Часть 5

Василиса Громова знала Костю Тихонова задолго до того, как они заговорили. Она сидела у окна в классе, всегда на одном и том же месте. У неё всё всегда было правильно: почерк ровный и красивый; форма чистая и выглаженная; ответы у доски всегда чёткие, даже слишком. Да и косы всегда лежали ровно, будто их укладывали по линейке. А он сидел дальше. Не на последней парте, но и не перед учителем, будто чуть в стороне. Часто он словно витал в раздумьях и иногда вопросы учителя заставали его врасплох, но, в целом, он был очень умным мальчиком. Иногда он смеялся, общаясь с остальными мальчишками из класса, иногда дрался, защищая кого-то от хулиганов из старших классов. Иногда просто смотрел в окно так, будто видел там что-то своё. Она не знала, почему он ей понравился. Просто знала — он тот самый. С первого дня, как её семья переехала в этот посёлок. С одного взгляда, брошенного украдкой во время её первого дня в школе. В её груди всё сильнее и сильнее нарастало что-то тёплое и приятное, на переменах и когда она возвращалась домой с уроков в её голове почти всегда вертелся его образ: мягкие черты лица, выразительный проницательный взгляд и приятный голос. Она никогда не смотрела на него в лоб, будто боялась, что если он заметит её взгляд, что-то сломается. Или кто-то может заметить это и рассказать кому-то. Карина Петрова сидела с ней за одной партой и всё это видела. А когда подруга провожала её домой, по глазам было видно, что мысли Громовой где-то за пределами этой лесной дорожки. — Ты опять на него пялишься, — однажды прошептала она, прикрывая рот ладонью. — Нет, — так же тихо ответила Василиса, даже не повернув головы. — Врёшь. Он тебе нравится, у тебя щёки как две помидорины! Василиса сжала край юбки пальцами и отвела взгляд в сторону подруги. Та хитро улыбнулась и медленно кивнула. — Не говори глупостей, — сказала она ровно, — и не вздумай… ничего никому говорить. Карина тяжело вздохнула. Девочкам трудно давались такие вещи, их всегда учили, что не они должны делать первый шаг. — Да что такого? Он нормальный, приятный, учится хорошо и общается со всеми вежливо. — Не надо, — перебила Василиса, — пожалуйста. Карина знала, что дальше давить бесполезно. Родители Василисы были людьми строгими и правильными. Отец — безэмоциональный мужчина с особыми взглядами на семейные ценностм, директор крупного завода. А мюмать — женщина с холодной улыбкой и требованями, которые очень тяжело соблюдать, артистка и часто бывает на гастролях. У них было всё: деньги, положение, уважение. И для дочери — чёткие планы её настоящего и будущего. В них для Громовой не было выбора. Четвёрок быть не должно. Дружить — только с «приличными». Любые дурные слухи — позор. Посёлок их семью за это и не полюбил. Слишком «правильные», слишком чужие для таких простых людей вокруг. И Василиса это чувствовала, поэтому держалась тихо, вежливо, покладисто, но в одиночку. Карина была исключением. Единственной, кого родители терпели, потому что семья Петровых была вполне хорошей в их глазах. Поэтому Василиса и смотрела со стороны, с безопасного расстояния. Как смотрят на что-то важное, но запретное. Иногда ей казалось, что он чувствует её взгляд, что оборачивается чуть чаще, чем нужно. Но каждый раз, когда их взгляды почти встречались, она тут же опускала глаза. После уроков она часто видела его родителей. Те приходили за ним вместе — отец в обычной куртке, мать в простом пальто, иногда с усталым, но тёплым взглядом. Они разговаривали с учителями без заискивания, без важности, а с Костей как обычные родители, без требований и отчитываний за помятую рубашку или ослабленный галстук. Её родители тоже это видели и качали головой, замечая взгляд дочери в сторону мальчишки. — Вот они, — как-то негромко сказала мать, задержав взгляд. — Да уж, — хмыкнул отец, — не перестаю удивляться вкусам дочери. — Мать у него дома сидит, — добавила она, — вместо того чтобы работать. А я по городам таскаюсь и концерты даю без передыху. Сомневаюсь, что этот мальчик сможет добиться чего-то нашего уровня. Василиса молчала. Всегда молчала в такие моменты. Но внутри что-то неприятно сжималось — будто Костю обсуждали не как человека, а как неправильную вещь. Как источник выгоды или неприятностей. Она смотрела ему вслед, когда он уходил с родителями, и думала, что у них, по крайней мере, вместо денег и достатка, есть любовь и понимание. В один из дней, когда мать Громовой была в отьезде, а отец задерживался по производственной необходимости, Василиса провожала Карину к её дому. Лес начинался сразу за последними участками — узкая тропинка, знакомая с детства. Там они могли обсуждать что угодно, быть самими собой, некому было их осудить. Кроме, разве что, лесных зверей. — Мама записала тебя в школьный театр? Не удивлена, она хочет, наверное, чтобы ты пошла по её стопам, — не очень весело отозвалась Петрова. — Ага, чтобы вышла замуж за какого-то директора, завела ребёнка и так продолжалось бы из поколения в поколение… — Василиса подняла взгляд вверх, на серое небо. Осень медленно сменялась на зиму, становилось холоднее, но золотые листья всё ещё опадали с деревьев. — А ты бы хотела выйти замуж за Костю? — Карина сдавленно усмехнулась и слегка толкнула подругу в бок. Та раскраснелась и пихнула её в ответ, роняя в кучу листьев. — Ничего такого я не хочу! Он просто… — она заметила недовольный взгляд Петровой и то, как она хитро ухмыльнулась. — Он просто постоянно вертится у тебя в голове. А ещё я видела, как ты наблюдала за ним, пока он играл на гитаре в музыкальном кружке! — она показала подруге язык и кинула кипу листьев ей в лицо. Половина из них застряла в волосах Василисы и та охнула от неожиданности. — Вот я тебе сейчас! — она отставила ранец в сторону и хотела, было, сама но, что-то вокруг них изменилось. На тропинке стоял человек. Он был в маске, в которой угадывались черты Козла. Он молча смотрел в их сторону, не приближался и не делал резких движений. — Лес сегодня красивый, — сказал он издалека таким странным, слегка дрожащим голосом. Тон был спокойный, почти мягкий, будто он собирался рассказывать им сказку на ночь. Карина напряглась и ощутила что-то странное, исходящее от этого незнакомца. Она никогда не боялась взрослых, так как этого человека сейчас, и дело было даже не в маске, что скрывала его лицо. — Пойдём, — прошептала она Василисе и девочка подалась в сторону подруги, — незачем нам тут торчать. — Подождите, — сказал он, и в голосе не было приказа, скорее нотки обиды и просьба. Он поднял странную свирель, которую всё это время держал в руках, к своему рту и заиграл. Неизвестная им, диковатая, но приятная мелодия будто заполнила весь лес, впиталась в ветер. Между деревьев будто вспыхнули огоньки, словно большие светлячки. Они медленно кружились, исчезая и появляясь снова в каком-то притягательном ритме. Унылый сереющий лес вокруг преобразился до неузнаваемости: деревья стали более живыми, листья не падали, а кружились, как будто они перепутали себя со снежинками. Рядом с Козлом промелькнуло две маленькие тени, которые зашушукались и их голоса с ветром долетели до девочек. «Она подходит, точно подходит,» — послышалось Громовой. Обе девочки, словно околдованные стояли в лесу и смотрели на происходящее, а Карина и вовсе забыла про чувство опасности. Оно исчезло без следа, забылось за мгновение. — Это что… фокусы? — с восторгом спросила Карина. Человек в маске наклонился, будто поднял что-то с земли, и бросил им под ноги — маленькую игрушечную фигурку лисицы. Затем ещё одну, но уже зайца. А потом перед их ногами оказались конфеты, аккуратно завернутые, пахнущие чем-то тёплым и сладким. Карамель, шоколадные, ириски, вафельные… им не было конца. — Лес любит тех, кто умеет смотреть, — сказал он, — и тех, кому тесно среди людей. Он говорил это обеим, но смотрел прямо на Василису, она будто кожей чувствовала это. — Тебе тяжело, — произнёс он не напрямую, будто просто констатировал факт, — но ты — хорошая девочка. Тебе не дают быть собой, я видел это из своей чащи. Василиса почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Мы ведь… не должны Вам ничего за… — начала Карина. — Конечно, нет, — мотнул он головой, — вы ничего не должны, берите сколько хотите, дети. И, когда в следующий раз будете проходить этой тропинкой, не стесняйтесь, подходите. Лес принимает всех своих. Светлячки погасли, а конфеты и игрушки остались. — Подумай, Лисичка, — тихо сказал он и сделал шаг назад, растворяясь между деревьями. Карина взяла лишь одну большую шоколадную конфету из этой кучи, а Василиса подняла лишь фигурку лисы, обернувшись затем на то место, где стоял человек в маске. Медленно, будто осознавая, что сейчас произошло, они пошли дальше. Лес стал вокруг вновь становился всё тем же блеклым, ветер не нёс с собой музыку свирели, а листья так же падали вниз. Карина прижимала к груди конфету с фигуркой, будто боялась, что они исчезнут и пытаясь понять, что только что произошло. — Странный он, — прошептала она, — но… мне кажется, это лесной дух! Бабушка говорила мне, что в лесу обитает Леший, который защищает тех, кто потерялся, помогает найти дорогу… Она рассказывала и рассказывала, а в голове Василисы крутился уже не Костя, а странный человек в маске Козла. Его пристальный взгляд и мелодия свирели, до сих пор игравшая в её ушах. — Да, — тихо и коротко ответила Василиса. Но внутри у неё было ощущение, будто кто-то впервые увидел её настоящую. Кто-то, кроме Карины, заметил то, что ей тяжело, пускай даже и Леший. Если, конечно, это всё не какой-то сон лили другое видение. Однако, фигурка Лисы, что осталась с ней даже после того, как та вернулась домой, говорила о реальности произошедшего. Так Лиса сделала свой первый моральный шаг. Она ощутила сомнение и желание свободы.