вел дневник, в котором подробно описывал всё, что происходило на фабрике? - смущаясь предложил парень.       – И что это нам даст? - пожала плечами Ирина, но внутри зашевелился червячок подозрения.       – А это нам даст возможность отследить, как изменится поведение двух главных свидетелей по делу о двойном убийстве, - ответил за оперативника входящий в кабинет Высоков.       Ирина перевела на него взгляд, и доктор неосознанно поправил свой галстук и запахнул пиджак. Видимо, это была его часть конспирации после “страсти” в допросной…       – То есть, вы хотите сказать, что мы намеренно сливаем ложную информацию в прессу, воспользовавшись прошлыми связями Мальцева.., - она специально сделала паузу.       – Ирина Анатольевна, ну, может быть, хватит?! - возмутился Антон. - Это была ошибка, я её признал, и больше такого не повторится.       – Ну почему же, Антон, сейчас твои отношения с Ветровой как нельзя кстати.., - Ирина провела пальцем по губам. - Ты сообщаешь Алине "секретную" оперативную информацию, она тут же растрезвонивает об этом на весь город, и настоящий убийца начинает суетиться.       – Я бы не хотел.., - начинает было Мальцев.       – Об этом ты мог подумать раньше, когда выдвигал свою гениальную идею, - прерывает его Ирина. - Это приказ.       – Вас понял, - понуро соглашается молодой человек и выходит вместе с Мятлевой из кабинета.       – Как думаешь, это опять Мальцев? - спрашивает Шумская у Высокова, когда дверь за ними закрылась. – Улику, между прочим, тоже нашёл он, и сейчас как-то очень сочувствовал Анне...       – Не знаю... Одно дело – сливать информацию, и совсем другое – подтасовывать улики.., - пожимает плечами тот. - Но идея, действительно, хорошая. Мы таким образом сможем спровоцировать настоящего убийцу. Как вы говорите, “взять на живца”...       Шумская почему-то при этом на секунду замирает, но потом расслабляется и добавляет:       – Главное, что этого “живца” не будет на самом деле.       Алина Ветрова была слишком увлечена построением карьеры журналиста, чтобы усомниться в словах своего хоть и бывшего, но всё еще страдающего по ней - как ей казалось - парня. Ведь они расстались-то только из-за того, что великая и ужасная Шумская его прищучила в отместку за то, что Алина опубликовала свой репортаж об участии в расследовании клинического психолога. Правда, она для красочности заголовка не побрезговала “жёлтой” темой, написав, что между следователем и консультантом роман… Но они ведь, действительно, интересно смотрелись рядом: рассеянный и задумчивый Высоков и вечно “железная”, но в этот момент расчувствовавшаяся Ирина, обрабатывающая незначительные царапины на руке коллеги. Ах, как это мило!.. И как это подняло охваты Алининого блога!       Словом, та самая “утка” об обнаружении дневника технолога злополучной кондитерской фабрики была принята читателями “на ура”.       В тот же день, что Ветрова опубликовала свой “уникальный” материал, на фабрике Захаровой был произведен обыск, в ходе которого было обнаружено… ничего. Ничего не было обнаружено, о чем и сообщила Шумская в официальном интервью. А это значит…       – Ты думаешь, что убийца клюнул и сам начнет искать? - с надеждой и безысходностью одновременно спросила Ирина у доктора.       – Я не думаю, что мы ошиблись в таланте Ветровой. Новость за короткое время облетела все городские паблики, затем ты дала развернутую официальную версию развития событий, которая, - как ты только что убедилась, - транслировалась по всем местным телеканалам, - Андрей выключил телевизор в своей гостиной и придвинул к Шумской кофе.       – Да но не факт, что убийца отслеживает телевидение и интернет, - возразила Ира, делая успокаивающий глоток горячего напитка.       – Ему важно знать, куда двигается следствие. Я уверен, что он очень тщательно следит за ходом расследования, - тоже отпивая кофе, отметил Андрей.       – Которого как будто бы и нет, - тихо заметила Ирина.       – Как и нашего романа, - парировал Высоков. - Однако Ветровой удалось раздуть из одной ничего не значащей фотографии целую сенсацию, о которой меня постоянно спрашивают студенты.       – И что ты им отвечаешь? - затаив дыхание, спросила Шумская.       – Я говорю, что совместная работа с таким блестящим профессионалом, как ты, чей ум отточен как лезвие, вызывает выброс дофамина, сравнимый с фазой влюблённости. Но без токсичных побочных эффектов.       – Умно, - заключила Ира, вновь возвращаясь к кофе и чувствуя, как от этих слов доктора по спине разливается тёплая, приятная волна.       – Расслабься, нам остаётся только ждать.       Ночь опустилась на Приморск внезапно, как и во всех южных городах. Только что последние всполохи заливали окрестности нежным, розовым светом, и вдруг моментально наступила темнота.       – Гудяев с места наблюдения сообщил, что объект вышел из дома, сел в такси и движется в сторону фабрики, - разрушая гармонию тьмы в гостиной Высокова доложил Корешков по телефону. - Я на месте. Жду указаний.       – Будь рядом с кабинетом Белова, - последовали те самые указания голосом Шумской. - Группа захвата наготове в нижнем цехе.       Андрей измерял шагами помещение в кабинете Ирины. Она сорвалась внезапно, не допив кофе, бросив на ходу резкое “жди сам”.       Что он должен был ждать? Где он должен был ждать? У себя дома, как накануне, когда она пришла после секса с Болтневым? И что значило это “жди сам”? Просто “жди”, “жди результатов операции” или “жди меня”? Конкретно её, Иру? Доктор сам запутался в своих же размышлениях, поэтому не придумал ничего лучше, чем поехать в СК и ждать чего бы то ни было там.       Темнота фабричного цеха была густой и липкой. Где-то в ней затаились спецназовцы. Шум собственного сердца в ушах Ирины заглушал всё. Секунды тянулись как минуты, минуты превращались в часы.       Но в эту самую секунду, минуту, отделяющую стрелку от часа ночи, на самом гребне адреналина, в голове Шумской вспыхнула навязчивая, неконтролируемая мысль, как будто пробившаяся сквозь километры ночного города: “Главное, чтобы он сейчас ждал. Не лез никуда. Не поехал за мной. Просто ждал”.       Она резко встряхнула головой, сгоняя образ его обнаженного, измученного тела в гараже Анжелики Ким. Не сейчас… “Жди сам”.       Два слова. Минимальный набор данных для анализа. Но контекст... Контекст был перегружен до отказа. Она говорила это уже выходя, голос приглушён шумом одеваемого пиджака. Не приказ начальника. Не просьба коллеги. Это было... инструкция по выживанию. Для него.       “Жди”.       Не действуй. Не вмешивайся. Останови свой вечный двигатель анализа. Дай профессионалам делать свою работу. Ей — делать её работу.       “Сам”.       Вот это — удар ниже пояса. Не то самое “мы”, окутанное призрачной "возможностью". Не “вместе”. “Сам”.       Справляйся со своей частью — со своей тревогой, со своими невысказанными вопросами, со своим желанием быть там, где её пуля может найти цель раньше, чем её взгляд найдёт преступника. Справляйся сам. Потому что она не может сейчас быть твоим психоаналитиком. Потому что её ресурс — вся на нуле. Потому что это и есть цена близости к ней: в решающий момент ты остаёшься один на один с демонами (а, может, ангелами?), которых она в тебе разбудила.       Андрей провёл рукой по лицу, чувствуя на ладони щетину и усталость. Его ум, лишённый внешних данных, начал прокручивать архив их личных “дел”.       Дело №1: Ночь после Болтнева. Она пришла, от неё пахло чужим, а в голове была догадка об убийце. Он вёл себя как ревнивый идиот, а она... она выдала ему чистую, незамутнённую правду. И он принял её. Потому что это был алгоритм: “факт — анализ — вывод”. Но где в этом алгоритме место для её мокрых волос, для капли на плече, скользящей к груди? Для этого прыжка сердца, когда она сказала “возможность”?       Дело №2: Вечерний кофе и разговор о “романе”. Он сравнил работу с ней с влюблённостью. И это была не метафора для студентов. Это была диагностическая гипотеза, которую он выдвинул самому себе. Симптомы совпадали: навязчивые мысли о субъекте, повышенный уровень дофамина при взаимодействии, иррациональная тревога за его безопасность, раздражение при появлении конкурентов... Диагноз: патологическая привязанность. Рекомендация: дистанцироваться. Исполнение: нулевое.       “Расслабься, нам остаётся только ждать”, — сказал он ей тогда. Ирония в том, что “расслабиться” — единственная вещь, которую его психика делать не умела. А “ждать” стало теперь его основным занятием в эту ночь       Высоков взглянул на Ирино кресло. Пустое. В нём не было её, но было её отсутствие, которое стало для него осязаемым, как присутствие. Это и есть хаос. Не крики, не кровь, не опасность. Это — тишина, наполненная смыслом, который он не может расшифровать. Та самая “возможность”, которая висит в воздухе и ждёт, упадёт ли она в пропасть или прорастёт во что-то живое.       “Жди сам”.       А что, если это был не упрёк, а... доверие? Не “справляйся сам”, а “я доверяю тебе справиться с этим — с ожиданием меня, пока я не вернусь”? Что, если за этими словами стояла не холодность, а страшная, непривычная и для Иры тоже надежда, что Андрей выдержит? Что не сломается, не полезет за ней, не совершит глупость из-за того самого их “романа”, которого нет?       От этой мысли ему стало одновременно легче и в тысячу раз страшнее. Потому что если это так, то его роль уже определена. Он — тыл. Точка опоры. Тот, кто ждёт. Молча. Без анализа. Просто присутствует в её жизни как константа в уравнении, полном переменных с её-то работой.       Высоков сел в кресло Шумской. Запретный жест. Пахло Ириными духами и бумагой. Он закрыл глаза и позволил себе на секунду то, что никогда не позволял — не думать. Не анализировать. Не раскладывать по полочкам. Просто сидеть в тишине её пространства и ждать. Как она сказала.       И в этой немыслимой, противоестественной для него тишине внутри родилась одна-единственная, кристально ясная мысль, лишённая всякого анализа: "Вернись. Просто вернись. А там... посмотрим”.       Но эта мысль вызвала новую волну вопросов к себе: почему именно сейчас он хочет, чтобы Ира вернулась? В этой конкретной операции нет особой опасности, Шумская там не одна - с ней оперативники, СОБР…       Но это и был его ответ на её “жди сам”. Не анализ. Не диагноз. Обещание. Себе. И ей. Потому что теперь, как он сам признался совсем недавно, - “у меня есть ты”. И эта фраза как будто бы была в триста раз интимнее, чем если бы он признался Ире в любви. У него в жизни, может быть, впервые появился такой человек, который безболезненно занял место на его, Андрея, территории.       Высоков открыл глаза. Часы показывали, что прошло всего двадцать минут. Впереди была ещё долгая ночь. Но теперь у него была задача. Не расследование. Не профилирование. Задача была проще и сложнее всего на свете. Ждать.